Охота босса на строптивую

Охота босса на строптивую

Анна Шилд

Ада Огнева

Глава 1

Папка финансового аудита врезалась в полированную поверхность стола с таким звуком, будто в закрытом помещении выстрелили из крупнокалиберного карабина.

Тяжелая телячья кожа скользнула по двенадцатиметровой плите черного гранита Nero Marquina, сшибла хрустальный бокал и замерла у локтя вице-президента по строительству. Вода хлынула на бумаги темной лужей, но пожилой строитель даже не шелохнулся — только глубже втянул голову в плечи, уставившись в сложенные замком пальцы.

Следом на мокрый камень шлепнулся утренний выпуск газеты «Ведомости». На первой полосе, прямо под строгим логотипом издания, жирным черным шрифтом полыхал заголовок:

«"Ханский Холдинг" замораживает флагманский кластер "Монблан": перенос сроков на полгода, дефекты фундамента и кассовый разрыв в четыре миллиарда».

В зале заседаний на сорок девятом этаже башни «Ханский Плаза» повисла мертвая тишина. За панорамным бронированным остеклением шелестела сырая сентябрьская морось, стирающая в серую кашу силуэты соседних высоток Сити. Двенадцать директоров департаментов сидели неподвижно, боясь сделать лишний вдох. В воздухе, охлажденном климат-контролем до девятнадцати градусов, пахло липким страхом и надвигающейся казнью.

Потому что у торца стола на ногах стоял сам Кирилл Владимирович Ханский.

Он снял пиджак. Темно-серый камвольный жилет туго обтягивал разворот тяжелых, тренированных плеч и широкую грудную клетку. Белоснежная сорочка была расстегнута на две верхние пуговицы, открывая бронзовую, тронутую южным загаром кожу мощной шеи. Ханский не кричал. За десять лет управления многомиллиардной девелоперской империей он ни разу не повысил голос на подчиненных — ему не требовалось орать, чтобы ломать людей об колено.

Его баритон звучал негромко, густо, с бархатной хрипотцой, от которой в висках пульсировало тупое давление:

— Семьдесят миллионов рублей.

Ханский медленно провел ладонью по гранитным желвакам трехдневной щетины на квадратной челюсти. Его обсидиановые, непроницаемо-черные глаза скользнули по замершим топам, как прицел снайперской винтовки:

— Ровно столько наш холдинг перечислил за эксклюзивный медиа-пакет сопровождения старта продаж «Монблана». И сегодня с начала утренних торгов котировки наших облигаций рушатся на четыре с половиной процента. Потому что какой-то криворукий идиот слил в печать сырой драфт со служебными записками двухмесячной давности.

Ханский уперся кулаками в полированный гранит, нависая над столом. Мышцы на его мощных предплечьях вздулись под тонкой тканью сорочки:

— Я жду фамилию. Имя человека, который подписал этот релиз в печать.

За столом никто не шевельнулся. Финдиректор Селезнев судорожно протирал очки шелковым платком, боясь поднять глаза.

И тут со своего места вальяжно, с демонстративной неторопливостью подался вперед первый вице-президент Вадим Коршунов. В безупречно посаженном темно-синем костюме от Brioni, с шелковым платком в нагрудном кармане и тяжелыми золотыми часами на холеном запястье, он выглядел единственным человеком, кого не парализовала аура генерального. На его губах играла тонкая ядовитая усмешка.

— Кирилл Владимирович, — мягко, с деланным сожалением заговорил Коршунов, крутя между пальцами массивную золотую ручку Montblanc. — Ситуация действительно катастрофическая. Я поднял логи корпоративной почты еще в семь утра. Утечка произошла не из дирекции строительства. И не от финансистов.

Коршунов выдержал театральную паузу и повернул холеное лицо к дальнему концу стола — туда, где за приставными креслами сидела рабочая группа департамента внешних коммуникаций:

— Виновник — сектор внешних связей и PR. Возглавляемый Полиной Сергеевной Романовой.

В дальнем ряду раздался сдавленный всхлип. Девятнадцатилетняя ассистентка Катя, сидевшая по правую руку от Полины, сжалась в комок и спрятала лицо в ладонях. Рядом с ней побледнела Лера, комкая в пальцах пластиковый бейдж.

Коршунов продолжал вбивать гвозди:

— Полина Сергеевна лично курировала вычитку драфта. Однако вчера вечером проявила недопустимую халатность. Не проверив кадастровые правки и обновленный график нулевого цикла, она отправила сырой файл редактору «Ведомостей» прямо перед закрытием полосы. Результат — на первой полосе. Репутационный ущерб холдинга исчисляется десятками миллионов. Приказ об увольнении Романовой по статье за неоднократное грубое нарушение и разглашение конфиденциальных сведений уже готов. Ее ассистенток мы также рассчитаем до конца дня без выходного пособия. Документы требуют только вашей резолюции, Кирилл Владимирович.

Тишина в зале стала осязаемой, как толща ледяной воды. Все взгляды скрестились на Полине.

Она сидела в самом конце стола, прямая, как натянутая струна. Строгий серый костюм-двойка сидел на ней безупречно, подчеркивая тонкую талию и хрупкие, но гордо расправленные плечи. Белая шелковая блузка с высоким воротником была застегнута под самое горло, оттеняя матовую бледность кожи. Темно-каштановые волосы с медным отливом были уложены в строгий узел на затылке, открывая изящную шею, на которой с бешеной частотой билась тонкая синяя жилка.

Полина встретила взгляд Коршунова. Под столом Катя вцепилась в край ее жакета. Полина накрыла пальцы стажерки ладонью, разжала их и придвинула к себе планшет. Пусть теперь попробует повторить обвинение, глядя на письмо.

Металлические ножки кресла со скрежетом вспороли тишину. Полина резко поднялась во весь свой рост. Сто семьдесят два сантиметра природной грации плюс тонкие шпильки — она стояла перед советом директоров, готовая принять бой против всего мира.

— Вадим Николаевич, — Полина повернула к нему планшет с открытым письмом; Коршунов перестал крутить ручку. — Свой приказ об увольнении вы можете свернуть в трубочку и лично скормить офисному шредеру. Вместе с вашим лживым отчетом.

Коршунов поперхнулся воздухом. Его холеное лицо моментально пошло багровыми пятнами:

— Романова! Вы забываетесь! Сядьте на место и замолчите!

— Я не сяду, — отрезала Полина, не повышая тона, но вбивая каждое слово намертво. — И затыкать мне рот вы не имеете права. Мои девочки трое суток не выходили из офиса, вычищая ваш собственный управленческий бардак. И вы прекрасно знаете, кто на самом деле отправил файл в редакцию.

Полина коснулась экрана планшета и резким взмахом пальца смахнула документ на центральный дублирующий проектор зала. На огромной стеклянной панели вспыхнул скриншот письма, которое утром переслал ей редактор вместе с вопросом: почему руководство запретило правки пиар-службы?

— Время отправки — ноль часов сорок пять минут ночи. Почтовый адрес отправителя — личный ящик вице-президента Коршунова. Текст письма: «Срочно в номер, эксклюзив от руководства, верстать без изменений и правок пиар-службы». Вы лично переслали старый черновик, потому что хотели повесить на себя лавры перед Ханским! А когда поняли, что сели в лужу с кадастровыми номерами второй очереди, решили прикрыться двумя девчонками-стажерками и повесить на нас служебную халатность?!

В зале заседаний воцарился паралич. Селезнев едва не выронил очки. Никто за всю историю холдинга не смел так разговаривать с первым вице-президентом в присутствии Ханского.

Коршунов вскочил, опрокинув свой блокнот:

— Это подделка! Кирилл, ты позволишь этой соплячке…

— Заткнись, Вадим, — ледяной рокот Ханского оборвал зама, как удар топора.

Кирилл медленно оторвал кулаки от гранита и выпрямился.

Его лицо застыло базальтовой маской. Обсидиановые глаза сузились, превратившись в две узкие щели, из которых сочилась первобытная тьма. Он не смотрел на Коршунова. Его взгляд был намертво прикован к Полине Романовой.

Ханский медленно двинулся вдоль стола. Шаг за шагом. Глухой, тяжелый стук подошв его оксфордов отдавался в висках Полины ударами набата. Он обогнул угол стола и остановился прямо перед ней.

Расстояние между ними сократилось до тридцати сантиметров. Полина запрокинула голову. Рост Ханского — метр девяносто, косая сажень в плечах, тяжелая челюсть, жесткая темная щетина. Он заслонил собой свет панорамного окна, потолочных спотов, весь окружающий мир.

От него пахло опасностью: швейцарским табаком, горьким сицилийским бергамотом, жженым черным перцем и раскаленным мужским телом. Этот запах ударил ей в ноздри, заставляя внутренности сжаться в тугой, пульсирующий узел.

Кирилл чуть наклонился к ней. В глубине его черных зрачков плясали огни охотничьего азарта:

— Ты хоть понимаешь, что ты сейчас сделала, Романова? — его баритон опустился почти до шепота, но этот шепот оставил на ее коже волну ледяных мурашек. — Ты только что публично поставила под сомнение мою вертикаль власти. Ты посмела лаять на совет директоров.

Полина почувствовала, как пересохло во рту, но стальной стержень внутри нее не согнулся ни на миллиметр. Она расправила плечи, глядя прямо в черную бездну его глаз:

— Я не лаю, Кирилл Владимирович. Я констатирую факты. А если генеральный директор строит свою вертикаль на трусливых доносах фаворитов и готов растоптать людей, которые за него пашут сутками, — грош цена такой вертикали.

В зале кто-то судорожно сглотнул. Воздух между их лицами наэлектризовался так, что, казалось, посыплются синие искры.

Челюсти Ханского сжались с глухим хрустом. Желваки на его щеках заходили ходуном. Его взгляд медленно скользнул по ее лицу — по изгибу тонких бровей, по приоткрытым, дрожащим от ярости губам, по пульсирующей венке на белой шее. В глубине его хищного взора ледяное бешенство внезапно окрасилось тяжелым, густым, собственническим интересом.

— Ты вылетишь из профессии, Романова, — медленно, раздельно произнес он, обжигая ее щеку своим горячим дыханием. — Твое резюме внесут в черный список каждого холдинга и рекламного агентства в стране. Тебя не возьмут даже перекладывать бумажки в архиве на окраине Твери. Ты будешь умолять меня о рекомендации.

Полина усмехнулась — горько, дерзко, прямо ему в лицо:

— Зато я останусь с чистыми руками и чистой совестью, Кирилл Владимирович. Мое заявление об уходе по собственному желанию будет лежать в приемной через двадцать минут. Рассчитайте меня и моих сотрудниц до конца рабочего дня. И мы навсегда забудем о существовании друг друга.

Ханский замер. Ни одна женщина в его жизни — от дочерей министров до подиумных топ-моделей — не смела смотреть на него с таким вызовом и презрением. Все они искали его взгляда, стелились шелком ради его внимания или его чековой книжки. А эта девчонка стояла перед ним с высоко поднятым подбородком, готовая сгореть дотла, но не опустить голову.

В груди Кирилла зверь расправил когти. Он резко выпрямился и бросил залу ледяной приказ:

— Все вон. Заседание окончено.

Директора вскочили с мест, спеша покинуть переговорную.

Ханский развернулся к выходу, но у самых дверей бросил Полине через плечо — тяжело, властно, не терпя возражений:

— Никаких заявлений ты подавать не будешь, Романова. Ты остаешься на сорок девятом этаже до моего личного распоряжения. Попробуешь выйти из башни — служба безопасности заблокирует турникеты. Сиди и жди. Я еще с тобой не закончил.

Глава 2

Тяжелая позолоченная гильотина отсекла кончик кубинской сигары с сухим, безжалостным щелчком, похожим на звук взводимого курка.

В полумраке курительной комнаты закрытого клуба «Монтекристо» на Знаменке царила глухая тишина. Стены из мореного кавказского дуба поглощали звуки столицы. Сквозь темно-бордовый бархат штор едва пробивался серый свет дождливого дня, уступая теплому янтарному сиянию низких ламп с зелеными абажурами. Пахло кожей диванов Chesterfield, старым каминным пеплом, дорогим дубовым бурбоном и густым табачным дымом.

Кирилл Ханский сидел в глубоком кожаном кресле, вытянув длинные ноги. Пиджак был небрежно брошен на спинку дивана, жилет расстегнут, а тонкая белая ткань сорочки на широкой груди натянулась от размеренного дыхания. Чиркнула длинная кедровая лучина. Кирилл поднес язычок пламени к срезу сигары Partagas Serie D No. 4, неспешно поворачивая ее кончиками пальцев, пока темно-коричневый скрученный лист не затлел ровным вишневым кольцом.

Первая затяжка. Плотное сизое облако поднялось к кессонному потолку.

Напротив него, за столиком из черного мрамора, расположился Вадим Коршунов. В его пальцах тихо позвякивал тяжелый хрустальный рокс, в котором янтарная волна бурбона Woodford Reserve омывала кубики льда. На лице Коршунова блуждала тонкая, едкая улыбка человека, точно знающего, куда ударить больнее.

— Ты ведь понимаешь, Кирилл, как это выглядело со стороны? — протянул Вадим, сделав глоток. — В зале сидели двенадцать ключевых топов. Люди, которые распоряжаются миллиардными бюджетами и дрожат от одного твоего взгляда. И прямо перед ними девчонка из пиар-отдела вытерла об тебя ноги. Прилюдно. С оттяжкой.

Челюсти Ханского сжались, перемалывая дым. Взгляд обсидиановых глаз стал тяжелым, как свинцовая дробь:

— Она защищала своих стажерок, — глухо бросил Кирилл. — И вскрыла твой собственный провал, Вадим. Ты отправил сырой драфт в редакцию с личного ящика в полночь. Думал, я не проверю логи сервера?

Коршунов поморщился, но даже не смутился:

— Ой, брось. Да, я хотел ускорить публикацию, ошибся с таблицей — с кем не бывает? Но дело не во мне, Кирилл. Дело в ней. Ты видел ее глаза? Она ведь даже не испугалась, когда ты подошел вплотную. Ни на полшага не отступила. Стояла, вздернув подбородок, как гребаная Жанна д’Арк на костре. Красивая, зараза. Эти зеленые глаза, талия, которую можно обхватить ладонями, кошачья грация… Но ледяная до одури. Из породы идейных недотрог. Она на дух не переносит таких, как мы. Для нее мужчина с деньгами — априори враг и грязь под каблуком. Ты привык, что бабы вроде Стеллы Варламовой заглядывают тебе в рот и прыгают в твою постель по первому щелчку за колье от Graff. А Романова на твои миллиарды плюнет и разотрет.

Ханский медленно выпустил струю дыма прямо в лицо своему заместителю:

— У каждого человека есть уязвимость, Вадим. И у каждого есть цена. Ее гордость — это просто фасад. Достаточно надавить на правильную точку — и замок рассыплется в прах.

— Не у нее, — с вызовом парировал Коршунов, подаваясь вперед. Его глаза загорелись азартным огнем. — Я знаю таких женщин. Она скорее пойдет работать официанткой или уедет в провинцию за копейки, чем позволит тебе прикоснуться к ней пальцем. Ты для нее — чудовище. Она тебя презирает, Кирилл. Ты не затащишь Полину Романову в свою постель даже за год.

Слова вице-президента хлестнули по обнаженному мужскому эго Ханского, как сыромятный кнут.

Внутри Кирилла вскипела темная, горячая волна. Всю свою жизнь он брал то, что хотел. Никто и никогда не смел говорить Кириллу Ханскому слово «нет». Женщины сдавались ему без боя, плененные его силой, богатством и харизмой. А воспоминание о том, как Полина стояла перед ним сегодня утром — хрупкая, яростная, с пылающими изумрудными глазами и пульсирующей венкой на мраморной шее — обожгло его изнутри.

Ее запах: тонкий аромат белой фрезии, горького цитруса и чистого тела, пробивавшийся сквозь духоту переговорной.

Ханский опустил сигару в хрустальную пепельницу, взял свой тумблер и одним глотком осушил бурбон:

— Год? — голос Кирилла опустился до низкого, вибрирующего рокота. — Ты плохо меня знаешь, Вадим. Мне не нужен год.

— Да неужели? И сколько же тебе нужно, великий охотник? Три месяца? Полгода?

— Ровно тридцать календарных дней, — отчеканил Ханский. Каждое его слово падало в тишину, как тяжелая гиря. — Ровно через месяц, день в день, Полина Романова будет жить в моем пентхаусе на пятьдесят четвертом этаже. Она будет делить со мной постель. И сделает это абсолютно добровольно. Сама придет ко мне в руки.

Коршунов замер, ошарашенно уставившись на шефа:

— Ты бредишь, Кирилл. Месяц?! На недотрогу, которая при всем совете послала тебя к черту?! Ты сошел с ума от мании величия.

— Спорим? — коротко бросил Ханский, глядя на него в упор.

Коршунов медленно поставил бокал на мрамор:

— На что спорим? На бутылку твоего коллекционного Macallan?

— На твой пакет в двадцать пять процентов в марине «Акватория», — безжалостно отрезал Кирилл.

Коршунов поперхнулся воздухом:

— Что?! Двадцать пять процентов нового яхтенного кластера в Имеретинке?! Это двадцать миллионов евро рыночной стоимости!

— Ты же утверждаешь, что я проиграю, — хищно усмехнулся Ханский, обнажая ровные зубы. — Чего ты боишься, если Романова из кремня? С моей стороны — миллион долларов наличными на твой счет. Плюс мой новый катер Riva Rivamare, который придет с верфи через две недели. Он стоит еще полтора миллиона. Ставка принята, Вадим? Или ты только языком чесать горазд?

Лицо Коршунова дернулось. В его глазах вспыхнул сумасшедший блеск. Заполучить миллион долларов кэшем и роскошную Riva — куш, от которого невозможно отказаться.

— Принята, черт тебя дери, — хрипло выдохнул Вадим. — Но с условием: никакого физического насилия. Женщина должна прийти к тебе сама, по доброй воле. Никаких препаратов и запертых подвалов.

— Я никогда не брал женщин силой, — презрительно скривил губы Ханский. — Они всегда просят добавки сами.

Коршунов достал из кармана массивную ручку Montblanc из черной смолы с золотым пером. На столике не было бумаги, кроме стопки тяжелых тисненых тканевых салфеток клуба с золотым гербом «Монтекристо». Вадим усмехнулся, расправил салфетку ладонью и размашистым почерком вывел условия:

«ПАРИ: ОХОТА НА СТРОПТИВУЮ. Стороны соглашения: К. В. Ханский и В. Н. Коршунов. Срок действия: 30 календарных дней (с вечера 22 сентября до вечера 22 октября). Предмет пари: Добровольное согласие Полины Сергеевны Романовой на совместное проживание в апартаментах К. В. Ханского и вступление с ним в близкие романтические и интимные отношения. Ставки сторон: — К. В. Ханский ставит 1 000 000 (один миллион) долларов США наличными и моторную яхту Riva Rivamare. — В. Н. Коршунов ставит 25% (двадцать пять процентов) доли участия в ООО "Марина Акватория". Условие: Согласие объекта пари должно быть получено без применения прямого физического насилия или фармакологических средств».

Коршунов поставил жирную роспись и протянул ручку Кириллу:

— Твой ход, охотник. Подпиши свой приговор.

Ханский взял ручку. Его пальцы были абсолютно твердыми. Он скользнул взглядом по строчкам на белой ткани и размашисто поставил фирменную подпись, напоминающую удар клинка. Чернила мгновенно впитались в хлопковую ткань.

Кирилл взял салфетку, аккуратно сложил ее вчетверо и спрятал во внутренний карман пиджака — прямо к левой стороне груди, у самого сердца.

— Время пошло, Вадим, — произнес Ханский, поднимаясь из кресла. Рост в метр девяносто снова превратил комнату в тесную клетку. — Заказывай столик в Сочи на двадцать второе число. Будешь оформлять передачу доли.

Коршунов захохотал, опрокидывая остатки бурбона:

— Посмотрим, Кирилл! Ох, посмотрим, как ты запоешь через неделю, когда эта недотрога швырнет тебе твой миллион прямо в морду!

Ханский не ответил. Он накинул пиджак на широкие плечи и вышел из курительной. На столике остался телефон Коршунова: тот остановил запись спора и отправил копию Кириллу. Чтобы победитель потом не переиначил условия.

Его лицо было непроницаемым, но в глубине зрачков полыхал хищный огонь. Игра началась. И он уже знал, какой рычаг повернет первым, чтобы запереть эту гордую птицу в золотую клетку.

Глава 3

Часы на настенной панели над зоной ресепшен бесшумно перещелкнули цифры: 21:14.

На сорок девятом этаже башни «Ханский Плаза» царил полумрак. Основной свет давно погасили, и гигантский open-space департамента коммуникаций казался вымершим стеклянным лабиринтом. Десятки пустых столов, черные мониторы и бесконечные ряды панорамных окон, за которыми в сырой тьме пульсировала огнями ночная Москва. Дождь хлестал по стеклу сотнями косых струй, размывая огни Кутузовского проспекта в светящиеся реки.

Полина стояла у своего стола, чувствуя, как от усталости и нервного истощения гудят ноги.

Она провела в этом стеклянном склепе почти одиннадцать часов. Блокада была абсолютной: в два часа дня, когда она попыталась спуститься на первый этаж с заявлением об уходе, турникеты на проходной ответили противным красным зуммером. Старший смены охраны даже не моргнул: «Полина Сергеевна, распоряжение генерального директора. Ваш пропуск временно ограничен в праве выхода из здания до завершения служебного аудита». В отделе кадров пожилая начальница лишь развела руками, пряча глаза: «Деточка, я без визы Кирилла Владимировича даже справку для бассейна не подпишу. Жди его решения».

Полина вздохнула, пытаясь унять дрожь в пальцах, и опустила на дно картонной коробки блокнот в кожаной обложке.

Следом отправились две флешки с личными макетами, упаковка леденцов и ее любимая фарфоровая кружка с надписью «Don’t Panic» — подарок младшего брата на прошлый день рождения. Последним она взяла в ладони глиняный горшочек с круглой зеленой мамиллярией — этот кактус прожил на ее подоконнике два года, пережив все авралы.

Она больше не останется здесь ни секунды. Плевать на их трудовую книжку. Она заберет свои вещи и выйдет через пожарный выход, если понадобится.

Внезапно в коридоре раздался глухой, резкий хлопок.

Двойные створки приемной распахнулись от мощного толчка, с тихим свистом ударившись о фиксаторы на стенах. Полина замерла, сжимая бортики коробки. По полированному граниту эхом прокатились тяжелые, размеренные шаги.

В проеме возник Кирилл Ханский.

Он был без пиджака и без галстука. Белоснежная сорочка была расстегнута на три верхние пуговицы, обнажая рельефные ключицы и бронзовую шею с темными волосками. Рукава были закатаны до самых локтей, открывая массивные предплечья с канатами вен и рельефом литых мышц. В правой руке он держал тяжелую черную папку из плотной кожи на металлической молнии.

От него исходила концентрированная волна сырой, хищной мужской энергии. Запах дорогого табака, горького перца и выдержанного дубового виски заполнил приемную, вытесняя запах дождя и офисной пыли.

Ханский не спеша приблизился к ее столу. В полумраке его глаза казались черными колодцами.

Полина выпрямилась, расправив плечи. Подбородок вздернут, изумрудные глаза горят сухим огнем:

— Вы нарушаете закон, Кирилл Владимирович. Статья сто двадцать седьмая — незаконное лишение свободы. Охрана заблокировала мой пропуск по вашей указке.

Ханский остановился в метре от нее. Его взгляд медленно скользнул по ее фигуре: по тонкой шее, по высокой груди, вздымающейся под белым шелком блузки от прерывистого дыхания, по узкой талии и бедрам.

— Лишение свободы? — его низкий баритон прозвучал насмешливо. — Какая юридическая грамотность, Романова. А я думал, ты всего лишь специалист по связям с общественностью.

— Отдайте мои документы и отмените блокировку, — ледяным тоном отчеканила Полина. — Я не намерена проводить в вашей башне еще хоть минуту. Я уволилась.

Кирилл чуть склонил голову. На его губах с темной щетиной мелькнула хищная усмешка.

Он положил кожаную папку на край стола, потянул картонную коробку на себя. Полина удержала ее за бортик, но картон смялся в пальцах. Ханский забрал коробку, развернулся и одним небрежным движением перевернул ее над высокой металлической корзиной для бумаг.

Раздался глухой стук.

Фарфоровая кружка «Don’t Panic» с сухим звоном раскололась на острые черепки о стальное дно. Горшочек треснул, рассыпая черную землю. Зеленый кактус сиротливо уткнулся колючками в обломки ручки.

У Полины перехватило дыхание:

— Что вы делаете?! Вы с ума сошли?!

— Ты никуда не уходишь, Романова. — Ханский бросил пустую коробку следом в мусор. Полина смотрела на разбитую кружку, пока он продолжал: — Твоя карьера в моем холдинге только начинается.

Бешеная, слепая ярость накрыла Полину с головой. Она схватила со стола сумочку и рванулась вперед, пытаясь обойти его справа и выбежать в двери:

— Пошел к черту, психопат!

Она не успела сделать и двух шагов.

Ханский среагировал с нечеловеческой, кошачьей скоростью. Его рука метнулась вперед, тяжелая ладонь сомкнулась вокруг ее запястья стальным капканом. Резкий рывок на себя — мир качнулся, каблуки туфель соскользнули по граниту.