Пари на мажора-каскадёра

Пари на мажора-каскадёра

Анна Шилд

Ада Огнева

Глава 1

Свет бестеневой хирургической лампы падал на полированную инструментальную стойку ровным, холодным, безупречно белым кругом. Я придвинула лоток к свету: так тонкую иглу было видно, даже когда взгляд оставался на пациенте. Каждый инструмент покоился на своем строго отведенном месте на стерильной матовой салфетке из плотного нетканого полотна. Изогнутый стальной зонд с тончайшим, чувствительным кончиком, хирургический пинцет с насечками на браншах, плоское стоматологическое зеркало с родиевым напылением, предотвращающим запотевание от человеческого дыхания, и тяжелый анатомический карпульный шприц из матовой немецкой стали.

Шел десятый час длинной пятничной смены. За высокими стрельчатыми окнами исторического особняка на Чистопрудном бульваре клубился промозглый, липкий октябрьский вечер. Осенний дождь усердно поливал мокрый гранит тротуаров, размывая отражения старинных чугунных фонарей и неоновых вывесок кофеен в мутные маслянистые пятна. Вода монотонно барабанила по кованым карнизам, где еще держались остатки пожелтевшего плюща. По бульвару с шорохом проносились редкие автомобили, вздымая колесами веера мутных брызг, а редкие пешеходы торопливо жались под темными куполами зонтов, спеша поскорее скрыться в подземных переходах метрополитена.

Я обожала это здание всем сердцем. Двухэтажный особняк девятнадцатого века с лепными карнизами, толстыми метровыми стенами из царского кирпича и широкими дубовыми лестницами хранил в себе редкое для бешеной современной Москвы ощущение основательности и вечности. Здесь, на первом этаже, располагалась наша стоматологическая клиника и отделение челюстно-лицевой хирургии профессора Савельева. На втором этаже находились небольшая зуботехническая лаборатория, уютная ординаторская с массивным книжным шкафом, доверху забитым пожелтевшими томами атласов оперативной хирургии, монографиями по остеосинтезу и старыми немецкими руководствами по биомеханике зубочелюстной системы.

Павел Сергеевич Савельев основал эту клинику почти тридцать лет назад, в тяжелые девяностые, когда большинство его предприимчивых коллег уезжали за границу или открывали бездушные коммерческие кабинеты по быстрому отбеливанию зубов для бандитов и валютных спекулянтов. Профессор остался верен высокому ремеслу. Он собрал вокруг себя настоящих фанатиков врачебного дела, оборудовал операционный блок и долгие десятилетия оперировал сложнейшие переломы челюстей, врожденные дефекты неба и последствия чудовищных автомобильных катастроф.

Именно Павел Сергеевич на третьем курсе медицинской академии вытащил меня из студенческой растерянности. Он разглядел в моих длинных тонких пальцах редкую природную моторику челюстно-лицевого хирурга. Он учил меня держать скальпель так, будто лезвие являлось продолжением моих собственных нервных окончаний. Он требовал чувствовать плотность костной ткани кончиком элеватора с закрытыми глазами и никогда, ни при каких обстоятельствах не показывать пациенту собственного страха или усталости.

— Запомни, Кира, — часто повторял он, глядя на меня поверх своих круглых роговых очков с теплой отеческой улыбкой. — В стоматологическом кресле любой взрослый человек беззащитен, словно новорожденный ребенок. Он доверяет тебе свои обнаженные нервы, свою боль, свою улыбку и свое лицо. Зубы никогда не умеют лицемерить. В них всегда виден весь человеческий характер без прикрас. У скрытных и завистливых людей эмаль стерта от ночного скрежетания зубами, у паникеров дыхание сбивается еще на стадии полоскания рта, а у подлинных бойцов челюсти сомкнуты так, что никакой механический распор не поможет. Будь твердой, как медицинский титан, но оставайся милосердной к слабостям ближнего.

Я свято хранила его заветы. За семь лет напряженной клинической практики я заслужила репутацию самого хладнокровного, выдержанного и техничного специалиста нашего отделения. Коллеги за глаза уважительно называли меня железной Кирой, а практиканты робели перед моим строгим взглядом. Пациенты, приходившие на удаление сложных дистопированных зубов мудрости с дрожью в коленках и липким потом на ладонях, покидали мой кабинет с круглыми от изумления глазами. Они даже не успевали сообразить, в какой именно момент все закончилось и почему во рту не осталось ни капли боли.

Я любила свое ремесло за кристальную, почти математическую честность. В хирургии невозможно смухлевать, притвориться кем-то другим или спрятаться за красивыми словами. Либо ты чувствуешь ход сосудисто-нервного пучка до десятой доли миллиметра, либо получаешь обширную гематому и парез. Либо твой шовный материал ложится идеально ровными анатомическими узелками, либо края раны разойдутся на третий день. Скальпель в руке хирурга всегда обнажает истину. Здесь нет места светскому лицемерию, надутым губам и фальшивым похвалам. Ротовая полость встречает тебя чистой биологией, где каждый капилляр и каждый отросток тройничного нерва подчиняются строгим законам природы.

Я медленно перевела взгляд на стеклянную витрину, где за полированными дверцами хранились хирургические наборы для остеосинтеза. Титановые мини-пластины толщиной в полтора миллиметра, микроскопические винты, изогнутые костные кусачки и пьезоэлектрический ультразвуковой скальпель. Вся эта сложнейшая аппаратура стоила огромных денег, но для нас она оставалась исключительно средством возвращения людей к нормальной жизни.

Я вспомнила свою самую первую самостоятельную операцию, которую мне доверил профессор Савельев пять лет назад. Ночью по скорой помощи доставили молодого парнишку после чудовищной аварии на мотоцикле. Нижняя челюсть была раздроблена на четыре подвижных костных фрагмента, мягкие ткани лица представляли собой сплошное месиво. Павел Сергеевич встал рядом со мной на позицию первого ассистента, положил тяжелую сухую ладонь мне на плечо и произнес всего три слова. Работай спокойно, Кира.

Мы стояли у операционного стола шесть часов подряд. Я вручную сопоставляла каждый микроскопический осколок, моделировала титановые шины по анатомическому контуру дуги и накладывала ювелирные швы на разорванные мышцы дна полости рта. Когда спустя три недели этот парень пришел на контрольный осмотр, свободно улыбаясь и четко выговаривая слова своими собственными челюстями, я окончательно поняла, что никогда в жизни не променяю это благородное ремесло ни на какие кабинетные должности.

Профессор защищал этот старинный особняк на Чистых прудах всю свою жизнь. В лихие девяностые сюда вваливались бандиты в кожаных плащах с золотыми цепями, угрожали утюгами и пистолетами, пытаясь отобрать здание под подпольное казино и ресторан. Савельев стоял насмерть, не уступив ни пяди земли, и оперировал тех же бандитов, когда их привозили с огнестрельными ранениями челюстей, сохраняя верность клятве Гиппократа.

А теперь пришли другие времена. Бандитов в кожаных куртках сменили лощеные топ-менеджеры в кашемировых костюмах с дипломами престижных бизнес-школ. Они не размахивали оружием. Они присылали сухие юридические уведомления, выкупали городские коммуникации и выставляли неподъемные двадцатимиллионные счета за право продолжать лечить людей. И против этого бумажного катка благородный старый профессор оказался бессилен. Его сердце просто не выдержало такой изощренной подлости.

Но сегодня над нашим уютным оплотом на Чистых прудах сгущались черные грозовые тучи.

Два месяца назад крупная инвестиционная корпорация, выкупившая весь прилегающий земельный квартал под строительство огромного элитного апарт-комплекса с вертолетными площадками и бутиками, внезапно взвинтила арендную ставку нашего исторического флигеля сразу в пять раз. В официальном уведомлении с золотым тиснением и подписью юристов холдинга стояли сухие, беспощадные условия. Либо наша клиника выплачивает колоссальный гарантийный залог за модернизацию инженерных сетей в размере двадцати миллионов рублей строго до конца текущего месяца, либо бессрочный договор аренды расторгается в одностороннем порядке, старинное здание консервируется и уходит под снос для обустройства подземного заезда.

Для профессора Савельева это письмо стало сокрушительным ударом прямо в сердце. Пожилой доктор отдал этому зданию всю свою сознательную жизнь, вложил в эти стены каждую копейку и душу. У него резко обострилась застарелая ишемическая болезнь. Вчера прямо во время утренней пятиминутки Павел Сергеевич побледнел, схватился за грудину и осел на руки коллег. Его увезли на реанимационной машине в кардиологический центр с предынфарктным синдромом.

Я осталась временно исполнять обязанности руководителя клиники. Весь непомерный груз ответственности за коллектив из тридцати человек, за оборудование и за сотни пациентов, записанных на сложные реконструктивные операции на месяцы вперед, лег на мои плечи. Среди них были подростки с тяжелыми челюстными аномалиями из малообеспеченных семей, ветераны труда и жертвы тяжелых аварий, которых мы вели годами по благотворительным квотам. Выбросить их на улицу означало предать все принципы Савельева.

Я пахала в три смены, забыв про нормальный сон, горячие обеды и личную жизнь. Я пыталась закрыть финансовую брешь и найти хоть какую-то зацепку среди банковских кредитов. Однако специализированная медицинская практика, державшая доступные социальные расценки ради спасения простых людей после травм, просто не генерировала таких шальных коммерческих миллионов. Каждый вечер я смотрела на банковскую выписку нашего расчетного счета, и внутри у меня все сжималось от глухой, яростной безысходности. До рокового часа оставалось меньше четырех недель, а на счете не набиралось даже десятой части нужной суммы.

В коридоре послышался знакомый мягкий шелест форменных медицинских тапочек. Дверь кабинета бесшумно отворилась, внутрь осторожно проскользнула Любочка, моя бессменная операционная ассистентка. Светловолосая, круглолицая девушка с вечно встревоженным взглядом больших серых глаз держала в руках пластиковый поднос с дымящейся кружкой травяного сбора.

— Кира Алексеевна, ну сделайте хоть три глотка, ради всего святого, — умоляющим шепотом заговорила Любочка, бережно пристраивая кружку на край столика с документами. — Вы с семи утра на одних зеленых яблоках и минералке сидите. У вас уже синяки под глазами залегли, лицо бледнее накрахмаленного халата. Руки же дрожать начнут от истощения. А вам еще журналы учета анальгетиков заполнять и протоколы дневных операций визировать.

Я стянула с носа край защитной маски и с усталой теплотой посмотрела на свою верную помощницу.

— Спасибо, Любаша. Мои руки не задрожат даже посреди артиллерийского обстрела, ты прекрасно это знаешь. Что там творится в регистратуре? Последние плановые пациенты разошлись?

— Последний дедушка с нижним съемным протезом ушел четверть часа назад, сто раз поклонился и передал вам баночку гречишного меда с собственной пасеки, — вздохнула девушка, подходя к металлической мойке и проверяя уровень дезинфицирующего концентрата в баках. — На улице настоящий потоп начался. Ветер деревья на бульваре к самой земле гнет, холод собачий, лужи по щиколотку. Может, закроем прием на час раньше положенного срока? Хоть доберетесь до дома спокойно, пока трамваи ходят. По такой собачьей погоде к нам ни одна живая душа не доберется, честное слово. Даже бездомные коты по подвалам попрятались.

Глава 2

Я подошла к высокой раковине из матовой нержавеющей стали, нажала локтем на рычаг дозатора и выдавила порцию густого антисептического мыла. Под струей теплой воды взбилась пышная пена с характерным терпким ароматом хлоргексидина. Я методично, не пропуская ни сантиметра кожи, вымыла пальцы, ладони и предплечья до самых локтей. Этот ритуал всегда помогал мне отсечь лишние тревоги и вернуть абсолютную ясность ума.

— Медицинский долг не закрывается на замок раньше времени, Любочка, — я вытерла руки, а Любочка, уже потянувшаяся к выключателю, остановилась. — Наша вывеска обещает экстренную помощь до двадцати двух ноль-ноль. Если кто-то поскользнется на мокром чугунном мостике пруда и получит вывих нижней челюсти, он должен увидеть свет в наших окнах, а не железный засов. Работай спокойно, приводи в порядок третий лоток. Проверь наличие карпул с ультракаином форте и срок годности шовного материала на полке неотложной хирургии.

Любочка покорно кивнула и принялась раскладывать ампулы по ячейкам стерилизационного лотка.

Я потянулась к картонной коробке на навесной полке и достала пару одноразовых латексных перчаток нежно-мятного оттенка. Тонкая эластичная резина с сухим хлопком обтянула мои ладони, идеально повторяя анатомический рельеф каждого сустава. Легкий, свежий аромат перечной мяты, смешиваясь с густым запахом гвоздичного масла и металлическим холодком стальных зондов, подействовал на меня словно целебный глоток чистого кислорода.

В кабинете царила безупречная клиническая гармония. Тихонько урчал компрессор стоматологической установки, нагнетая давление в воздушные магистрали. На панели приборов мягко светились зеленые индикаторы подачи стерильной воды. На полке завершал термическую обработку тяжелый сухожаровой шкаф, издавая едва слышное металлическое потрескивание остывающего корпуса.

Я взяла в руки тонкий стальной зонд, проверяя пальцами идеальную гладкость рабочей грани. Этот инструмент за годы работы стал продолжением моей сенсорной системы. Малейшая шероховатость эмали, едва заметная фиссура, микроскопический очаг деминерализации передавались в подушечки пальцев четким тактильным сигналом. Я гордилась тем, что никогда не причиняла людям лишней боли. Настоящий врач лечит мягким движением, точным расчетом и непоколебимым спокойствием, внушая пациенту уверенность с первой секунды зрительного контакта.

Казалось, этот стерильный островок чистоты и порядка надежно защищен от всех безумств огромного ночного города за окном.

Ровно до того мгновения, пока тишину дождливого Чистопрудного бульвара не разорвал оглушительный, яростный рев сразу нескольких форсированных двигателей.

Этот звук не походил на обычный уличный шум большого города.

Низкий, утробный, раскатистый рев многолитровых моторов ударил по толстым стеклам особняка с такой чудовищной силой, что в шкафу за моей спиной тревожно зазвенели стеклянные флаконы с физраствором. Земля под фундаментом едва заметно вздрогнула. Следом за басовитым клекотом прямоточных глушителей раздался истошный визг пробуксовывающей резины на мокром асфальте бульвара, резкий хлопок перегазовки и металлический лязг резко затормозившей тяжелой техники.

Любочка вскрикнула, выронив из пальцев пачку стерильных марлевых салфеток.

— Господи помилуй, Кира Алексеевна, там что, бронетранспортер перевернулся?

Я подошла к высокому стрельчатому окну, отодвинув край плотной льняной шторы.

Прямо напротив нашего крыльца, перегородив обе полосы движения на Чистопрудном бульваре и наплевав на все существующие правила дорожной разметки, замерла целая кавалькада. Первым у самого гранитного бордюра хищно урчал низкий спортивный автомобиль кислотно-зеленого цвета с хищными гранями кузова. Это был спорткар Ламборгини Хуракан, из раздвоенных выхлопных патрубков которого в сырой вечерний воздух вырывались клубы сизого дыма. Сразу за ним на тротуар бесцеремонно заехал огромный черный рамный внедорожник сопровождения с включенными стробоскопами на радиаторной решетке.

Но главное внимание приковывал третий аппарат.

На широкой подножке у парадного входа стоял кастомный спортивный мотоцикл ручной сборки. Матово-черный хищный зверь с неприкрытой титановой рамой, открытыми хромированными цилиндрами оппозитного двигателя и широченным задним катком, покрытым комьями свежей рыжей глины. На топливном баке сверкала сложная серебристая аэрография в виде языков пламени и оскаленного черепа. Мотоцикл еще вибрировал всем корпусом, источая удушливый жар раскаленного металла, запах высокооктанового авиационного бензина и жженой резины.

Двери спорткара и внедорожника распахнулись почти одновременно.

Из машин высыпала шумная, возбужденная толпа молодых людей в одинаковых темных куртках с эмблемами команды каскадеров и экстремального вождения. Впереди всех вразвалочку, с надменной улыбкой на холеном лице шагал высокий парень в блестящем дизайнерском бомбере. Это был Денис, фигура, хорошо знакомая завсегдатаям столичных закрытых клубов и хроник скандальных происшествий. В вытянутой руке он держал новейший золотистый смартфон на стабилизаторе, нагло снимая происходящее на видео и громко гогоча на всю улицу.

— Сюда его тащите, каскадеры комнатные! — орал Денис, тыча пальцем в нашу скромную светящуюся вывеску. — Глядите, целая клиника челюстно-лицевой хирургии! Прямо по профилю нашего непобедимого гладиатора! Сейчас ему здесь всю морду по запчастям переберут!

Тяжелые дубовые двери нашего подъезда с грохотом распахнулись, впуская в холл волну холодного сквозняка, запах сырого дождя, прелых тополевых листьев, едкого бензина и громких командных матов.

Я вышла из кабинета в холл, стягивая мятные перчатки и скрестив руки на груди. Любочка испуганно выглядывала из-за моего плеча, судорожно прижимая к груди пустой эмалированный лоток.

В центр холла, тяжело опираясь на плечи двух рослых парней в кожаных перчатках без пальцев, ввалился главный виновник переполоха.

На вид парню было около двадцати восьми лет. Высокий, широкоплечий, с фигурой прирожденного атлета, в котором чувствовалась дикая, пружинистая, первобытная сила. Черная байкерская куртка из толстой воловьей кожи на его левом плече была разорвана в клочья, обнажая содранную до мяса кожу и следы свежих ссадин. Плотные темные джинсы были сплошь перепачканы жидкой глиной и тормозной пылью. Густые темно-русые волосы слиплись от пота и дорожной грязи.

Но самое главное скрывалось на его лице.

Нижняя треть его породистого, резкого лица с волевым квадратным подбородком была залита темной кровью. Он судорожно прижимал к губам скомканный батистовый платок, уже насквозь пропитавшийся багровой жижей. Верхняя губа сильно распухла, из-под нее сочилась тонкая струйка сукровицы. Несмотря на явную тяжелую травму и пережитый шок, в его горящих янтарем и сталью глазах полыхала дикая смесь бешеного адреналина, злости и стопроцентной уверенности в том, что весь мир крутится вокруг его персоны.

Это был Матвей. Тот самый легендарный мажор, постановщик смертельно опасных трюков для кино и бессменный лидер столичной тусовки экстремалов, о чьих безумных прыжках на автомобилях и мотоциклах гудел весь интернет.

— Где тут у вас главный специалист? — прохрипел Матвей сквозь окровавленный платок, с трудом ворочая перекошенным ртом. Голос его звучал глухо, сдавленно, однако в интонациях звенела привычка отдавать приказы. — Живо сюда врача! У меня через двенадцать часов съемки генерального дубля в Подмосковье, контракт на пять миллионов рублей!

Денис со своей камерой нагло протиснулся вперед, наводя объектив прямо на меня.

— Опачки! А вот и дежурный ангел милосердия! Девушка, сделайте жалостливое лицо для прямого эфира! Наш непобедимый трюкач только что исполнил затяжной полет на каркасном багги через строительный котлован на Новой Риге! Трамплин сработал на ура, полет на тридцать метров, а вот приземление вышло слегка корявым! Багги трижды крутанулся через крышу, ремни лопнули, наш герой приложился физиономией прямо о стальную трубу каркаса безопасности! Скажите на камеру, доктор, жить наш чемпион будет или сразу заказывать оркестр?

Свита за его спиной дружно заржала, предвкушая веселое зрелище.

Матвей грубо оттолкнул парней, поддерживавших его под руки, сделал два тяжелых шага к стойке регистрации и широким барским жестом шлепнул на полированную деревянную столешницу увесистую пачку пятитысячных купюр в банковской упаковке.

— Здесь полмиллиона наличными, — процедил он, тяжело дыша и морщась от острой боли при каждом движении челюсти. — Мне плевать на ваши графики, очереди и правила. Залейте мне в десну тройную дозу самого мощного обезболивающего, заделайте дыру любым быстрым клеем и отпустите через десять минут. Мне нужно на ночную вечеринку по случаю закрытия сезона. Делайте свое дело, доктор.

Любочка за моей спиной онемела от такой наглости.

Я медленно перевела взгляд с пачки хрустящих купюр на испачканный глиной паркет, затем на наглую ухмылку Дениса с телефоном и наконец посмотрела прямо в глаза Матвею.

Пачка лежала на самом краю стойки. Я задержала на ней взгляд, пока он ждал, что деньги заставят меня торопиться. За семь лет в скоропомощной челюстно-лицевой хирургии я насмотрелась на таких самоуверенных мальчиков в избытке. Они искренне верили, будто папины деньги, рев моторов и дорогая одежда дают им право открывать двери ногой в любом месте.

Я подошла к стойке. Взяла из хозяйственного лотка у стойки длинный металлический корнцанг. Двумя стальными браншами я брезгливо ухватила край банковской пачки с деньгами, приподняла ее в воздух, словно грязную использованную ветошь, и с сухим стуком опустила прямо в пустой эмалированный таз на нижней полке стойки.

В холле повисла мгновенная тишина.

Глава 3

Денис даже опустил смартфон, вытаращив глаза. Парни из свиты переглянулись в полном недоумении. Матвей медленно опустил окровавленный платок от губ, обнажая жуткую картину.

Его верхний правый центральный резец был сильно сколот. Линия косого перелома подходила к краю десны, а из вскрытой пульпарной камеры алым рубином пульсировала обнаженная, живая нервная ткань. Любое движение воздуха вызывало жесточайший приступ боли, от которого скулы парня сводило судорогой, а по вискам катились капли холодного пота.

— Во-первых, гражданин каскадер, — я указала на таз; Матвей проследил за моим пальцем с таким лицом, будто я утопила его яхту. — Ваши деньги подождут здесь. В моем отделении расчет производится строго через официальную кассу после оказания помощи. Во-вторых, снимите обувь или натяните двойные бахилы из синего контейнера у входа. Вы притащили на исторический дубовый паркет полкилограмма подмосковной глины. В-третьих, весь ваш цыганский табор с телефонами и видеокамерами немедленно убирается за пределы входного тамбура на мокрый бульвар. Нахождение посторонних лиц в зоне операционного блока категорически запрещено санитарными нормами. Любочка, вызывай охрану, если граждане не покинут помещение через тридцать секунд.

Денис криво усмехнулся, пытаясь вернуть былую спесь:

— Эй, подруга, полегче на поворотах. Ты вообще в курсе, с кем разговариваешь? Перед тобой Матвей Беркутов, ведущий каскадер страны! Его отец держит строительный сектор половины округа!

— А передо мной, молодой человек, находится пациент с острой скелетной и одонтогенной травмой, осложненной кровотечением и массивным загрязнением раневой поверхности, — отрезала я, даже не глядя на Дениса. — Если пациент хочет сохранить альвеолярный отросток челюсти и не остаться через трое суток беззубым инвалидом с флегмоной лица, он закроет рот и проследует в смотровой кабинет. Время пошло.

Матвей сжал кулаки так, что костяшки побелели. В его глазах полыхнула ярость загнанного в угол зверя. Ни одна женщина в жизни не разговаривала с ним подобным тоном. Привыкший к визгу восторженных поклонниц и подобострастию обслуги, он встретил стену из ледяного врачебного достоинства.

Он резко повернулся к своим спутникам.

— Все на улицу, — глухо прохрипел он сквозь зубы. — Денис, заглуши мотоцикл и жди у машины. Я сам разберусь.

Денис недовольно хмыкнул, однако спорить не посмел. Толпа каскадеров нехотя попятилась к выходу, скрипя мокрыми подошвами. Двери захлопнулись, отсекая уличный шум.

Матвей стянул с плеч разорванную кожаную куртку, бросил ее на банкетку, неуклюже натянул синие бахилы прямо на грязные мотоциклетные ботинки и широким, пружинистым шагом вошел в мой кабинет.

— Показывай свое логово, железная леди, — процедил он, тяжело опустившись в мягкое гидравлическое кресло. — Только учти, у меня крайне плохой характер, когда мне больно. И не вздумай в меня влюбляться, моя улыбка застрахована на круглую сумму в валюте.

Я подошла к креслу сбоку, нажала педаль регулировки высоты. Электромеханический привод с мягким гудением приподнял ложе, переводя спинку в полугоризонтальное положение.

— Ваша страховка меня не интересует, гражданин Беркутов. Меня интересует сохранность кортикальной пластинки вашей верхней челюсти. Голову на подголовник, подбородок чуть вверх.

Я потянулась к сенсорному выключателю бестеневой лампы. Мощный светодиодный блок вспыхнул ослепительным потоком в пятьдесят тысяч люксов, заливая лицо каскадера кристально-чистым белым светом. Матвей недовольно зажмурился, дернув головой.