Сценарий для мажора

Глава 6

Глеб поморщился, словно его тонкий слух оскорбила фальшивая нота, и медленно спустился на последнюю ступеньку.

— Я генеральный продюсер и ваш временный куратор, почтеннейший, — с ленивым превосходством обронил он, окидывая взглядом свисающие с колосников веревки и штанкеты. — Человек, который подписал с этой юной фурией соглашение о сотрудничестве и готов потратить месяц своей жизни на наблюдение за тем, как дилетанты пытаются изображать искусство. Можете звать меня Глеб Юрьевич.

— Звать мы тебя будем мальчиком на побегушках, — звонко перебила я, захлопывая суфлерский экземпляр так, что взметнулось облачко вековой пыли. — И это в лучшем случае, если ты доживешь до обеденного перерыва.

Сабуров перевел на меня насмешливый прищур своих темных глаз. В них плясали золотистые искорки неприкрытого азарта. Вчера он был уверен, что сломает меня жирным гонораром за дешевую мелодраму. Он проспорил первый раунд и теперь явился за реваншем.

— Какая суровая девочка, — протянул он, делая глоток кофе через пластиковую крышечку. — Прямо мороз по коже. Где мой рабочий кабинет? Мне обещали место для ознакомления с документацией труппы.

— Твой рабочий кабинет находится вон в том углу, возле мусорных баков и пожарного щита, — ласково улыбнулась я, подходя к нему вплотную и останавливаясь ровно на расстоянии вытянутой руки. — Пункт три нашего договора помнишь? Полное подчинение старшей актрисе смены и выполнение всех хозяйственных задач театра. Без возражений, звонков папочке и капризов. Первый пункт нашей утренней программы — сдача средств связи.

Глеб замер со стаканчиком у рта.

— Что, прости?

— Телефон на бочку, Сабуров, — повторила я самым сладким голосом, протягивая открытую ладонь. — Живо.

— Ты бредишь, Леся. У меня в девять сорок видеозвонок с инвесторами из Дубая, в одиннадцать утра согласование съемочной сетки на Мосфильме, а в полдень...

— А в полдень ты будешь отмывать авансцену от засохшего столярного клея, — отрезала я. — В нашем подвале связи все равно почти нет, а правила для стажеров едины. Либо ты отдаешь трубку прямо сейчас, либо я составляю акт о нарушении трудового распорядка, объявляю тебе односторонний дефолт, и ты можешь катиться обратно в свои пентхаусы полным неудачником. Выбирай.

Сабуров шумно втянул воздух сквозь зубы. На его скулах вздулись желваки. Он явно не привык, чтобы двадцатитрехлетняя девчонка в растянутом свитере разговаривала с ним приказным тоном. Несколько секунд длилась немая дуэль взглядов. Я смотрела прямо в его зрачки, не мигая и не отступая ни на миллиметр.

Наконец он с глухим раздраженным рычанием сунул руку во карман брюк, извлек тяжелый титановый брусок новейшей модели и швырнул его мне на ладонь. Металл был приятно теплым.

— Довольна, тюремщица?

— Вполне, — кивнула я и повернулась к бутафору. — Дядя Паша, открой броневик.

Старик крякнул, подошел к зеленому чугунному сейфу времен наркомата путей сообщения, с лязгом повернул гигантский ключ и распахнул пудовую дверцу. Я аккуратно положила телефон миллионера между банкой со скипидаром и мотком бечевки, захлопнула створку и дважды повернула замок.

— Ключ останется у Павла Степановича до окончания смены в восемь вечера. А теперь пункт второй — внешний вид.

Глеб окинул себя недоуменным взглядом.

— А что не так с моим видом? На мне кашемир Лоро Пьяна и замша ручной выделки. Этот джемпер стоит больше, чем весь твой театр со всеми вашими пыльными тряпками.

— Именно поэтому ты снимешь его прямо сейчас, — заявила я. — Если ты выйдешь в этом великолепии на колосники, дядя Паша получит инфаркт, а Марк Савельевич заставит тебя играть тень отца Гамлета без грима. Дядя Паша, выдай стажеру рабочую форму номер два.

Старик с мстительным ухмылением полез под стеллаж и извлек на свет божий нечто бесформенное, ядовито-синее и заскорузлое от времени. Это был парусиновый комбинезон монтировщика сцены, на коленях которого красовались задубевшие пятна масляной краски, а на спине полинялыми белыми буквами было выведено слово КУЛЬТУРА. В довесок к комбинезону на бетонный пол с тяжелым стуком шлепнулись кирзовые ботинки с железными носками сорок пятого размера.

Глеб посмотрел на парусиновое чудовище так, словно ему предложили завернуться в саван чумного барака.

— Я это не надену.

— Надевай, Сабуров, надевай, — подбодрила я, скрестив руки на груди. — Или позорное бегство прямо в дверях? Мы можем позвать твоих дружков из закрытого клуба, пусть посмотрят, как сливается великий кинопродюсер.

В глазах мажора вспыхнуло бешеное пламя упрямства. Он медленно поставил недопитый кофе на край верстака, стянул через голову драгоценный кашемир, оставшись в простой белой майке, под которой обозначились плотные, рельефные мышцы торса и плеч. Я на мгновение зацепилась взглядом за эту неожиданную спортивную стать, но тут же сердито приказала себе смотреть в сторону. Не хватало еще любоваться этим надутым павлином.

С глухими проклятиями на трех языках Глеб натянул дубовые штанины комбинезона прямо поверх дизайнерских брюк, застегнул тугие железные пуговицы на груди и сунул ступни в кирзовые капканы.

Картина получилась неописуемой красоты.

Двухметровый холеный красавец с лицом с обложки журнала стоял посреди подвала в мешковатой робе сантехника, нелепо переминаясь в гигантских ботах. На лоб ему упала шелковистая темная прядь волос, а лицо выражало готовность задушить меня голыми руками прямо на месте.

— Замечательно, — искренне похвалила я. — Просто вылитый передовик соцсоревнования. Грим наносить не будем, природное бешенство тебе к лицу.

В этот момент из темного коридора репетиционного зала вылетел наш художественный руководитель Марк Савельевич.

Маэстро был в своем обычном состоянии творческой агонии. Волосы стояли дыбом, старый вязаный шарф волочился по полу, из нагрудного кармана торчал пучок исписанных листков, а в руке плескалась закопченная эмалированная кружка с чифирем.

— Катастрофа! — гремел режиссер, потрясая кружкой над головой. — Бездари, вредители, могильщики русского психологического театра! Почему на сцене до сих пор темно? Где свет? Почему пыль лежит сугробами? Через два часа репетиция четвертой картины, а у нас порталы висят криво! Паша! Где твои охламоны?

Дядя Паша меланхолично ткнул заскорузлым пальцем в сторону замершего Сабурова.

— Дык вот, Савельич. Пополнение прибыло по разнарядке. Молодой, крепкий, порожний. Руки есть, гонора через край. Куда определить?

Марк Савельевич подслеповато сощурился, подошел к продюсеру-миллионеру вплотную, оглядел его парусиновую монументальность снизу доверху и хлопнул тощей ладонью по синему плечу.

— Прекрасно! Славный детина, фактурный, плечистый. Значит так, юноша. Слушай боевую задачу. Во-первых, пулей метнуться за угол в булочную, взять три кулька сушек с маком и две пачки цейлонского чая номер тридцать шесть. Деньги возьмешь у Леси под расчет. Во-вторых, нагреть большой походный титан в буфете. В-третьих, содрать со сцены весь этот позорный бутафорский мусор, вымыть доски до скрипа щелочным мылом и перетащить из подвала шесть щитов фанеры к тронному порталу. Время пошло! Чего стоишь столбом, как тень Банко? За дело!

Режиссер развернулся на пятках и унесся обратно в темноту зала, оставив после себя шлейф крепчайшей чайной заварки и нервного возбуждения.

Глеб медленно повернул голову ко мне. Лицо его побелело от шока.

— Он... он только что послал меня за сушками? Меня? Человека, чей последний фильм собрал в прокате полтора миллиарда?

— Полтора миллиарда рублей в прокате не спасут тебя от гнева Савельича, если к десяти утра в буфете не будет кипятка, — сладко пропела я, вручая ему смятую пятисотенную купюру и оцинкованное ведро со старой деревянной шваброй. — Вот тебе финансы на чай с баранками, а вот орудие производства. Сначала булочная, потом мытье планшета сцены. И не вздумай перепутать чай. Возьмешь со слоном — Савельич тебя живьем закопает в могилу Офелии.

Сабуров сжал дужку ведра так, что металл жалобно хрустнул. Казалось, из его ноздрей сейчас повалит пар.

— Ракитина, ты за это заплатишь. Клянусь, через месяц ты будешь умолять меня о роли в самом низкопробном мыле, лишь бы смыть этот позор.

— Мечтай вслух, Сабуров, только делай это быстрее. Часики тикают, а пол сам себя не вымоет.

Следующие три часа превратились для московского мажора в персональный круг чистилища.

Сначала он с ошалелым видом бегал по переулку в синем комбинезоне и кирзачах, добывая в гастрономии чай с правильным номером. Продавщица отчитала его за отсутствие мелочи и заставила пересчитывать сдачу под взглядами публики.

Вернувшись в театр с кульками, Глеб даже не успел перевести дух. Марк Савельевич лично проконтролировал засыпку заварки в пузатый алюминиевый чайник, после чего гаркнул —

— А теперь планшет сцены, орлик! Вперед, созидай чистоту для великого слова!

Я устроилась на сломанном венском стуле у края кулис, делая вид, что повторяю текст роли. На самом деле я не сводила глаз с этого невероятного зрелища.

Глеб Сабуров стоял посреди полутемной сцены на коленях, задрав рукава парусиновой робы, и с остервенением драил черные сосновые доски мокрой тряпкой.

Его лощеные ладони с аккуратным маникюром мгновенно покрылись серой мыльной жижей. Вода в ведре темнела с каждой минутой. С него градом катил пот, шелковистые волосы промокли и прилипли ко лбу, дыхание стало прерывистым и хриплым. Каждые пять минут он порывался встать, распрямить затекшую спину и послать все к чертовой матери, но стоило ему поймать мой насмешливый взгляд, как челюсти его смыкались, и он с утроенной яростью вгрызался щеткой в древесину.

— Эй, продюсер, — не удержалась я, когда он в десятый раз менял воду под ржавым краном в закулисье. — Ты пропустил угол возле левой кулисы. Там вчера рассыпали тальк для спецэффектов. Если Гамлет поскользнется во время монолога Быть или не быть, вся вина ляжет на твою съемочную группу.

Глеб тяжело оперся о черенок швабры, буравя меня потемневшими глазами.

— Знаешь, Ракитина, я много повидал стерв в киноиндустрии. Режиссерш с манией величия, актрис с истериками. Но ты превзошла их всех в первом акте.

— Это называется производственная дисциплина, Глебушка, — парировала я, подперев щеку ладонью. — Ты ведь сам вчера орал в нашем зале, что наш театр — это пыльная яма для неудачников, а ты умеешь управлять любыми процессами. Вот и управляй. Процесс влажной уборки требует системного подхода, оптимизации логистики ведра и глубокого погружения в фактуру. Чего остановился? Инвесторы из Дубая не одобрили бы такой медленный темп.

Он скрипнул зубами и шагнул ко мне.

Глава 7

Кирзовые ботинки тяжело бухали по сырому дереву. Он остановился в полушаге от моего стула, тяжело дыша. От него пахло мокрой парусиной, хозяйственным мылом, свежей древесиной и горячим мужским телом. Взгляд был яростным, живым, обжигающим. Исчезла вся светская леность, вся вальяжная скука пресыщенного мажора. Передо мной стоял сильный хищник, уязвленный до глубины души.

— Ты думаешь, сломаешь меня этим корытом? — тихо, с опасной хрипотцой спросил он, наклоняясь так близко, что я почувствовала тепло его дыхания на своих губах. — Думаешь, я брошу все и побегу жаловаться Севе? Черта с два, Леся. Я вымою этот чертов пол, перетаскаю твои декорации, выучу наизусть всего твоего Шекспира, если понадобится. Но через месяц ты признаешь, что проиграла. И пойдешь со мной ужинать туда, куда я скажу, и на моих условиях.

Я едва не согласилась на ужин раньше, чем успела возмутиться его тоном. Чтобы он этого не заметил, указала на лужицу у его ботинка. Глеб опустил глаза и снова поднял их на меня — уже с усмешкой.

— Сначала добейся идеальной чистоты в правом кармане сцены, спаситель нации. А насчет ужина поговорим, когда заработаешь на сушки без моей пятисотки.

Глеб криво усмехнулся, тряхнул мокрой челкой и вернулся к ведру. Первый раунд остался за мной, но внутри уже звенела тонкая, тревожная струна неизбежного шторма.

После полудня наш подвальный бункер погрузился в глухой строительный грохот.

Марк Савельевич умотал в районный отдел культуры утрясать вопрос с пожарным предписанием, а дядя Паша, выкурив очередную папиросу, торжественно выкатил на середину сцены две тележки с сосновыми брусьями и пачкой березовой фанеры десятого номера.

— Вот что, молодежь, — прошамкал завпост, сгружая у ног Сабурова деревянный ящик с инструментами. — До завтрашнего утра порталы тронного зала короля Клавдия должны стоять мертво. Шесть рам, высота по три метра, обшивка внахлест. Гвозди-сотки, клей костный, молотки увесистые. Я пошел в котельную варить клейстер из картофельного крахмала, а ты, Глебушка, бери в руки железо и созидай опору датской монархии. Леська за тобой присмотрит. Ежели загнешь хоть один брус, высчитаю из твоей продюсерской доли.

Дядя Паша скрылся за колосниками, оставив нас посреди сцены.

Глеб стоял посреди сосновых стружек, уперев руки в бока своего ядовито-синего парусинового комбинезона. Волосы его высохли после утренней битвы со шваброй, но на щеке темнел след мыльной пены. Он наклонился, брезгливо подцепил двумя пальцами старый плотницкий молоток с иссеченной дубовой рукоятью и взвесил его на ладони.

— Серьезно, Ракитина? В двадцать первом веке люди все еще сколачивают декорации вручную гвоздями? Где пневматические пистолеты? Где лазерные нивелиры? Где нормальные алюминиевые профили из строительного гипермаркета?

— Нормальные алюминиевые профили стоят столько, сколько наш театр зарабатывает за полгода аншлагов. — Я уселась на край верстака и протянула ему рулон наждачной бумаги. Глеб на подарок посмотрел с отвращением. — А этот брус уже есть, и дядя Паша знает, как его крепить. Так что прекращай свои лекции по нанотехнологиям и берись за раму. Или кинопродюсер умеет только подписывать чужие сметы в ресторанах?

Взгляд Глеба мгновенно потемнел от знакомого азарта.

— Я в детстве собрал скворечник, который занял первое место на районной выставке в Жуковке, — процедил он, сбрасывая с плеч лямки комбинезона и оставаясь в майке. — Так что с парой деревяшек как-нибудь справлюсь без суфлеров.

— Скворечник в Жуковке, надо же, какая богатая трудовая биография, — хмыкнула я. — Ну давай, мастер, удиви меня.

Следующие двадцать минут доставили мне поистине неземное эстетическое удовольствие.

Глеб уложил два трехметровых бруса под прямым углом, достал из холщового мешка блестящий длинный гвоздь, приставил острие к стыку и со всего маха опустил молоток.

Раздался оглушительный металлический звон. Гвоздь с противным визгом согнулся пополам, шляпка ушла вкривь, а молоток соскользнул и со всего маху впечатался в свежую сосновую древесину, оставив глубокую рваную вмятину.

Глеб зашипел сквозь зубы, тряся отбитыми пальцами.

— Не гнется только то, что сделано из титана, — пробормотал он, вытаскивая клещами изуродованный кусок железа.

Он попробовал снова. Второй гвоздь постигла та же участь, только на этот раз фанерный лист с сухим треском раскололся вдоль волокон, пустив колючую паутину трещин. На третьей попытке молоток чиркнул по ребру бруса, и длинная острая заноза толщиной со спичку с размаху вонзилась прямо под ноготь безымянного пальца мажора.

Глеб глухо выматерился, выронил молоток на доски и прижал уязвленную ладонь к груди. Лицо его посерело от резкой вспышки боли, на лбу выступили бисеринки пота.

Я тяжело вздохнула, соскочила с верстака и подошла к нему.

— Покажи руку.

— Сам разберусь, — буркнул он, пряча ладонь за спину и пытаясь казаться несгибаемым скалистым утесом. — Мелкая царапина. Сейчас выдерну и продолжу.

— Сабуров, не строй из себя раненого гладиатора, — строго сказала я, подходя вплотную и решительно перехватывая его правую руку за запястье. — Покажи, говорю. Если заноза обломится под ногтем, завтра рука распухнет, и ты не то что молоток, чашку с кофе поднять не сможешь. Садись на ящик.

Он поколебался секунду, но пульсирующая боль оказалась сильнее гордости. Глеб тяжело опустился на деревянный ящик из-под софитов.

Я сбегала к бутафорскому столику, достала из аптечки спирт, вату и тонкий хирургический пинцет дяди Паши, которым старик обычно монтировал крошечные детали для макетов.

Вернувшись, я опустилась перед Сабуровым на колени прямо на усыпанный опилками планшет сцены.

Его ладонь была широкой, сильной, с длинными красивыми пальцами пианиста или хирурга, совершенно непривычными к грубому физическому труду. Кожа на подушечках была обожжена утренней чисткой и усеяна мелкими ссадинами, а под ногтем багровела злая полоса загнанной щепы. Сама рука была обжигающе горячей и заметно подрагивала от напряжения.

— Будет больно, — предупредила я, смачивая ватку спиртом. — Можешь прикусить свой шелковый шарф, если он завалялся в кармане.

— Обойдусь, — хрипло отозвался он.

Я осторожно подцепила кончик занозы стальными браншами пинцета, крепко сжала его пальцы своей левой рукой и резким, точным движением выдернула щепку наружу.

Глеб судорожно втянул воздух сквозь зубы, тело его напряглось как натянутая тетива лука, но он не издал ни звука. Только пальцы свободной руки до белизны костяшек впились в край ящика.

Выступила густая капля темной крови. Я промокнула ее спиртовой салфеткой, а затем, повинуясь какому-то древнему детскому инстинкту, поднесла его раненый палец к своим губам и тихонько подула на пылающую кожу.

Глеб вздрогнул всем телом, словно сквозь него пропустили электрический разряд.

Я замерла, запоздало осознав, что натворила.

Мы сидели в тишине полутемного зала. Софит отбрасывал длинные тени. Я держала его горячую руку, а он смотрел на меня сверху вниз. В его глазах не осталось спеси. В них плескалось ошеломленное внимание.

Воздух между нами словно сгустился до плотности нагретого воска. Сердце у меня в груди пустилось в безумный пляс, отдаваясь глухими ударами в висках.

Я торопливо опустила его руку, поднялась на ноги и нарочито небрежно смахнула стружки с коленей.

— Жить будешь, — сухо произнесла я, пряча пинцет в карман фартука. — Кровь остановилась. А теперь вставай и смотри, как это делается. Не хватало еще, чтобы ты разнес в щепки последний запас березовой фанеры.

Глеб медленно поднялся с ящика, потирая ноющий палец. Взгляд его все еще был прикован к моему лицу, заставляя щеки предательски пылать.

— И как же это делается, профессор столярных наук?

— Смотри сюда.

Я взяла молоток, подошла к верстаку, установила свежий гвоздь и легко, плавным кистевым движением дважды тюкнула по шляпке, наживляя металл в волокна.

— Ты бьешь от плеча, как берсерк на поле боя, — объяснила я, не глядя на него. — Всю силу вбухиваешь в первый же замах, рука дрожит, гвоздь уходит в сторону. А дерево любит точность и баланс. Центр тяжести инструмента должен работать сам. Запястье расслаблено, удар идет из предплечья, короткий, сухой, упругий. Вот так.

Я сделала один хлесткий щелчок, и длинный гвоздь по самую шляпку скрылся в сосновой плоти, надежно скрепив угол рамы.

Глеб тихо присвистнул.

— Впечатляет. Где тебя этому научили? В театральной академии имени Щепкина?

— В детстве в Вологде, — усмехнулась я, вспоминая старый бревенчатый дом дедушки на реке. — У нас там каждый ребенок умел забор поправить и лодку смолить. Давай сюда свою правую граблю. Будем ставить руку.

Он послушно шагнул ко мне.

Я встала чуть сзади и сбоку, положила свою левую ладонь на его напряженное плечо, а правой рукой накрыла его пальцы, сжимавшие дубовую рукоять молотка.

Его плечо под тонкой белой майкой оказалось каменным, широким и горячим. От его кожи отчетливо пахло мускатным орехом, кедром, свежим потом и сосновой смолой. Мое дыхание коснулось мочки его уха. Глеб на мгновение затаил дыхание, боясь пошевелиться.