Примерочная для мажора

Примерочная для мажора

Анна Шилд

Ада Огнева

Глава 1

Первый ноябрьский ливень топил Замоскворечье третьи сутки подряд. Мутная холодная вода с шумом хлестала по водосточным трубам, срывалась с чугунных козырьков и сплошным пенным потоком скатывалась вниз по крутым бетонным ступеням в наш подвальный приямок. Экспресс-ателье «Стежок» ютилось в цокольном этаже старого доходного дома в двух переулках от станции метро «Новокузнецкая». Здесь пахло сырой штукатуркой, машинным маслом, пригоревшим от тяжелого пресса сукном и крепким чаем с перечной мятой, который Рита безостановочно заваривала в щербатой фаянсовой кружке.

Каждые четыре минуты пол под ногами мелко вздрагивал. Где-то прямо под нашим фундаментом с глухим нарастающим ревом проносился состав зеленой ветки метро. Стеклянная банка с разнокалиберными пуговицами на верхней полке отзывалась на этот подземный грохот тонким предупреждающим перезвоном, а пыльная подвесная лампа на длинном витом шнуре начинала медленно покачиваться из стороны в сторону, бросая желтые тени на выгоревшие обои.

Я сидела за старой чугунной машиной «Чайка», привычно нажимая ногой на рифленую педаль привода. Колебания маховика отдавались в коленях мелкой дрожью, зубчатая рейка с ритмичным стрекотом продвигала вперед плотную синтетическую саржу. Мой правый указательный палец в двух местах загрубел от постоянного контакта с холодными лезвиями тяжелых раскройных ножниц. Кожа на подушечке напоминала плотную подошву, зато никакая игла не могла пробить ее случайно. На шее у меня змеей висела старая сантиметровая лента с наполовину стертыми делениями, а на правом запястье плотно сидел широкий резиновый браслет с круглым магнитом, утыканный десятками тонких стальных булавок.

Я заканчивала подшивку форменных брюк для охранника круглосуточного гастронома с Пятницкой улицы. Работа была тупой, механической и дешевой, всего четыреста рублей за прямую строчку с клеевой тесьмой, но именно эти четыреста рублей кормили нас в последние три месяца.

Рита сидела напротив на рассохшейся табуретке, обхватив горячую кружку зябнущими пальцами. Ее светлые волосы были собраны в небрежный пучок пластмассовым крабом, а круглые серые глаза смотрели на меня с такой вселенской скорбью, будто мы обе уже стояли на паперти с протянутой рукой. Перед ней на краю гладильной доски белел свернутый вчетверо лист бумаги с размашистой подписью нашей арендодательницы, Веры Семеновны.

— Юлька, она не шутит, — прошептала Рита, тоскливо глядя на колышущийся пар над кружкой. — Я видела ее лицо, когда она спускалась в обед. У нее даже губы побелели от злости. Двести тысяч рублей. Ровно до десяти утра понедельника. Если мы не выложим деньги на стол, в одиннадцать придут слесари из управляющей компании, срежут наши петли, повесят два амбарных замка, а все оборудование опечатают за долги. Нас просто выкинут под этот дождь вместе со всеми рулонами.

— Не срежут, — отозвалась я, не отрывая взгляда от бегущей строчки. Нить послушно ложилась в бороздку ткани, стежок к стежку, ровно три миллиметра на шаг.

— Откуда ты знаешь? Откуда такая уверенность? Ты в кассу сегодня заглядывала? Там даже на оплату электричества не наберется, если посчитать по счетчику за сентябрь!

— Значит, сядем в две смены. Возьмем срочную подгонку свадебных платьев из салона на Ордынке. Перешьем те пять дубленок, которые висят на вешалке у стены. В субботу и воскресенье город гуляет, у людей вечно отлетают пуговицы, трещат молнии на джинсах и рвутся подолы. Мы этот подвал с нуля своими руками поднимали, Рита. Штукатурили стены, тащили чугунные станины по ступенькам, собирали раскройный стол из фанерных щитов. Я не позволю выставить нас вон из-за капризов полоумной старухи.

Я подняла рычаг лапки, вытянула ткань и коротким движением маленьких кусачек перерезала хвостик суровой хлопковой нити. Затем бросила готовые брюки на край стола. Мой взгляд упал на нижнюю полку под стеллажом, где под куском технической пленки лежал спрятанный рулон плотной темно-серой шерсти цвета грозового неба. Настоящее камвольное сукно двойной крутки, купленное на последние накопленные за лето сбережения. Я берегла его для себя, для собственного пальто сложного деконструктивного кроя со смещенным лацканом и скульптурной спинкой. Это была моя мечта, моя будущая марка одежды, мой личный манифест против безликого штампованного тряпья, которым были завалены витрины торговых центров.

— Нам не хватит двух дней, Юля, — вздохнула Рита, опуская кружку на фанеру. — Даже если мы будем работать без сна и пришьем тысячу пуговиц, мы наберем от силы тысяч сорок. А нужно двести. Чистыми. До утра понедельника.

Она не успела договорить.

С улицы раздался глухой, яростный удар. Железная входная дверь содрогнулась так, будто в нее с размаху врезался товарный вагон. Хлипкая щеколда с визгом выскочила из гнезда, створка с грохотом распахнулась настежь, ударившись о бетонную стену тамбура, и в подвал ворвался вихрь ледяного осеннего сквозняка вперемешку с водяной пылью.

Рита взвизгнула и отодвинулась на табуретке к гладильной доске.

В проеме показалась высокая мужская фигура. Человек спускался по ступеням стремительно, едва не поскальзываясь на мокром бетоне, шумно дыша и сотрясая низкий дверной косяк широкими плечами. С его черного кашемирового пальто, распахнутого настежь, ручьями стекала дождевая вода. Темные короткие волосы промокли до нитки и прядями липли к высокому лбу. На левой скуле алела свежая длинная ссадина, а в темных глазах горело такое концентрированное бешенство, что даже воздух вокруг него, казалось, начал потрескивать от статического напряжения.

Вместе с ним в нашу убогую мастерскую хлынул незнакомый, совершенно чужой запах. Я вскинула голову от знакомого рабочего стола. От гостя пахло горьким дымным кедром, растертой хвоей можжевельника, дорогим трубочным табаком и очень холодным, безумно дорогим селективным парфюмом, который мгновенно вытеснил наш привычный дух утюжного пара и мяты.

Под распахнутым пальто на незнакомце виднелся вечерний смокинг глубокого полуночно-синего оттенка из тончайшей итальянской шерсти. Шелковые лацканы матово поблескивали под тусклым светом нашей подвесной лампы. Но стоило мне скользнуть взглядом чуть правее, как губы сами собой сжались в презрительную складку.

Правый рукав смокинга был практически уничтожен. Он висел на честном слове, оторванный по всей окружности проймы от самой ключицы до подмышечной впадины. Наружу клочьями торчала серая синтетическая бортовка, рваные полосы шелковой подкладки и пучки распустившихся синтетических нитей. Судя по разорванной пройме и следу ссадины на лице, наш визитер только что пережил весьма бурное физическое столкновение где-то в окрестных переулках.

Парень остановился посреди нашего подвала, тяжело переводя дух. Он брезгливо оглядел облупленные углы, покрытые известковым налетом, скрипучие стеллажи с дешевым ситцем, потемневший линолеум на полу и замер перед моим раскройным столом.

На вид ему было лет двадцать семь. Породистое, резкое лицо столичного сноба, привыкшего отдавать распоряжения и никогда не слышать отказов. Прямой нос, упрямый подбородок, идеальная линия скул и тот особый тип холеной мужской уверенности, который вырабатывается исключительно при наличии безлимитных золотых карт и личного водителя у парадного входа.

— Кто здесь главный? — бросил он хриплым, сорванным от крика голосом, даже не подумав поздороваться.

Рита от страха онемела и только указала дрожащим пальцем в мою сторону.

Парень перевел темный взгляд на меня. Он окинул меня быстрым, оценивающим и абсолютно пренебрежительным взором с головы до пят, задержавшись на моем простом сером парусиновом фартуке с карманами для ножниц и на заколотых на затылке деревянной шпилькой темных волосах.

— Ты шьешь? — спросил он так, будто обращался к неисправному торговому автомату.

— Я закройщица и мастер по ремонту одежды. — Я расправила оставшуюся после брюк тесьму: пусть подождет, пока я освобожу стол. — А вы, судя по всему, перепутали вход. Пожарная часть находится за углом, травмпункт на соседней улице.

Его брови дернулись вверх от искреннего изумления. Похоже, сама мысль о том, что существо в рабочем фартуке способно отвечать с иронией, показалась ему дикостью.

Он не стал тратить время на препирательства. Он нервно дернул левой рукой, заглядывая под мокрый манжет сорочки. На его запястье тускло блеснул массивный корпус платиновых часов с черным циферблатом.

— У меня нет времени на остроумие обслуги, — отчеканил он, понизив голос до опасного шипения. — Через тридцать минут на Красном Октябре начинается закрытый вечер и аукцион модного дома. Там собирается весь совет директоров и мой отец. Если я появлюсь на лестнице в таком виде, завтра утром все городские таблоиды будут смаковать мою драку с пьяным водителем на парковке.

Он полез во внутренний карман своего мокрого пальто. Пальцы его метнулись наружу, сжимая увесистую пачку пятитысячных купюр в банковской бумажной ленте. Толстая, тугая пачка новеньких хрустящих денег.

Размахнувшись, он с глухим мокрым шлепком швырнул эту пачку прямо на середину моего раскройного стола, точно на чистый рулон белой хлопковой бязи. Несколько капель грязной воды с его рукава брызнули на гладкую ткань.

— Сделай красиво за десять минут, детка, — приказал он, глядя на меня сверху вниз с невыносимой барской снисходительностью. — Зашей этот чертов рукав так, чтобы ни одна собака с расстояния полуметра ничего не заметила. Сдачи не надо. Здесь хватит на то, чтобы купить этот твой сырой сарай вместе со всеми катушками. Шевелись.

В воздухе повисла звенящая, абсолютно мертвая тишина.

Рита на своей табуретке судорожно вздохнула и широко раскрыла глаза. В ее взгляде читалось изумление, переходящее в благоговейный экстаз. Она видела перед собой круглую сумму, которая могла в одно мгновение перечеркнуть бумагу Веры Семеновны, закрыть долг за аренду и навсегда избавить нас от страха перед слесарями. Она уже подалась вперед всем телом, готовая схватить эти купюры, упасть на колени и лично зубами пришить этот треклятый рукав к его высокомерному плечу.

Я встала. Рита, уже потянувшаяся к деньгам, остановила руку.

Внутри меня, где-то под солнечным сплетением, медленно закипала ледяная, прозрачная ярость. Та самая ярость, которая поднимается в мастере, когда на его ремесло, на его рабочий стол и на его достоинство пытаются наплевать за пачку резаной бумаги.

Я медленно опустила руку на стол. Мои пальцы сомкнулись на рукоятке тяжелых немецких закройных ножниц из вороненой стали. Металл привычно холодил ладонь. Я подняла ножницы и с сухим, резким, оглушительным звоном опустила их лезвия на край стола прямо перед его носом. Звук удара стали о дерево прозвучал в сыром помещении как выстрел.

Парень от неожиданности отшатнулся на полшага.

Затем я медленно, двумя пальцами, за самый уголок подняла мокрую пачку денег с рулона бязи. Посмотрела на нее с таким отвращением, словно это была дохлая крыса, выловленная из водосточной канавы. Сделала шаг вперед, сокращая разделявшее нас расстояние, и с силой, звучным хлопком ладони затолкнула пачку обратно во внутренний карман его мокрого пальто, аккуратно разгладив мокрый кашемировый лацкан тыльной стороной руки.

Парень замер. Его челюсть слегка отвисла, зрачки расширились, а на щеках мгновенно проступили яркие багровые пятна.

— Во-первых, детка сидит в твоем лимузине и красит губы в тон твоей кредитки, — произнесла я негромко, чеканя каждое слово с отчетливостью швейной иглы, входящей в плотный брезент. — Во-вторых, в этом подвале работают мастера, а не уличная обслуга по вызову. И мы не подбираем подачки, брошенные на рабочий стол мокрыми руками.

Глава 2

— Ты в своем уме? — выдохнул он, едва сдерживая ярость. Его пальцы судорожно сжались в кулаки. — Ты хоть понимаешь, сколько там было? Ты могла бы полгода не брать этих копеечных заказов!

— Мне плевать, сколько там было. Если ты привык покупать людей оптом и в розницу, возвращайся в свои бутики на Кутузовском проспекте. Только боюсь, по пятничным пробкам сквозь этот ливень ты доедешь туда аккурат к полуночи, когда твой аукцион закончится, а папенька лишит тебя права подписи за позорный внешний вид.

Он снова судорожно взглянул на часы. Стрелка неумолимо отсчитывала драгоценные минуты. На его виске вздулась синяя жилка. Он понимал каждое мое слово. Московские пробки в вечер пятницы под проливным дождем стояли намертво от Садового кольца до набережных. Ехать куда-либо на машине было бессмысленно, пешком до Красного Октября через мост оставалось минут двадцать быстрым шагом. Он обернулся к двери, снова посмотрел на часы и остался у стола.

Я скрестила руки на груди и слегка склонила голову к плечу.

— Правила в этом сарае диктую я. — Я указала на примерочную, и он проследил за моим пальцем. — Если тебе нужно спасти костюм, ты снимешь свое мокрое пальто и повесишь его на плечики у входа, чтобы с него не текло на мой пол. Затем ты закроешь рот, пройдешь за вон ту штору и встанешь на деревянную подставку. Будешь стоять ровно, дышать через раз и не издавать лишних звуков, пока я буду приводить твое тряпье в человеческий вид. Если тебя что-то не устраивает, железная дверь открыта. Проваливай под дождь.

Несколько долгих секунд он буравил меня бешеным взглядом. Казалось, он сейчас просто разнесет мастерскую на куски, опрокинет стеллаж с тканями и вылетит на улицу. Воздух между нами был натянут, как струна на максимальном натяжителе оверлока.

Но цейтнот оказался сильнее его спеси.

Скрипнув зубами так, что звук разнесся по всему подвалу, столичный мажор медленно потянул пальцы к пуговицам своего промокшего пальто.

Сброшенное пальто плюхнулось на металлический крючок у двери с тяжелым влажным звуком. Оставшись в одном смокинге, незнакомец казался еще шире в плечах, но разорванная пройма предательски обнажала безупречно белую сорочку из тончайшего египетского хлопка. Сквозь полупрозрачную ткань проступали рельефные очертания ключицы и напряженные мышцы груди.

— Куда вставать? — процедил он сквозь плотно сжатые зубы.

Я молча указала кончиком ножниц на дальний угол мастерской.

Там, за выцветшей сатиновой шторой в широкую сине-серую полоску, располагалась наша единственная примерочная. Пространство метр на метр, отгороженное от остального зала фанерной перегородкой. Внутри стояло высокое, покрытое темными пятнами времени зеркало в простой сосновой раме и круглый деревянный помост, выкрашенный белой эмалью, потрескавшейся по краям от бесконечных примерок.

Парень с брезгливой миной отодвинул штору и шагнул внутрь. Деревянный помост под весом его тяжелых модельных туфель из мягкой телячьей кожи протестующе и громко скрипнул. Кабинка оказалась слишком тесной для его роста и размаха плеч. Пытаясь развернуться к зеркалу, он задел локтем проволочные плечики, висевшие на боковом крючке. Плечики с оглушительным жестяным звоном посыпались на пол.

— Черт побери, — прорычал он, прижимая локоть к телу. — Здесь даже повернуться нельзя без риска сломать себе ребра. Это примерочная или камера пыток?

— Это примерочная для людей стандартных габаритов, — отозвалась я, распахивая штору и без малейших колебаний шагая прямо в тесное пространство кабинки. — Если вы привыкли к гардеробным размером с трехкомнатную квартиру, могу предложить примерить вещь на улице под водостоком. Там просторно.

Я задернула штору за своей спиной.

Плотная ткань мгновенно отрезала нас от Риты и тусклого света мастерской. Мы оказались заперты в тесной полутьме, освещенной лишь одной слабой энергосберегающей лампочкой под потолком. Расстояние между нами сократилось до пары десятков сантиметров. В замкнутом воздухе кабинки запахи перемешались окончательно. Теплый, смолистый аромат его кедрового парфюма с нотами холодного дождя обрушился на меня сокрушительной волной, на мгновение выбив воздух из легких. От него исходило мощное, яростное физическое тепло взвинченного до предела мужчины.

Я едва доставала макушкой до его подбородка. Чтобы осмотреть плечо, мне пришлось поднять голову и сделать шаг вплотную к деревянному помосту.

Он стоял на возвышении, глядя на меня сверху вниз. В полумраке его темные глаза казались почти черными, зрачки расширились, а тонкие губы кривились в саркастической усмешке. Он явно пытался вернуть себе привычную маску светского циника, чтобы скрыть вспыхнувшую неловкость от столь близкого телесного присутствия чужой девушки.

— Надеюсь, твои инструменты хотя бы иногда моют, — произнес он, нарочито лениво растягивая гласные прямо мне в лицо. Его теплое дыхание коснулось прядей у моего виска. — Не хотелось бы подхватить заражение крови в этом клоповнике прямо перед выходом на сцену. Мои адвокаты потом не оставят от твоего заведения даже щепок.

Я даже не моргнула. Мои руки работали сами по себе, повинуясь годами выработанному профессиональному автоматизму.

— Чтобы получить заражение крови, надо иметь в жилах хотя бы каплю настоящей крови. — Я подхватила оторванный край сукна у самого его плечевого шва; он осекся и следил за моими пальцами. — А у таких персонажей вместо крови обычно течет концентрированный пафос и шампанское за чужой счет. Подними руку в сторону. Не эту, правую. И замри.

Я сняла с магнитного браслета на запястье длинную тонкую булавку с круглой жемчужной головкой. Металл блеснул в полутьме. Мне нужно было мгновенно зафиксировать правильную посадку оката рукава по пройме, чтобы совместить балансовые точки ткани. Шерсть натянулась по его мускулистому плечу.

В этот момент парень сделал резкое, нетерпеливое движение корпусом, пытаясь перехватить мою ладонь за тонкое запястье — видимо, решил продемонстрировать силу или поторопить процесс.

— Сделай это быстро и...

Он не договорил.

От его внезапного рывка острие стальной булавки, которое я как раз направляла в ткань проймы, скользнуло сквозь тонкий хлопок сорочки и чувствительно, глубоко укололо его прямо под правое ребро.

— Ай! — взвыл он от неожиданности, дернувшись назад всем телом.

Его модельная туфля соскользнула с края круглого помоста, доски взвизгнули, он инстинктивно взмахнул правой рукой, пытаясь удержать равновесие, и с размаху налетел раскрытой ладонью на вторую выставленную булавку на моем запястье.

Раздался короткий сухой щелчок проколотой кожи.

Мажор замер, ошарашенно глядя на свою руку. На подушечке его холеного, длинного указательного пальца мгновенно выступила крупная, идеально круглая рубиновая капля густой крови. Она набухала прямо на глазах, готовая сорваться на белоснежный манжет сорочки.

В кабинке воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь его прерывистым дыханием.

Лицо парня пошло пятнами. Он смотрел на эту каплю крови с таким потрясением, словно никогда в жизни не подозревал, что внутри его брендового тела вообще содержится жидкость красного цвета. Его уши вспыхнули пунцовым пламенем, на шее проступил густой, обжигающий румянец унижения. Он стоял передо мной, прижимая локоть к уколотому ребру, с кровоточащим пальцем, в разорванном пиджаке, зажатый между пыльным зеркалом и полосатой шторой.

Весь его столичный лоск, вся надменность и высокомерие разлетелись в пыль за какую-то долю секунды.

Я не позволила себе даже тени улыбки, хотя внутри меня все пело от ехидного торжества. Вместо насмешки я с невозмутимым видом сунула руку в глубокий карман фартука, достала полоску бактерицидного пластыря на тканевой основе, зубами сорвала защитную бумажку и без лишних церемоний припечатала пластырь прямо на его кровоточащий палец, сильно прижав подушечку.

— Я предупреждала. — Я прижала края пластыря. Он дернул пальцем, но руку оставил у меня. — Стой смирно. Это мастерская, здесь работают с острым металлом, а не с зефиром. Теперь снимай этот шедевр. Мне нужно препарировать твою тряпку на столе.

Он не проронил ни звука. Молча, сцепив челюсти до скрипа эмали, он стянул смокинг с плеч и буквально сунул его мне в руки. На его скулах ходили желваки, пальцы на здоровой руке мелко подрагивали.

Я распахнула штору и вышла к рабочему столу, где горела мощная бестеневая лампа дневного света.

— Рита, включи утюг на двойку и проверь уровень дистиллированной воды в бойлере, — скомандовала я, бросая смокинг на фанеру под свет лампы.

Рита бросилась выполнять поручение, с благоговейным ужасом поглядывая на замершего в дверях примерочной полуголого мажора.

Я вывернула поврежденный рукав и лацкан наизнанку. Под ярким белым светом лампы открылась вся подноготная элитного изделия. В боковой шов подкладки был вшит золотистый шелковый ярлык с витиеватым логотипом знаменитого модного дома из Милана.

Я взяла с магнита распарыватель с красным защитным шариком и повернулась к парню. Тот медленно вышел из кабинки, прижимая заклеенный пластырем палец к бедру, и встал у края стола с мрачным видом приговоренного к публичной казни.

— Подойди ближе, специалист по тяжелому люксу, — позвала я, указывая лезвием инструмента на обнажившиеся внутренности смокинга. — Полюбуйся на свое сокровище.

— Это вещь первой линии, сшитая по индивидуальным меркам, — процедил он, пытаясь защитить честь своего гардероба. — Ее стоимость превышает годовой бюджет твоего подвала.

Глава 3

— Ее стоимость сформирована жадностью маркетологов и наивностью богатых болванов, которые платят за вышитое имя на этикетке, — хладнокровно отрезала я. — Смотри сюда. Видишь эту серую рыхлую дрянь, которая полезла из проймы?

Я подцепила распарывателем край прокладочного слоя. Материал легко отошел от шерсти, обнажая липкие следы застывшего клея.

— В приличном мужском костюме такого класса обязана стоять бортовка из натурального конского волоса, простеганная вручную шелковым стежком. Она дышит, держит форму годами и пластично повторяет движения тела. А твои великие миланские портные вклеили сюда копеечный синтетический флизелин на термопаутинке. Вот он, вздулся от первой же капли пота и влажного воздуха. А теперь посмотри на долевую нить.

Я положила палец на срез сукна у плечевого шва.

— Долевая завалена на полтора сантиметра в сторону спинки. Они кроили рукав в спешке, экономя остаток дорогого отреза. Ткань натянулась по косой. Твой рукав был обречен лопнуть при первом же резком движении. Ты мог просто чихнуть или потянуться за бокалом на банкете, и шов разошелся бы с тем же успехом. Так что не вини того водителя, скажи ему спасибо, что это произошло в переулке, а не под объективами фотографов на ковровой дорожке.

Парень молчал.

Его темный взгляд был прикован к моим рукам. На его лице отражалась ожесточенная внутренняя борьба. Как человек, вращающийся в индустрии моды, он мгновенно понял правоту каждого моего слова. Вся его напускная спесь рассыпалась перед сухой, неопровержимой логикой конструкции и физики материалов. Мой профессиональный диагноз попал точно в яблочко.

— Хватит лекций, — глухо произнес он, опуская глаза на столешницу. — Ты можешь это исправить? До выхода осталось двадцать минут.

— Для криворуких дизайнеров это трагедия, — сказала я, беря со стойки катушку крученого черного натурального шелка номер шестьдесят пять. — Для нормального закройщика — четыре минуты работы. Смотри и учись, пока я добрая.

Я разложила смокинг перед собой и подвинула лампу. Поврежденную пройму пришлось собирать вручную: машинная строчка стянула бы этот участок.

Я вдела шелковую нить в тонкую граненую иглу с коротким ушком. Мои пальцы, еще секунду назад казавшиеся грубыми из-за мозолей, преобразились. Движения стали плавными, стремительными и пугающе точными.

Я уложила разорванные края проймы внахлест на полтора миллиметра, аккуратно заправляя распустившиеся волокна подкладки внутрь. Игла заплясала в воздухе с едва уловимой глазом скоростью. Вход, выход, подхват двух микроскопических нитей сукна с лицевой стороны, перехват нити изнутри, скользящий потайной стежок. Я прятала закрепки под припуск, разглаживая ткань после каждого участка. Я заново собрала плечевой узел, перераспределив натяжение шерсти так, как это должно было быть сделано на фабрике изначально.

Рита зачарованно смотрела на мои руки, затаив дыхание. Парень не сводил с меня глаз. Я чувствовала его тяжелый, пристальный взгляд каждой клеточкой кожи. Он наклонился ближе и придержал съезжавший со стола рукав. Я позволила ему помочь — впервые за весь вечер.