Примерочная для мажора

Глава 4

Тогда, сидя в сыром полумраке над коробкой из-под печенья, я не слышала оглушительного рева клубных басов на Болотном острове. Не видела, как в закрытом элитном клубе «Кристалл» на Красном Октябре стеклянные перегородки лофта вздрагивали от тяжелой электронной музыки, а сотни холеных людей в вечерних нарядах потягивали ледяное шампанское под вспышками золотых стробоскопов.

Три недели спустя в гримерке Гостиного Двора я услышу запись этого разговора. Остальное Ян расскажет уже потом, когда научится отвечать на мои вопросы, даже самые неприятные. Из этих слов и сложится для меня та ночь.

Ян

Ян появился на аукционе за пять минут до начала официальной части.

Спасенный полуночно-синий смокинг сидел на нем как вторая кожа, подчеркивая безупречную осанку и разворот плеч. Ни единая душа в огромном зале, набитом столичным бомондом, арт-критиками и байерами, даже не заподозрила недавней катастрофы на плечевом шве. Строгий седовласый Аркадий Северский, основатель модного холдинга и жесткий патриарх семейного бизнеса, проходя мимо сына, лишь скупо кивнул ему в знак одобрения — внешний вид наследника полностью соответствовал высокому статусу фамильного бренда.

Однако настоящий триумф длился ровно до того момента, пока Ян не подошел к уединенному краю барной стойки и не заказал у бармена двойной порционный бурбон со льдом.

Стоило ему поднести тяжелый граненый стакан к губам, как за его спиной бесшумно выросла фигура в расстегнутом бежевом пальто.

Это был Леон Валевский — наследник строительной корпорации, завсегдатай закрытых аукционов, циничный плейбой и давний непримиримый соперник Яна по светской жизни. Человек с холодными рыбьими глазами и вечной ядовитой усмешкой на тонких холеных губах.

Леон вальяжно облокотился на мраморную стойку, поигрывая высоким хрустальным бокалом с сухим шампанским, и негромко, так, чтобы слышали только они двое, произнес —

— Потрясающий вечер, Северский. Изумительная публика, прекрасные речи о высоком искусстве. Но больше всего меня восхищает твой правый рукав. Признаться, я стоял под дождем у того облупленного крыльца на Новокузнецкой и наслаждался каждым мгновением. Особенно тем, как ты вылетел из подвала с горящими ушами, поджав хвост, а местная замухрышка в застиранном фартуке швырнула твои бабки обратно тебе в зубы.

Ян замер. Его пальцы судорожно стиснули стекло стакана. На заклеенном пластырем указательном пальце отчетливо пульсировала свежая рана от моей булавки.

— Ты бредишь, Валевский, — холодно бросил Ян, делая глоток обжигающего алкоголя. — Девчонка просто выполнила срочный заказ за пять минут. Обычный подвальный сервис.

Леон негромко и издевательски рассмеялся, привлекая любопытные взгляды стоявших неподалеку светских львиц.

— Сервис? Не смеши меня, Ян! Я видел твое лицо, когда ты вылетел на улицу. Великий креативный директор, икона стиля, покоритель столичных подиумов, перед которым модели из журналов штабелями падают, был публично растерт в порошок нищей швеей с мозолями на пальцах! Она ткнула тебя носом в твой дешевый флизелин, заставила стоять на цыпочках за тряпкой и выставила за дверь как нашкодившего щенка. Ты теряешь хватку, Северский. Твой лоск годится только для проплаченных интервью. Против настоящей дворовой девки ты — просто надутый картонный манекен.

Каждое слово Валевского било прямо по кровоточащему самолюбию Яна.

Алкоголь, помноженный на унижение в тесной примерочной и жгучий стыд перед собственным бессилием, мгновенно взорвал внутри него пороховую бочку. Ян с глухим звоном опустил стакан на мрамор. В его глазах вспыхнул опасный, слепой азарт.

— Прикуси язык, Леон. Я любую женщину в этой стране могу поставить на колени за две недели. Любую.

Леон прищурился, и в его холодных глазах зажегся огонек хищного торжества.

— Любую? Даже ту колючую подвальную волчицу с ножницами, которая только что прилюдно вытерла об тебя свои ноги? Докажи, Северский. Докажи на деле, а не языком за барной стойкой.

Леон сунул руку в карман своего дизайнерского пальто и с тяжелым металлическим стуком выложил на черный мрамор стойки массивный брелок из темного серебра с золотыми распахнутыми крыльями.

Ключи от легендарного темно-зеленого спорткара Астон Мартин ДБ5 выпуска шестидесятых годов.

Того самого раритетного автомобиля в идеальном коллекционном состоянии, за которым Ян безуспешно охотился на трех закрытых европейских аукционах, но Леон каждый раз перебивал цену на полмиллиона долларов исключительно из спортивной вредности.

— Условия простые, Ян, — негромко, с ядовитой отчетливостью произнес Валевский, глядя на побледневшего соперника. — Ты вытаскиваешь эту подвальную оборванку на свет. Делаешь ее своей официальной фавориткой и главной сенсацией своего модного направления. Таскаешь по закрытым раутам, заставляешь ее влюбиться в тебя без памяти, чтобы она смотрела на тебя снизу вверх с собачьей преданностью. А в финале, на главном гала-показе Недели моды перед десятками телекамер, прессой и всеми инвесторами твоего отца, ты публично швыряешь ее на глазах у всей Москвы и объявляешь, что она была всего лишь временной игрушкой для пиара. Докажи, что у любой нищенки есть своя цена.

Ян смотрел на блестящий серебряный брелок. Машина его мечты лежала на расстоянии вытянутой руки. Но ставки в такой игре не могли быть односторонними.

— А что ставлю я? — хрипло спросил Ян.

— Если девчонка не клюнет на твою персону или ты сам дашь заднюю, ты продаешь мне свою долю в холдинге по номиналу. С ней я получу и место в совете, и возможность блокировать решения твоего отца. По рукам?

К стойке подошли двое молодых продюсеров из свиты Валевского, жадно прислушиваясь к спору. Отступить на глазах у свидетелей для Яна означало расписаться в собственной полной профессиональной и мужской несостоятельности.

Ян рассмеялся и заговорил громче, для свидетелей.

— Да брось ты, Леон! О чем тут спорить? Эта оборванка из сырого подвала у метро растает через две недели, стоит мне помахать перед ее носом пачкой купюр и позвать в нормальный ресторан! Спорим на твой зеленый Астон Мартин против моего голоса в совете? Спорим! Я сделаю эту замухрышку с вечными мозолями своей ручной карманной музой, научу мыть голову дорогим шампунем, протащу через все светские хроники, заставлю ползать за мной на коленях от собачьей преданности... А в финале, прямо на Неделе моды в Гостином Дворе перед всеми камерами и прессой, швырну ее обратно в канаву со словами, что она годилась только латать дыры на моих штанах!

Ян протянул руку и намертво сжал холодную ладонь Леона.

— По рукам, Валевский. Готовь документы на машину. К финальному показу эта швея будет ходить за мной на задних лапках.

Свидетели громко заржали и чокнулись бокалами.

Леон подвинул брелок Яну.

— Запасной комплект. Подержи пока, помечтай. Основные ключи и документы получишь после финала.

Ян убрал брелок в карман. Пари было запечатано.

Юля

А в это самое время в сыром подвале на Новокузнецкой я сидела на краю раскройного стола, гладила ладонью рулон темно-серой грозовой шерсти и наивно верила, что самое страшное, что может случиться в моей жизни, — это визит слесарей с амбарным замком в понедельник утром.

Ночь прошла в тяжелом, прерывистом полусне на узком скрипучем диванчике в подсобке.

Утро субботы встретило Москву прозрачным, пронзительно холодным воздухом. Дождь наконец прекратился, оставив на асфальте глубокие черные лужи, в которых отражалось бледное осеннее небо.

Ровно в девять тридцать утра к облупленному крыльцу ателье «Стежок» бесшумно подкатил длинный черный представительский седан с глухой тонировкой стекол. Водитель в строгом черном костюме выскочил наружу, распахнул заднюю дверь, и на тротуар вышел Ян Северский.

На нем было безупречно отглаженное темно-синее шерстяное пальто идеального скульптурного кроя, темные солнцезащитные очки скрывали глаза, а под мышкой он зажал массивную папку из черной крокодиловой кожи с золотым тиснением.

Не задерживаясь ни на секунду, мажор толкнул плечом железную дверь и начал быстро спускаться вниз по крутым бетонным ступеням в наш подвал.

Субботнее утро в подвале пахло свежесваренным кофе из старой алюминиевой турки, пылью от рулонов бязи и безнадежностью.

Рита с опухшими от ночных слез глазами складывала в картонную коробку образцы пуговиц и молний, готовясь к описи имущества. Я сидела у высокого узкого окна под самым потолком, через решетку которого на стол падал серый уличный свет, и огрызком простого карандаша набрасывала в тетрадке в клетку линию плечевого пояса для своего будущего жакета. Мои пальцы замерзли, грифель крошился, но я упрямо чертила острый угол лацкана, пытаясь заглушить липкий страх перед понедельником.

Колокольчик над входной дверью зазвенел с такой наглой, хозяйской бодростью, что Рита от неожиданности выронила коробку. Картонные планшетки с кнопками и крючками с сухим треском рассыпались по линолеуму.

По лестнице спустился вчерашний гость.

Ян Северский выглядел так, словно сошел со страниц глянцевого европейского каталога. Темно-синее пальто из тяжелой валяной шерсти сидело на нем с той математической точностью, которую дает только индивидуальный пошив высшего разряда. Он вытер туфли о коврик, задержавшись под моим взглядом. Над воротником алела вчерашняя ссадина, на правом указательном пальце белел пластырь.

Он небрежным жестом стянул с переносицы темные очки, оглядел наш убогий подвал лучезарной, ослепительно белой улыбкой триумфатора и решительно подошел к моему раскройному столу.

— Доброе утро, мастер Воронцова, — произнес он бархатным, глубоким баритоном, в котором звенела неприкрытая снисходительность барина, явившегося с дарами к голодающим крестьянам. — Надеюсь, за ночь твой колючий нрав немного смягчился. У меня для тебя деловое предложение, которое раз и навсегда избавит это благородное заведение от запаха плесени и страха перед выселением.

С этими словами он с тяжелым глухим стуком опустил на фанерную столешницу толстую папку из черной кожи. На полированной поверхности золотом вспыхнул вензель модного холдинга «Северский».

Я медленно отложила карандаш в сторону и подняла на него тяжелый, немигающий взгляд.

— Вы перепутали дни недели, Северский. Сбор макулатуры у нас по средам.

Он лишь снисходительно усмехнулся моей шпильке, словно взрослый человек забавлялся шалостями неразумного ребенка. Щелкнул полированным позолоченным замочком папки, раскрыл ее и плавным веерным движением выложил передо мной три плотных листа тяжелой гербовой бумаги с водяными знаками. А поверх них, точно по центру первой страницы, небрежно опустил узкий прямоугольник расчетного банковского чека.

Рита на цыпочках подошла к столу, вытянула шею и заглянула в графу суммы.

В следующую секунду из ее груди вырвался такой судорожный, свистящий всхлип, словно ей в спину вогнали портновские ножницы. Она пошатнулась, схватилась обеими руками за край стола и уставилась на бумажку круглыми, безумными глазами.

На чеке стояла аккуратная типографская надпись и круглая цифра с шестью внушительными нулями.

Один миллион рублей авансового платежа.

Глава 5

Этих денег хватало не просто на то, чтобы закрыть двухсоттысячный долг перед Верой Семеновной в понедельник утром. Оставшихся денег хватило бы на аренду на несколько месяцев вперед, на покупку нового японского промышленного оверлока, раскройного дискового ножа и целой партии натурального швейцарского шелка.

Я даже не прикоснулась к чеку. Мои руки остались лежать на коленях под фартуком.

— Излагай суть, — произнесла я ледяным тоном. — И без красивых предисловий. За какие именно услуги наследник модного дома готов выбросить миллион рублей девчонке из подвала?

Ян слегка наклонился вперед, опершись обеими ладонями о край стола. Его лицо оказалось прямо напротив моего. От него снова повеяло тем самым терпким кедром и холодным осенним воздухом.

— Модный дом «Северский» открывает экспериментальное капсульное направление молодежной деконструктивной одежды, — начал он гладко, словно зачитывал заранее отрепетированный пресс-релиз. — Мне в команду требуется личный мастер-конструктор с абсолютным глазомером и нестандартным видением формы. Ты получаешь официальный статус, безлимитный доступ к складским запасам итальянских тканей, новейшее японское оборудование в нашем главном лофте на Красном Октябре и полную свободу в разработке лекал. Это первая часть контракта.

— А вторая? — прищурилась я, чувствуя подвох каждой клеточкой кожи.

— Вторая часть — представительская. Ты становишься моей официальной спутницей и публичной музой бренда на всех закрытых светских раутах, благотворительных коктейлях, пресс-конференциях и показах Недели моды. Ты носишь вещи нашей марки, позируешь перед светской хроникой и улыбаешься на камеру, создавая вокруг меня образ продюсера, открывшего миру уникальный самородок с улицы.

Я медленно покачала головой, криво усмехнувшись ему прямо в глаза.

— Красивая сказка для дурочек из провинции, Северский. Но я в сказки не верю с четырнадцати лет. В Москве сотни выпускниц текстильной академии и британской высшей школы дизайна с золотыми медалями, богатыми родителями и безупречным портфолио. Они готовы бесплатно ползать за тобой на коленях, подносить кофе и гладить твои носки ради одной строчки в резюме. Зачем тебе понадобилась швея из сырого подвала на Новокузнецкой, которая вчера прилюдно выставила тебя идиотом и уколола булавкой? Где здесь гнильца?

Ян не смутился. Напротив, в его темных глазах зажегся циничный, расчетливый блеск профессионального маркетолога.

— Твои академические отличницы — стерильные куклы, — жестко парировал он. — Они умеют рисовать аккуратные эскизы в дорогих планшетах, но падают в обморок при виде капли крови и не способны отличить на ощупь кашемир от акрила. Рынок задыхается от фальшивого, прилизанного гламура. Байерам, критикам и прессе нужна живая драма. Настоящая, неприрученная уличная искренность. Бунт, злость и мозоли на пальцах. Ты вчера за четыре минуты собрала вслепую разваленный узел сложнейшей вещи и размазала миланских мастеров по стенке. Ты — готовая сенсация. Я продаю прессе историю Золушки со стальными ножницами в зубах. Ты получаешь деньги на спасение своего подвала, сырье и станки для своей мечты. Чистый, циничный, взаимовыгодный пиар. Я продаю историю, ты шьешь коллекцию. Только бизнес.

Его слова звучали на редкость убедительно. Логика столичного хищника от мира моды была прозрачна и понятна. Но именно эта гладкость и настораживала меня сильнее всего.

Я протянула руку, взяла со стопки первый лист договора и начала внимательно читать плотные строки типографского текста.

С каждым прочитанным абзацем мои брови сдвигались все ближе к переносице.

Контракт был составлен первоклассными корпоративными юристами с одной единственной целью — превратить наемного работника в бессловесную собственность холдинга. Пункт три обязывал меня «находиться в постоянной доступности для продюсера двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю». Пункт семь предусматривал «проживание в гостевых апартаментах лофта для обеспечения непрерывного творческого процесса». Пункт двенадцать требовал «безоговорочного соблюдения предписанного регламента поведения на светских мероприятиях, включая демонстрацию личной привязанности к продюсеру».

Я отложила лист.

Затем протянула руку к деревянному стакану с инструментами, достала длинный граненый красный карандаш для разметки ткани и резко повернула договор к себе.

— Раз это чистый бизнес, Северский, то и торговаться мы будем по моим правилам, — отчеканила я.

Красный грифель с яростным, сухим скрипом врезался в плотную бумагу с водяными знаками.

— Пункт три о круглосуточной доступности — вычеркиваем к чертям собачьим. Я работаю строго с девяти утра до шести вечера. За пределами этого времени мой телефон для тебя недоступен, а моя жизнь принадлежит только мне.

Я провела жирную красную черту наискосок через всю страницу. Ян дернул бровью, но промолчал.

— Пункт семь о проживании в твоих апартаментах — вычеркиваем с мясом. Ночевать я буду в своей съемной квартире на Бауманской. Никаких совместных ночевок, никаких отельных номеров после банкетов и никаких дружеских посиделок за бокалом вина в нерабочее время.

Вторая жирная красная полоса перечеркнула следующий абзац.

— А теперь самое главное, продюсер. Пункт двенадцать. Я вписываю сюда свое личное условие. Дистанция на всех твоих приемах и раутах — строго длина вытянутой руки. Никаких лишних прикосновений, никаких поцелуев в щеку для фотографов и никаких сальных намеков. Если ты хотя бы один раз позволишь себе распустить руки или перейти грань делового общения, этот контракт аннулируется в ту же секунду.

Я подняла на него взгляд, держа красный карандаш как скальпель.

— При этом вся сумма аванса до последней копейки остается у меня в качестве штрафа за твое скотское поведение. И ты не получишь обратно ни единого рубля. Ты согласен на такие условия, благодетель?

Ян смотрел на изуродованные красными штрихами страницы своего элитного контракта. В его глазах читалось искреннее, ошеломленное недоумение. Никогда в жизни ни одна женщина не выставляла ему подобных ультиматумов. Он привык, что за возможность оказаться рядом с ним на светском приеме модели вели войну на уничтожение.

Он задержал палец на моем условии, будто прикидывал, как обойти его. Потом подвинул договор обратно ко мне.

На его губах заиграла ленивая, снисходительная усмешка.

— Ты слишком высокого мнения о своей неотразимости, мастер Воронцова, — протянул он, застегивая верхнюю пуговицу пальто. — Я привык к обществу женщин совершенно иного масштаба, чтобы охотиться за швеями в холщовых фартуках. Твои драконовские поправки приняты. Подписывай.