Сценарий для мажора

Сценарий для мажора

Анна Шилд

Ада Огнева

Глава 1

В нашем подвале на Таганке всегда пахло одинаково. Этот запах нельзя было спутать ни с чем на свете. Смесь старой влажной штукатурки, толченой канифоли для балеток, дешевого растворимого кофе и вечной пыли, намертво въевшейся в тяжелые темно-бордовые кулисы. Осенью к этой смеси примешивался горьковатый дух прелых листьев из соседнего сквера, затягиваемый сквозь низкие решетчатые оконца под самым потолком, зимой же воздух наполнялся ледяной сыростью векового кирпича.

Я стояла посреди дощатого помоста в старых черных трико и стоптанных танцевальных туфлях. Сквозь истончившиеся подошвы я чувствовала каждую щель между досками. Здесь каждый брус имел собственный голос. Наступишь чуть правее центрального светового круга — пол отзовется глухим ворчанием, сместишься к правой кулисе — жалобно скрипнет, словно живой человек.

— Опять висишь на связках, Ракитина, — раздался из темноты шестого ряда сухой, простуженный голос.

Я замерла, не опуская подбородка. В черном провале зала, где стояло сорок старых фанерных кресел со свалки закрытого клуба железнодорожников, горела только одна маленькая настольная лампа под зеленым абажуром. Возле нее сидел Марк Савельевич. Наш худрук, основатель, главный мучитель и единственный человек в Москве, ради которого я была готова репетировать по двенадцать часов подряд без обеда и выходных.

Ему перевалило за семьдесят. Седой, сухопарый, в вечной застиранной шерстяной жилетке поверх байковой рубахи, он держал пальцами толстый суфлерский экземпляр чеховской «Чайки». Этот пухлый том, сшитый вощеной дратвой и оклеенный по корешку серым ледерином, помнил студийные показы семидесятых годов. Бумага по краям пожелтела до цвета топленого молока, поля были сплошь исписаны карандашными пометами трех поколений актеров. Для нашей труппы этот растрепанный фолиант служил настоящей святыней.

— Я ищу опору в дыхании, Марк Савельевич, — отозвалась я, переводя дух. Воздух в подвале был плотным, тяжелым, пропитанным каплями конденсата с водопроводных труб.

— Ты ищешь жалости к себе, деточка, — безжалостно отрезал старик, щелкнув ногтем по деревянному планшету. — Заречная в четвертом акте представляет собой сломанную птицу с железным хребтом. У нее ребенок умер, возлюбленный бросил, антрепренер в провинции издевался, купцы грубили и лезли с поцелуями. Ты же выходишь ко мне институточкой, у которой промокла туфелька на Тверском бульваре! Где трагедия ремесла? Где сумасшествие призвания?

Слева от меня громко вздохнул Костя. Мой бессменный Треплев и товарищ по курсу стоял, прислонившись спиной к фанерному щиту декорации, и нервно крутил в пальцах бутафорский револьвер из папье-маше. У Кости были мокрые от пота виски и серые круги под глазами. Вчера он до четырех утра разгружал фуры с овощами на Савеловском вокзале, чтобы заплатить за крошечную съемную комнату в Бирюлево, в девять утра уже стоял на этой сцене, повторяя сцену свидания.

— Дайте ей перевести дух, шеф, — хрипло попросил Костя. — Леся с шести утра на ногах. Она перед прогоном еще полы в фойе мыла, потому что тетя Вера слегла с поясницей.

— Тетя Вера слегла, дело труппы продолжается, — парировал Марк Савельевич, поднимаясь со скрипучего кресла. Он тяжело опирался на деревянную трость с медным набалдашником. В полутьме зала отчетливо слышался свист в его бронхах. Врачи еще весной категорически требовали постельного режима и санатория, старик только отмахивался от любых больниц, называя эскулапов паникерами. — В зрительном зале никого не волнует, кто мыл пол и сколько мешков картошки перетаскал Константин. Зритель покупает билет за триста рублей, спускается по сырым ступенькам в наше подземелье и ждет обнаженное человеческое сердце. Если сердца нет, закройте занавес и уходите торговать китайскими чехлами к метро!

Я закрыла глаза, сделала глубокий медленный вдох животом, как учил на первом курсе мастер сценической речи, и плавно выдохнула через разомкнутые губы.

В тишине подвала слышалось лишь монотонное гудение старого масляного радиатора в углу да мерное шуршание капель в водостоке за внешней стеной. Дождь шел над Москвой уже третьи сутки. Вода сочилась сквозь микроскопические трещины в вековом кирпиче фундамента, оставляя на побелке темные разводы, похожие на контурные карты забытых островов.

— Давайте сначала, с моего входа, — твердо сказала я, поднимая глаза на мастера. — «Зачем вы говорите, что целовали землю, по которой я ходила?..»

— Вот теперь голос встал на законную опору, — буркнул Марк Савельевич, опускаясь обратно в кресло. — Константин, отойди к столу. Начинай от двери, Ракитина. И помни, ты голодна, промокла до костей, в сердце выжженная пустыня, но ты остаешься актрисой!

Костя торопливо шагнул в густую тень кулисы. Я отступила к железной противопожарной двери, служившей нам порталом выхода героини. Металл обжигал спину ледяным холодом. Я нащупала пальцами ворот грубой шерстяной кофты, единственной детали сценического костюма, которую мы берегли пуще глаза, и шагнула вперед, в бледный конус света софита.

Слова полились сами собой. Они вырывались из груди с той яростной, почти физической болью, которая копилась во мне последние три года. Года бесконечной полуголодной борьбы за право выходить на сцену, спать по четыре часа в сутки, штопать старые капроновые чулки и отказываться от унизительных съемок в рекламе средств от облысения, которые с завидной регулярностью подсовывали ушлые однокурсники.

— «Я — чайка... Нет, не то. Я — актриса. Ну да! И он здесь... Ну да, все равно... Он не верил в театр, все смеялся над моими мечтами, мало-помалу я тоже перестала верить и пала духом...»

Я произносила реплику почти шепотом, каждое слово ударялось о сводчатый потолок и падало в пустые ряды тяжелым свинцовым шариком. Я видела, как Костя перестал крутить револьвер и замер, впившись взглядом в мои пальцы. Я слышала, как затаил дыхание Марк Савельевич, уронив руки на колени. В эту секунду подвал перестал казаться убогой сырой норой на Таганке. Он стал целой вселенной, где существовали предательство, отвергнутая нежность и несгибаемая гордость падшей, но великой души.

— «Теперь я другая... Я теперь настоящая актриса, я играю с наслаждением, с восторгом, пьянею на сцене и чувствую себя прекрасной...»

Вдруг тяжелая входная дверь наверху, ведущая во внутренний двор доходного дома, с грохотом распахнулась.

Звук получился резким, грубым, чужеродным. Словно тяжелым кованым сапогом ударили по деке старинного рояля. По каменным ступеням лестницы загремели торопливые каблуки.

Я сбилась с дыхания. Фраза застряла в горле. Костя дернулся, нахмурившись, Марк Савельевич гневно ударил ладонью по деревянному подлокотнику кресла.

— Кого там несет посреди чистового прогона?! — громогласно осведомился старик в сторону лестничного проема. — Вера, я же велел запереть нижний железный засов!

В полутемный коридор фойе, придерживая больную поясницу, вышла запыхавшаяся тетя Вера. Ее так и не удалось уговорить остаться дома. На плечи нашей пожилой хранительницы гардероба была наброшена полинявшая пуховая шаль, в руках она судорожно комкала синий рабочий фартук. Круглое добродушное лицо женщины покрылось бледными пятнами, губы мелко подрагивали от испуга.

— Марк Савельевич... Беда пришла, Марк Савельевич, — прерывающимся шепотом выговорила она, спускаясь к самым подмосткам. — Там письмо из новой управляющей компании доставили. Курьер под личную роспись требовал. Я отказывалась брать, он прямо на порог бросил и судебными исполнителями пригрозил.

Старик медленно поднялся. Его сухие плечи под шерстяной жилеткой одеревенели, трость глухо стукнула о дощатый пол.

— Какое еще письмо? Мы заключили твердое джентльменское соглашение с Михаилом Сергеевичем об отсрочке платежей до первых декабрьских показов.

— Нет больше никакого Михаила Сергеевича, — тетя Вера протянула дрожащей рукой сложенный вчетверо казенный бланк худруку. — Продал он дом. Все старинное владение целиком продал на прошлой неделе. Огромному столичному холдингу из Сити. Новые владельцы передали управление помещением хищной девелоперской группе.

Марк Савельевич дрожащими пальцами развернул плотный лист бумаги. Я вернулась к краю авансцены и застыла от дурного предчувствия, и видела, как по благородному лицу старика поползла пепельная серость. Бумага в его руке тихо шелестела.

— Что там написано? — не выдержал Костя, бросив револьвер на стул и подбежав к худруку. — Сколько они требуют с труппы?

— Они требуют долг за три прошедших месяца, — глухим надтреснутым голосом произнес Марк Савельевич. — Миллион восемьсот тысяч рублей вместе с пенями. На расчет дают сорок восемь часов. Иначе грозят расторгнуть договор, сменить замки и вывезти сценическое имущество как строительный мусор. Послушайте, как они назвали наши декорации. Мусор.

Слова повисли в холодном сумраке зала подобно похоронному колоколу.

Миллион восемьсот тысяч. Для нашего крошечного независимого театра, где сбор с аншлагового вечернего показа едва позволял рассчитаться за свет и купить пачку дешевого чая к репетициям, названная сумма означала окончательную гибель. У нас не водилось таких денег. Во всей труппе не набралось бы и ста тысяч, чтобы заменить лопнувший силовой кабель в щитовой.

— Это откровенный грабеж, — прошептал Костя, сжимая кулаки до хруста в суставах. — Чистый бандитский наезд в белых перчатках! Они нарочно задрали аренду до небес, чтобы очистить квадратные метры. Здесь же земля стоит безумных денег, до Садового кольца рукой подать. Тут откроют элитный спа-салон для скучающих жен чиновников или пафосный винный бар!

— Успокойся, Костя, — тихо проговорила я, легко соскочив со сцены в зрительный зал.

Сердце колотилось в горле бешеными толчками. Я подошла к мастеру и бережно обняла его за напряженное худое плечо. Пальцы старика напоминали ледышки, дыхание вырывалось с хриплым свистом.

— Марк Савельевич, сядьте. Вера, накапайте сердечных капель из аптечки. Немедленно.

— Оставь капли, Лесенька, — мастер печально покачал седой головой, тяжело опускаясь обратно на скрипучее сиденье. Он положил растрепанный суфлерский экземпляр Чехова на колени и накрыл ладонью пожелтевшие страницы, будто прикрывал беззащитного ребенка от пули. — Мы прожили в этих кирпичных стенах тридцать долгих лет. Тридцать лет непрерывного труда. Сюда заглядывали великие мастера после тяжелых съемок, здесь часами спорили о Шекспире лучшие артисты эпохи. Мы выстояли в дикие девяностые, когда во дворе гремели криминальные разборки. Играли при огарках свечей, когда жэковские чиновники обрубали нам провода. Неужели теперь все прахом пойдет? Из-за одной казенной бумажки с печатью?

— Ничего не пойдет прахом, — с яростным упрямством воскликнула я, опускаясь перед ним на корточки. Я сжала его узловатые ледяные ладони своими теплыми пальцами. — Мы не отдадим наш дом. Мы сыграем премьеру «Чайки». Я дойду до театрального союза, добьюсь личного приема в департаменте культуры, подниму на ноги всех критиков города! О нас писали в центральных журналах, нас знает интеллигентная публика!

Марк Савельевич слабо улыбнулся кончиками бескровных губ и ласково коснулся моих волос.

— Бедная моя отважная девочка... Нынешним хозяевам жизни глубоко плевать на театральные журналы. А наши преданные критики сами перебиваются случайными грошовыми гонорарами. Новым хищникам требуются пустые площади под увеселительные заведения. Их бог живет в электронных переводах, их душа помещается в строчке банковской выписки.

В зале снова воцарилась удушливая тишина. Лишь капли дождя за стеной мерно отсчитывали минуты до крушения нашего общего мира.

Я встала с колен, вернулась на дощатый помост и подняла упавшую шерстяную кофту Заречной. В висках пульсировала жгучая, бескомпромиссная ненависть к сытому внешнему миру, который стоял там, наверху, за чугунными воротами особняка, и с ледяным равнодушием уничтожал живое ремесло.

Но покоряться судьбе я не собиралась. Если нам суждено уйти на улицу, мы встретим удар стоя, глядя прямо в лицо опасности.

С верхней площадки лестницы снова донеслись тяжелые шаги. Шаги человека, не знающего слова отказ.

Глава 2

Шаги приближались неторопливо, с той особой ленивой уверенностью, которая бывает свойственна людям с безлимитными счетами и пожизненной привычкой открывать любые двери ударом дорогого ботинка.

Глухой стук подошв по выщербленным каменным ступеням эхом отдавался в узком сводчатом пролете. Затем в воздухе нашего подвала возник совершенно чужой запах.

Он вторгся нагло, без спроса, вытесняя привычный дух канифоли, сырой штукатурки и пыли. Это был сложный, тяжелый аромат элитного парфюма с горькими нотами кардамона, дорогого табака, жженого сахара и тонко выделанной кожи. Запах мужчин, которые никогда не спускаются в городскую подземку, не считают сдачу в супермаркетах и покупают спортивные автомобили по цене трех наших годовых театральных бюджетов.

Из арочного проема фойе в зрительный зал небрежно шагнули двое.

Первым шел мужчина лет тридцати двух. Высокий, широкоплечий, в темно-синем пальто из тончайшего кашемира, расстегнутом настежь. Под пальто виднелась безупречно отглаженная белоснежная сорочка без галстука с расстегнутым воротом и темно-серый шерстяной пиджак безукоризненного итальянского покроя. Темные густые волосы лежали с продуманной небрежностью, открывая высокий чистый лоб и резкие, хищные скулы. Холеное породистое лицо человека, привыкшего видеть в зеркале безусловного триумфатора. В холодных глазах цвета балтийского льда светилось ленивое, почти скучающее превосходство. На левом запястье под белой манжетой матово поблескивал массивный хронометр из белого золота.

В правой руке он небрежно держал толстую папку бордовой кожи с тиснеными золотыми буквами.

Следом за ним, засунув руки в карманы потертой дизайнерской кожанки, переваливался его спутник. Плотный, круглолицый парень с аккуратной рыжеватой бородкой и наглыми масляными глазками. На его пухлых губах блуждала постоянная глумливая полуулыбка завсегдатая закрытых клубов, привыкшего наблюдать чужие унижения ради собственной забавы.

— Ну и трущоба, — протянул круглолицый, брезгливо оглядывая наши кирпичные своды с темными подтеками вековой влаги. — Глеб, клянусь мамой, здесь крысы размером с откормленного бульдога пешком гуляют. Ты уверен, что нам сюда? Тут даже дышать опасно для легких, сплошная плесень и советская ностальгия по коммуналкам.

Тот, кого назвали Глебом, не удостоил спутника ответом. Он остановился в центральном проходе между рядами наших фанерных кресел, слегка прищурился от бледного луча софита и уставился прямо на меня.

Взгляд оказался тяжелым, сканирующим, откровенно раздевающим и оценивающим. Словно я была бессловесной породистой кобылой на осеннем аукционе в Барвихе, выставленной на продажу перед пресыщенными покупателями.

— Олеся Ракитина? — произнес он низким, бархатистым голосом, в котором безошибочно угадывалась привычка отдавать безоговорочные приказы.

Я стояла на краю авансцены, не шелохнувшись. Спина оставалась идеально прямой, подбородок чуть вздернут вверх. Вся моя поза выражала холодное отчуждение.

— Кто позволил вам войти в зрительный зал во время сценического прогона? — спросила я звонко, чеканя каждый звук с четкой сценической подачей. — Возле входной двери висит объявление. Посторонним вход строго воспрещен.

Круглолицый спутник сзади издал сдавленный смешок, прикрыв рот ладонью.

Глеб даже бровью не повел. Он сделал два широких шага вперед, приблизившись к деревянному помосту почти вплотную. Теперь я отчетливо различала тонкий след старого шрама у него над левой бровью и ровную линию темной щетины на волевом подбородке.

— Посторонним? — он усмехнулся, задержав взгляд на моем задранном подбородке. — Девочка моя, новых владельцев дома я знаю лучше, чем ты свой текст. Здесь скоро будут разговаривать со мной, если захотят остаться.

— Молодой человек! — Марк Савельевич тяжело поднялся со своего места, опираясь на деревянную трость. Его лицо потемнело от благородного гнева, седые брови сошлись на переносице. — Вы позволяете себе неслыханную наглость. Этот театр существует тридцать лет. Покиньте помещение сию секунду, или я прикажу вызвать наряд полиции!

Глеб медленно повернул голову в сторону старика. В его серых глазах не мелькнуло ни капли почтения к возрасту или сединам нашего худрука. Только ледяная, чисто коммерческая снисходительность.

— Вы можете вызывать хоть конную гвардию, уважаемый. — Гость постучал углом папки о ладонь, словно подгонял старика. — Меня зовут Глеб Сабуров. Дом купила девелоперская группа моего делового знакомого. Я выкупил у нее право требования вашего долга. Миллион восемьсот тысяч, включая пени. Аренда у вас пока действует, только оплачивать ее нечем. Поэтому вместо полиции советую послушать меня.

— Глеб Сабуров... — глухо повторил Костя, его пальцы невольно впились в край фанерного щита декорации. — Тот самый Сабуров? Генеральный продюсер кинокомпании «Прайм Синема»?

— Приятно видеть осведомленных людей среди поклонников пыльного нафталина, — хмыкнул Сабуров, одарив Костю мимолетным презрительным взглядом, словно пустое место.

— Вы пришли выселять нас лично? — спросила я, делая шаг к самому краю сцены.

Последнее слово я послала в шестой ряд, как на экзамене по сценической речи. Глеб ждал, что я заговорю тише. Я видела это по его усмешке — и удержала взгляд. За моей спиной Костя перестал теребить край декорации.

— Слишком много чести для полуподвального кружка, — отозвался Сабуров, окинув меня неспешным взглядом с ног до головы. Задержался на потертых танцевальных туфлях, на полинявших черных трико, на тонкой девичьей талии под старым кожаным ремнем и вернулся к моим губам. — Выселением займутся судебные исполнители и бойцы службы безопасности через сорок восемь часов. Это обычная рутина, для такой работы у меня имеется целый штат вышколенных юристов. Я спустился сюда по другой причине.

— По какой же? — я скрестила руки на груди.

— Ради тебя, Ракитина.

В зале повисла тяжелая, гулкая тишина. Костя за моей спиной шумно перевел дыхание. Марк Савельевич нахмурился еще сильнее, сделав шаг вперед по центральному проходу.

— Ради меня? — я саркастически изогнула бровь. — Мы не были представлены друг другу. Я не давала вам повода переходить на фамильярный тон.

Круглолицый спутник продюсера снова прыснул от смеха.

— Глебушка, глянь, а провинциалка с зубами! Я же предупреждал тебя, что здешние актрисульки воображают себя великими трагическими примами.

— Замолчи, Сева, — коротко бросил Сабуров через плечо, даже не повернув головы. Приятель тут же прикусил язык, хотя в его масляных глазках продолжали искриться насмешливые огоньки.

Сабуров снова вперил свой ледяной взгляд в мое лицо.

— Месяц назад я присутствовал в жюри на молодежном фестивале в Ярославле. Ты играла финальную сцену из «Гамлета». Сумасшествие Офелии.

Я мгновенно вспомнила тот душный, забитый зрителями зал провинциального Дворца культуры, скрип рассохшихся кулис и первый ряд партера, где сидели сытые столичные гости в дорогих костюмах, лениво листая экраны телефонов.

— Решили выразить запоздалое восхищение моим актерским дарованием? — ледяным тоном поинтересовалась я.

— Искусство меня интересует в последнюю очередь, — с абсолютной циничной откровенностью заявил Сабуров. — Искусство не дает сорока процентов годовой прибыли на вложенный рубль. Зато у тебя есть редкая фактура. Дикая, голодная, непокорная органика. В твоем взгляде горит настоящий нерв, опасное внутреннее пламя, которого днем с огнем не сыщешь у наших холеных светских львиц. Мой главный режиссер отсмотрел две сотни претенденток на ведущую роль в новом праймовом проекте. Все одинаковые, будто сошли с одного конвейера на Рублевском шоссе. Надутые губы, фарфоровые виниры и абсолютная пустота в зрачках. Мне же требуется настоящая волчица. Девчонка с улицы, готовая драться зубами за каждый глоток воздуха.

Он небрежным движением швырнул тяжелую кожаную папку прямо на дощатый помост. Она глухо ударилась о сосновые доски у моих ног.

— Что это такое? — спросила я, даже не шелохнувшись.

— Твой счастливый билет в сытую жизнь, — отчеканил Сабуров, заложив руки в карманы кашемирового пальто. — Шестнадцать серий. Главный вечерний эфир на центральном телеканале страны. Рабочее название ленты — «Слезы на шелку». История провинциальной сироты, которая приезжает покорять столицу, попадает в золотую клетку к влиятельному олигарху, проходит через предательства и становится полновластной хозяйкой криминальной империи. Производственный бюджет составляет двести сорок миллионов рублей. Внутри папки лежит сценарий первых трех эпизодов и утвержденный контракт на твое имя.

Я посмотрела на гладкую бордовую кожу с золотым тиснением. Потом снова подняла глаза на сытое лицо продюсера.

— Вы предлагаете мне сниматься в низкопробном бульварном сериале?

— Я предлагаю тебе гонорар в восемьдесят тысяч рублей за одну съемочную смену, — веско перебил он меня, чеканя каждое слово словно монету. — Подготовительный период уже идет, съемки стартуют через шесть недель. Шестьдесят рабочих смен в календарном плане. Можешь сосчитать общую сумму в уме, если в вашем институте преподавали простейшую математику. Почти пять миллионов рублей чистыми деньгами на банковский счет. Персональный гримваген на съемочной площадке, личный визажист, агрессивная рекламная кампания, огромные баннеры на Садовом кольце с твоим портретом. Через полгода после выхода первых серий ты забудешь этот сырой подвал словно дурной сон. Соберешь первый взнос на светлую квартиру, обновишь гардероб в бутиках Столешникова переулка и перестанешь питаться остывшими пирожками.

Его речи звучали с непоколебимой уверенностью пресыщенного барина. Он искренне полагал, что совершает великое благодеяние. Что любая бедная актриса из подвального театра обязана без памяти рухнуть на колени, целуя края его кашемирового пальто за возможность выбраться из темноты.

— А что потребуется взамен? — тихо произнесла я, ощущая, как горячая волна презрения подступает к горлу. — Чего вы ждете от меня, господин Сабуров?

Глава 3

Сабуров слегка наклонил голову к плечу. На его губах вновь расцвела самодовольная, всепонимающая улыбка.

— Взамен ты подписываешь эксклюзивное соглашение на три года вперед. Полная передача всех актерских прав моей управляющей компании. Никаких самодеятельных подвалов, никаких сторонних проб, никаких выживших из ума наставников с чеховскими монологами. Твой съемочный график, твой гардероб, твои интервью и даже круг твоего личного общения будут строго регламентированы моей пресс-службой. Ты переходишь в распоряжение студии без остатка. От первой до последней запятой.

Я медленно опустила взор на бордовую папку.

Позади меня прерывисто дышал Костя. Марк Савельевич застыл белым призраком, побелевшими пальцами сжимая набалдашник трости. Никто из них не произнес ни слова. Они прекрасно знали глубину нашей долговой ямы. Они понимали, что пять миллионов рублей могли бы спасти труппу от немедленной расправы, если бы я согласилась надеть этот золотой ошейник.

Но я знала истинную цену подобному спасению. И прекрасно понимала, чем оборачивается такое рабство.

Я медленно наклонилась, кончиками пальцев подцепила край бордовой кожаной папки и подняла ее с деревянного пола. Кожа оказалась гладкой, холодной и неестественно тяжелой, пахнущей химическим фабричным лаком и свежей типографской краской.

Сабуров довольно усмехнулся. В его самоуверенном взгляде мелькнуло привычное торжество победителя, который в очередной раз убедился, что у каждого человека в этом огромном городе имеется собственный ценник.

— Разумный выбор, Ракитина, — снисходительно произнес он, поправляя золотую запонку на манжете сорочки. — Здравый смысл всегда обязан побеждать бессмысленную гордыню. На последней странице лежат три экземпляра типового договора. Подписывай сразу все, дорогая ручка лежит во внутреннем кармашке. Мой личный водитель заберет готовые документы через час.

Я не торопилась раскрывать контрактную секцию. Вместо этого я неспешно расстегнула металлическую молнию, извлекла из недр папки увесистую пачку листов стандартного формата на плотной белой бумаге и перевернула титульный лист.