Приручить мажора

Глава 6

Марк завел мотор. Глухой рокот восьмицилиндрового двигателя заполнил бетонный бункер паркинга.

В то же самое утро на Таганке я допивала чай, довольная тем, что очередная тяжелая ночь обошлась без потерь.

Я вымыла кафельный пол в смотровой горячей водой с порошком, тщательно протерла стальной стол дезинфицирующим раствором и заварила себе свежий чай. Я стояла у зарешеченного окна, глядя, как серый рассвет медленно заливает мокрый московский асфальт, и была абсолютно уверена, что самодовольный хам в испорченном шелке навсегда исчез из нашей жизни.

Я не знала, что на набережной уже запущен тикающий таймер. Не знала, что моя гордость, мои принципы и мое сердце только что стали ставкой в циничной мужской игре ценой в двести тысяч чужих зеленых долларов.

Часы в виде таксы показывали шесть утра.

До нашей следующей встречи оставалось ровно шестнадцать часов.

К десяти вечера ноябрьская слякоть за окнами клиники на Таганке окончательно превратилась в липкое серое месиво. Мокрый снег тяжело шлепал по стеклам полуподвала, а каждый входящий посетитель приносил на подошвах добрую порцию уличной жижи, перемешанной с солью и песком. Линолеум в коридоре блестел грязными лужами. Воздух пах мокрой собачьей шерстью, хлоркой, спиртом и дешевым освежителем, который нисколько не спасал.

Штатный санитар Степан накануне свалился с двусторонней пневмонией, оставив нас с Павлом Петровичем один на один с бесконечным ночным потоком. На скамьях сидели четверо владельцев, телефон дребезжал без умолку, а в процедурной с хрипом кашлял пожилой спаниель-сердечник.

Я стояла за стойкой, вбивая данные очередного паспорта в старый компьютер. Волосы были стянуты в небрежный узел, рукава выцветшего синего худи закатаны выше локтей, на скуле темнела черточка от ручки. Сил не оставалось даже пригладить челку.

Входная дверь распахнулась со сквозняком, звякнул колокольчик, и в коридор вплыл запах чужой, неуместной роскоши — морозный воздух, горький миндаль, табачный лист и селективный парфюм, от которого защекотало в носу.

Я не поднимала глаз от экрана, надеясь, что новое явление подождет своей очереди.

— Добрый вечер, Дарья, — раздался над стойкой бархатный баритон с легкой хрипотцой. В нем слышалась привычка к тому, что женщины мгновенно бросают дела и расплываются в улыбке. — Мы прибыли на контрольный осмотр. Строго по предписанию, минута в минуту.

Я медленно перевела взгляд с монитора.

Перед стойкой возвышался Марк Воронов. Расстегнутое темно-серое кашемировое пальто идеального покроя, тонкий джемпер цвета графита, дизайнерские джинсы. На ногах красовались мягкие замшевые лоферы шоколадного оттенка, стоившие как полугодовая аренда моего подвала. Ни единого пятнышка грязи, безупречная укладка волосок к волоску.

Рядом на коротком поводке переступал лапами Цезарь. Мощный королевский доберман с лоснящейся шерстью держал голову гордо, но стоило нашим взглядам встретиться, как купированный хвост вильнул, а влажный нос потянулся ко мне.

Однако самым диким зрелищем в этом полуподвале была охапка, которую Воронов держал в правой руке.

Это был колоссальный сноп белоснежных орхидей в хрустящей пленке. Лепестки напоминали фарфор, стебли были перевязаны шелковой лентой. Букет выглядел так, будто его только что вынесли из бутика для вручения оперной приме.

— Это вам, — произнес Марк, опуская букет прямо на журнал регистрации и накрывая влажными лепестками недописанную квитанцию. Он оперся свободным локтем о край пластиковой стойки, подался вперед и одарил меня отрепетированным взглядом победителя. — В знак признательности за профессионализм. Надеюсь, вы простите мне некоторую ночную резкость. Трудная ночь, нервы, сами понимаете.

Женщина с кошачьей переноской восторженно охнула. Парень с таксой ошарашенно уставился на цветы, будто в клинику забрел арабский шейх.

Я посмотрела на белые бутоны, на лощеные ногти Воронова и в его темные глаза, где плясали самодовольные смешинки. Он ждал смущения, вспыхнувших щек и лепета, привыкнув покупать благосклонность импортными оранжереями.

Я молча взяла сноп за перевязанные стебли.

Марк победно приподнял бровь, готовясь принять капитуляцию.

В следующее мгновение я развернулась и с глухим хлюпом водрузила весь букет прямо в оцинкованное ведро у стойки. В ведре плескалась серая мыльная вода, откуда сиротливо торчала деревянная швабра со старой тряпкой. Вода чавкнула, тяжелые бутоны качнулись, задев грязный черенок, а пленка жалобно сморщилась.

Улыбка сползла с лица Воронова, будто его окатили ледяным душем.

— Вы... что вы делаете? — выдохнул он, и его баритон дал петушиный сбой. — Это редкий сорт. Их везли самолетом под заказ.

— Воду держит, значит, не завянет. — Я вернулась к журналу и стерла салфеткой мутную каплю. Марк проводил ее взглядом, словно еще надеялся спасти хотя бы часть букета. — У нас здесь не оранжерея и не салон красоты, гражданин Воронов. Санитар свалился в больницу с воспалением легких. Полы залиты ноябрьской грязью, в процедурной задыхается сердечник, а через двадцать минут привезут собаку после наезда во дворе. Ваши веники на стойке мешают работать.

Марк шумно втянул носом воздух. Желваки на его острых скулах напряглись, кашемировое плечо дернулось. Он явно собирался выдать порцию отборного яда, но вовремя вспомнил про свидетелей в очереди. Вместо этого он полез во внутренний карман пальто, щелкнул тонким кожаным бумажником и извлек блестящую карту с рельефными золотыми символами.

— Если вопрос упирается в технический персонал, это решается одним звонком, — холодно произнес он, опуская карту на край стола. — Я сейчас же вызову коммерческую клининговую бригаду круглосуточного сервиса. Оплачу двойной тариф, они приедут со спецтехникой и вылижут ваш полуподвал за два часа до стерильного блеска. Назовите адрес и параметры помещения.

Я отодвинула клавиатуру, уперлась ладонями в край стойки и наклонилась к нему.

— Твоя бригада притащится к полуночи, — отчеканила я, понизив голос. — А грязь летит в операционную прямо сейчас. Твой пес жив благодаря тому, что Павел Петрович стоял над ним в три часа ночи, а я держала дыхательные пути. Хочешь красоваться и щелкать картами — забирай веники из ведра и катись в клуб. Привел собаку лечить — закрой рот и жди очереди.

Воронов онемел. Он смотрел на меня так, будто перед ним выросла каменная стена. Никто в его окружении никогда не разговаривал с ним подобным тоном. В его глазах вспыхнула ярость, а следом мелькнул уязвленный охотничий азарт человека, которому впервые дали по рукам.

Дверь операционной скрипнула, и в коридор выглянул Павел Петрович. На нем был надет клеенчатый фартук со следами бурых пятен, марлевая повязка сползла на шею, а седые брови сошлись на переносице в строгую линию.

— Даша, спаниеля стабилизировали, кислород пошел, — устало проговорил доктор, потирая натруженное плечо, затем окинул взглядом приемную и наткнулся на фигуру Воронова. — О, благодетель с доберманом пожаловал. Ну что встали столбом, молодой человек? Заводите зверя в первый кабинет. Гортань глянем, пока пауза выдалась.

Марк коротко дернул поводок. Цезарь охотно поднялся и потрусил вслед за хирургом, даже не оглянувшись на хозяина. Воронову ничего не оставалось, кроме как последовать за ними, стараясь обходить самые глубокие грязные лужи на линолеуме.

В смотровой пахло йодом, спиртом и инструментами. Павел Петрович усадил пса на коврик, взял шпатель и заглянул в пасть. Доберман вел себя смирно, позволяя осматривать ткани.

— Отек спадает отлично, — заключил хирург, снимая латексные перчатки и бросая их в лоток для утилизации. — Слизистая порозовела, перфорации нет, парень родился в рубашке. Но противовоспалительную терапию бросать рано. Нужна медленная капельница с электролитами и дексаметазоном, часа на полтора. Даша, подготовь вену.

Я подошла к шкафу, достала флакон раствора, систему и закрепила лапу Цезаря мягким жгутом. Пес не шелохнулся, доверчиво уложив морду мне на бедро. Я быстро нащупала под гладкой кожей упругий сосуд, ввела иглу и зафиксировала катетер белым лейкопластырем. Прозрачные капли мерно застучали в пластиковой камере.

— Ну вот и ладно, — Павел Петрович взглянул на наручные часы со старым кожаным ремешком. — Рук у нас, Воронов, не хватает катастрофически. Если вы так радеете за питомца, посидите рядом с капельницей, придержите флакон на стойке. А если хотите, чтобы очередь двигалась быстрее, можете взять тряпку. Стационар для передержки освободился, там шесть боксов не мыты после утренних операций.

Марк опешил.

— Я? — переспросил он, искренне полагая, что ослышался. — Мыть боксы?

— А кто, Пушкин? — проворчал хирург, направляясь к выходу. — Даша вон на ногах с восьми утра, а у меня впереди тяжелая полостная операция. Либо сидите смирно, либо помогайте. Выбор за вами.

Дверь за врачом закрылась. В кабинете повисла тяжелая, густая пауза, нарушаемая лишь мерным шорохом падающих капель в прозрачной трубке.

Я подошла к стенному шкафу, с грохотом распахнула створку и извлекла наружу рабочий комплект Степана. Перед Вороновым шлепнулся клеенчатый синий фартук чудовищного размера с принтами толстых рыжих кошачьих морд и пара грубых желтых перчаток сорок пятого размера.

— Твой выбор, гражданин магнат, — произнесла я с насмешкой. — Можешь полтора часа стоять памятником собственной спеси. А можешь надеть спецовку, взять ведро и доказать, что в тебе есть мужская польза, кроме умения заказывать букеты. Или принцам закон запрещает пачкать холеные ручки?

Я знала, куда бью. Мужское самолюбие, взращенное на безоговорочном преклонении, не терпело прямых вызовов.

Воронов потемнел лицом. Несколько секунд он сверлил меня тяжелым, горящим взглядом, в котором боролись брезгливость, бешенство и упрямая гордость. Тогда мне казалось, что он просто не желает отступать на глазах девчонки в застиранном худи. Истинную цену этого упрямства я узнала позже.

— Давай сюда свой инвентарь, — процедил он сквозь зубы.

Глава 7

Марк медленно, со скрытой яростью расстегнул пуговицы кашемирового пальто, аккуратно снял его и повесил на край металлической стойки для капельниц. Под пальто оказался тонкий, мягкий джемпер из тончайшей шерсти, облегавший широкие плечи и крепкую грудь. Он подхватил нелепый синий фартук, перекинул тесьму через голову и завязал узел на узкой талии. Рыжие кошачьи морды расплылись по его груди, создавая до того уморительный контраст с его надменным породистым лицом, что мне стоило колоссальных усилий не расхохотаться в голос.

Затем он с глухим хлопком натянул на ладони толстую желтую резину перчаток и повернулся ко мне.

— Куда идти?

— За мной, — бросила я, стараясь сохранять невозмутимый вид.

Стационар располагался в глубине коридора. Это была узкая вытянутая комната с кафельными стенами, где в два яруса выстроились сварные сетчатые вольеры для тяжелых больных и животных после наркоза. Воздух здесь был спертым, пахнущим застарелыми лекарствами, влажными опилками, псиной и едкой хлорной известью.

Я выдала Воронову ведро ледяной воды из шланга, плеснула щедрую дозу дезинфектанта и бросила моток жесткой стальной мочалки.

— Задача элементарная, справится даже первоклассник, — проинструктировала я, ткнув пальцем в сторону нижнего ряда. — Выбросить использованные впитывающие пеленки в черный мешок. Отскрести до блеска стальные миски от присохшего корма. Вымыть поддоны и прутья решеток. Воду менять после каждого бокса. Тряпку отжимать насухо. Вопросы есть?

Марк посмотрел на грязный угол клетки, где красовались засохшие следы собачьей каши, судорожно сглотнул, но нашел в себе силы сжать челюсти.

— Вопросов нет, — глухо отозвался он.

Он опустился на колени на мокрый кафель. Джинсы мгновенно впитали влагу. Серый джемпер задел решетку, и на кашемире тут же осели густые клочья шерсти от линяющих пациентов.

Я вернулась в процедурную, но каждые десять минут нарочно проходила мимо открытой двери стационара, наблюдая за процессом.

Картина стоила миллиона. Хозяин клубов стоял на четвереньках перед решеткой, орудуя металлической мочалкой. Хлорная пена летела во все стороны, пачкая лоферы. От едкого запаха у Марка слезились глаза, нос покраснел, на лбу блестел пот. Стальная миска под его пальцами отчаянно скрежетала.

— Плохо трешь, Воронов, — заметила я, облокотившись о дверной косяк. — Вон в углу засохший паштет остался. Собака потом слижет микробы, подхватит инфекцию. Перемывай.

Марк замер. Спина его под тонкой шерстью напряглась, лопатки сошлись, кулак в желтой резине сжался до хруста. Он медленно повернул голову, взглянул на меня снизу вверх взглядом, способным испепелить танковую дивизию, но не проронил ни слова. Он снова опустил мочалку в ведро, поднял фонтан мутных брызг и принялся с ожесточением драить проклятый угол.

Через сорок минут четыре вольера сияли первозданной чистотой, стопка вычищенных стальных мисок аккуратно стояла на сушилке, а сам Марк сидел на перевернутом ведре, тяжело дыша и опустив руки между колен. Кашемировый джемпер был безнадежно залеплен собачьим пухом, на рукавах темнели мокрые пятна, а пальцы в грубой резине заметно подрагивали от непривычной мышечной нагрузки.

Я уже собиралась выдать ему скупую похвалу, когда тишину коридора разорвал оглушительный грохот.

Входная дверь распахнулась от мощного пинка. В тамбур ввалились двое рослых мужчин в засаленных спецовках строительного комбината. Между собой на широких брезентовых носилках они тащили массивное черное тело.

— Врача! Срочно врача! — хрипел один из них, сбивая шапку на затылок. — Мужики, спасайте, Барон загибается!

Я выскочила в коридор, Марк на негнущихся ногах вывалился следом, на ходу сдергивая перчатки.

На носилках лежал огромный, матерый охранный доберман. Пес был значительно массивнее комнатного Цезаря — широкая кость, бугрящиеся мышцы, рваные боевые шрамы на морде. Правое предплечье собаки представляло собой сплошное кровавое месиво. На строящемся объекте он прыгнул через забор и распорол лапу о рваный край профнастила. Мышцы были вывернуты наружу, лоскуты кожи свисали до сухожилий, а темная венозная кровь толчками хлестала на серый брезент.

Но страшнее всего были его глаза. Налитые кровью белки, оскаленная пасть с крупными желтоватыми клыками и утробный, вибрирующий инфернальный рокот, поднимавшийся из самых глубин мощной груди. Пес был в состоянии болевого шока и смертельной паники. Он щелкал зубами в воздухе, готовый разорвать любого, кто посмеет приблизиться.

— На смотровой стол, быстро! — выбежал из ординаторской Павел Петрович, мгновенно оценив обстановку. — Мужики, держите носилки с двух сторон! Даша, готовь новокаин для блокады и шелк номер четыре!

Мужчины с натугой перевалили рычащую махину на смотровой стол. Пес тут же попытался вскочить, лапы скользнули по холодному металлу, и он с яростным хрипом бросился вперед, клацнув челюстями в воздухе. Работяги испуганно отшатнулись к стене.

— Нам его не удержать, доктор, он чужих не подпускает, порвет к чертям! — крикнул один из них, бледнея.

— Врач не сможет уколоть, пока голова ходит! — крикнула я, хватая плотный марлевый бинт для намордника. — Нужен кто-то на фиксацию холки!

Я обернулась и наткнулась взглядом на Воронова.

Марк стоял в полутора метрах от стола, вжавшись спиной в стеклянный шкаф с медикаментами. Его лицо сделалось белее больничной простыни, зрачки расширились до предела, губы побелели. Он смотрел на оскаленные клыки Барона, на летящую кровавую слюну, и я увидела в его глазах первобытный, парализующий ужас.

Он держал Цезаря, возил его на спа-процедуры, но никогда не сталкивался лицом к лицу с разъяренным раненым зверем. Перед ним была дикая сила, способная переломить кость одним движением челюстей. Марк застыл, не в силах пошевелить пальцем.

Времени на раздумья не оставалось. Собака теряла кровь, давление падало, каждая секунда приближала коллапс.

Я сделала два быстрых шага, вцепилась пальцами в плечо Воронова и с силой встряхнула его.

— Смотри на меня! — рявкнула я прямо ему в лицо, сбивая паралич. — В глаза ему не пялься, для него это вызов! Смотри на затылок!

Марк вздрогнул, моргнул, его ошалелый взгляд сфокусировался на мне.

— Я... он же руку откусит, — хрипло выдавил он, и в голосе миллионера прорезались нотки растерянного мальчишки.

— За пастью слежу я! — жестко отрезала я, схватила его правую руку и силой впечатала раскрытую ладонь прямо в жесткую шерсть на собачьем загривке. — Руки к зубам не подставляй. Слушай мою команду. Навались всем весом на лопатки! Левой рукой прижимай шею к столу, правой блокируй предплечье здоровой лапы! Будь скалой, Воронов! Дыши ровно!

Мой голос хлестнул его, как пощечина. Что-то щелкнуло внутри этого лощеного парня. Он стиснул зубы так, что на скулах вздулись желваки, шагнул вплотную к столу и всей тяжестью своего тела навалился на бьющегося пса.

Барон взревел. Пасть пса щелкнула в каких-то пяти сантиметрах от щеки Марка, обдав его кожу горячим зловонным дыханием и хлопьями пены. Но Воронов не отшатнулся. Его руки, натренированные в элитных спортзалах, напряглись, стальные сухожилия натянулись канатами. Он прижал мощного зверя к столу, намертво зафиксировав лопатки.

— Держу! — прорычал Марк, и в его голосе звенела незнакомая ему самому яростная решимость. — Даша, вяжи!

Я мгновенно захлестнула марлевую петлю вокруг собачьей пасти, перекрестила концы под челюстью и крепким морским узлом затянула на затылке. Пасть была заблокирована. Павел Петрович, не теряя ни мгновения, вогнал длинную иглу с анестетиком в край рваной раны.

Через минуту новокаин подействовал. Напряжение в теле Барона начало спадать, рычание перешло в глухой, жалобный стон, и пес тяжело уронил забинтованную морду на холодную сталь стола.

— Молодец, парень, — коротко бросил Павел Петрович, щелкая иглодержателем. — Держи еще пять минут, пока сосуды зажму.

Следующие полчаса прошли в молчании. Слышался лишь стук инструментов, шорох нити и дыхание собаки. Марк не ослаблял хватки. Он стоял, навалившись на стол, чувствуя мое плечо, и пот катился по его виску на ворот джемпера.

Когда последний стежок был положен, а лапа Барона укутана в толстый слой бинтов и эластичной сетки, хирург выпрямил натруженную спину и с облегчением выдохнул.

— Жить будет охранник. Мышцы сшили, связки целы. Мужики, забирайте бойца, через три дня на перевязку.

Рабочие бережно переложили обмякшую собаку обратно на носилки, рассыпались в путаных благодарностях и понесли пса к выходу.

В смотровой снова стало тихо.

Марк медленно оторвал руки от стола. Пальцы мелко дрожали от напряжения и адреналина. Джемпер потемнел от пота, на щеке белел след от слюны добермана, дыхание вырывалось прерывистыми толчками.

Он посмотрел на свои ладони, потом на меня. Пальцы еще сохраняли форму захвата, хотя собаку уже унесли. Марк разогнул их по одному и выдохнул с таким удивлением, будто только сейчас поверил: удержал.

Я взяла со столика чистое сухое полотенце и протянула ему.

— Не сдрейфил, — произнесла я тихо, глядя ему прямо в глаза. — Молодец, Воронов. Честно.

Марк принял полотенце, провел им по мокрому лицу и нервно усмехнулся уголком разбитых усталостью губ.

— Это... это было близко, — глухо выговорил он, опускаясь на металлический табурет. — Я думал, он снесет мне пол-лица.

— Мог снести, — согласилась я. — Но ты не отпустил. Для городского пижона весьма неплохой результат.

Он поднял на меня взгляд, собираясь огрызнуться, но не успел.

Из коридора донесся истошный, утробный вой, от которого у меня мороз продрал по коже, а следом раздался звонкий металлический грохот опрокинутой клетки.

Глава 8

Вой за дверью процедурной не просто пугал, он поднимал дыбом волоски на затылке. Это был плотный, утробный звук, в котором ярость уличного бойца смешивалась с отчаянным предупреждением всему живому.

Я первой выскочила в коридор. На пороге приемного покоя, забившись в угол между фикусом в кадке и стойкой, стояла пожилая дворничиха тетя Клава в ватнике. У ее ног валялась тяжелая пластиковая переноска с сорванной металлической дверцей. А на вершине высокого шкафа с регистрационными папками сидел виновник переполоха.

Это был Васька. Легенда таганских дворов, гроза помоек и одноухий ветеран сотен стычек. Серая шерсть свисала жирными сосульками, морда и лапы были густо перемазаны в черном машинном мазуте — видимо, кот грелся под грузовиком на автобазе. Вдобавок правое разорванное ухо раздулось до размеров сливы от багрового гнойного абсцесса.

Кот шипел, как раскаленный паровозный котел, хлестал облезлым хвостом по стопкам карточек и при малейшей попытке приблизиться выпускал кривые желтоватые когти длиной в добрых полтора сантиметра.

— Дашенька, милая, он же околеет во дворе! — причитала тетя Клава, прижимая заскорузлые ладони к груди. — Я его тряпицей поймала, в ящик сунула, а он как крутнет, дверцу вышиб! Весь в саже, воняет керосином, ухо набок! Помогите, христа ради!

Следом за мной в коридор шагнул Воронов. Он все еще был в нелепом синем фартуке с кошачьими мордами, но теперь на его породистом лице застыло выражение мрачной фатальности человека, понявшего, что худшее в этой ночи еще только начинается.

— Это... это кот? — спросил Марк, задирая голову и с недоверием разглядывая черное шипящее чудовище под потолком. — Больше похоже на результат неудачного военного эксперимента.

— Это Васька, хозяин района, — отозвалась я, прикидывая план штурма. — И если мы не смоем с него токсичный мазут и не вскроем этот нарыв, до утра он протянет вряд ли. Слижет химию с шерсти, откажут почки.

Павел Петрович выглянул из операционной, оценивающе прищурился на шкаф и покачал головой.

— Сверху его не снимешь, глаза выцарапает. Даша, неси плотное ватное одеяло из подсобки. Будем пеленать. Воронов, готовь ванну в процедурной. Наполняй эмалированный таз теплой водой и ищи на полке коричневую бутыль с дегтярным шампунем. Лить щедро, мазут обычной пеной не снимешь.

Марк молча повернулся и пошел выполнять команду. Я успела заметить, как он поморщился, наступая на мокрую штанину, потом подтянул штанину и спросил на ходу, где взять таз побольше. Санитарная дисциплина начинала давать плоды.

Через три минуты операция захвата была завершена. С помощью длинной деревянной швабры и старого ватного одеяла мы с доктором загнали шипящую бестию в угол шкафа, накрыли плотной тканью и спеленали в тугой, яростно шевелящийся и матерящийся на кошачьем наречии кокон.

Я внесла брыкающийся сверток в процедурную. Там уже стоял большой овальный таз, до половины наполненный мыльной коричневой жижей. Едкий, густой, смолистый дух березового дегтя намертво перебил больничный запах спирта и хлорки.

Воронов стоял у края стола в боевой стойке. Он снова натянул желтые резиновые перчатки, заправил выбившиеся пряди за уши и смотрел на таз с решимостью гладиатора перед выходом на арену.

— Слушай меня очень внимательно, Воронов, — предупредила я, укладывая одеяло на край стола и готовясь развернуть верхнюю часть. — Твоя задача — фиксация. Левой рукой берешь кота за загривок. Хватай не шерсть, бери всю складку кожи у самого основания черепа, прижимая подбородок к грудине. Правой рукой намертво перехватываешь обе задние лапы чуть выше суставов. Держишь намертво, словно в тисках. Если расслабишься хоть на долю секунды, он провернется и распишет тебе ладони под хохлому. Готов?

Марк сделал глубокий вдох, шумно выдохнул через нос и кивнул.

— Готов.

Я распахнула край ватного одеяла.

В ту же секунду из ткани вырвалась черная молния. Васька мгновенно оценил перспективу водных процедур и решил продать свою шкуру как можно дороже. Он издал такой утробный, демонический вопль, что в смотровой зазвенели ампулы. Кот выгнулся дугой, вздыбил остатки шерсти и ринулся в бой.

Марк среагировал на удивление четко. Его пальцы в желтой резине сомкнулись на толстом загривке, а вторая рука перехватила мохнатые задние лапы. Он поднял извивающегося зверя в воздух и опустил в таз с мыльной водой.

И тут разверзся ад.

Почуяв воду, Васька превратился в реактивный миксер. Мыльная жижа ударила веером, заливая стол и кафель. Кот крутился штопором, вырывая скользкие лапы. В отчаянном рывке он изогнулся, вывернул переднюю лапу и дотянулся ею до плеча Марка, всадив когти в тонкую ткань джемпера.