Забытые

Глава 3

Гора возвышалась передо мной, величественная и непокорная, именно так я её представляла, если бы она была женщиной. Я засмотрелась и в какой-то момент поняла, что уже довольно долго стою, не двигаясь.

Пора начинать день.

Я спустилась на первый этаж в половине восьмого. Лестница скрипела подо мной теми же ступенями, что и вчера, — на второй, на шестой, на одиннадцатой. Я запомнила их сама, невольно. В пустом доме у человека быстро появляется внутренняя карта, и я уже знала, какие половицы выдают мой спуск.

Я почувствовала аромат кофе.

Кухня была тёплая, просторная, с длинным деревянным столом посередине. Два окна, оба во двор. У левого окна стояла здоровенная плита, газовая, на четыре конфорки, с духовкой, судя по виду — из того времени, когда кухонную технику делали, чтобы она работала по сорок лет. Над плитой тянулась вытяжка. Рядом — холодильник, большой, белый, с магнитами: один — «Чемал», другой — «Горно-Алтайск — ворота Алтая», третий — с котом и надписью «Доброе утро, человек». На холодильнике был прикреплён блокнот и шариковая ручка на ниточке. Сверху на блокноте крупно, синим маркером, было написано: «Что привезти из села». Ниже — несколько строк разным почерком: сметана, батарейки АА, лампочки на 40, туалетная бумага четыре рулона.

Света стояла у плиты. На сковороде шипели помидоры с луком, рядом, в миске, ждали взбитые яйца. На ней был тот же свитер, что и вчера, только с надетым поверх фартуком в мелкий цветочек. Волосы собраны на затылке. Она обернулась на мои шаги, улыбнулась.

— Доброе утро. Садитесь, почти готово.

— Доброе.

— Как спалось?

— Нормально, — сказала я. — Непривычно только. Тишина другая.

— Да, у нас тишина плотная. С непривычки тяжело бывает. В горах вообще кислорода меньше, у многих первую неделю голова болит и сны дурные. Это пройдёт.

От её слов мне стало легче. Сны дурные, голова болит, кислорода меньше. Всё объясняется.

Я села за стол. Передо мной уже стояла чашка — синяя в белый горошек, Света налила в неё кофе из железной турки. Пар пошёл прямо мне в лицо. Я взяла чашку обеими руками, как тёплого зверя.

— Сахар? Молоко?

— Молоко.

Она поставила кувшинчик. Сливочник был из того же сервиза, что чашка, синий в белый горошек. Я налила молока, увидела, как кофе посветлел, перемешала ложечкой. Сделала первый глоток. Кофе был хороший. Настолько хороший, что я на пару секунд забыла, где я.

— У нас в понедельник ещё привезут кофе, — сказала Света, перекладывая помидоры с луком на сковороде. — В селе только растворимый. А этот нам Нина Павловна из Бийска выписывает, раз в месяц.

— А тут не самая плохая жизнь.

— Тут и правда нормально. — Она слегка улыбнулась, не оборачиваясь. — Работа тяжёлая, но люди по-своему хорошие. Первый месяц трудный, потом втянешься. Не втянешься — уедешь, это не трагедия. Ой, — она повернулась ко мне, — можно на «ты»?

Я кивнула, она расслабилась и поставила передо мной тарелку. Яичница с помидорами, с поджаренным на сковороде хлебом, с веточкой укропа сверху. Я ела и чувствовала, как тёплая еда проходит внутри и отогревает то, что ночью успело замёрзнуть.

«Уедешь, как же, мой контракт на пять лет, и, как я поняла, в Москве меня точно не ждут обратно. За такую сумму, которую они прописали в графе зарплата, я должна была отбывать свой срок тут, даже если начнется конец света. Так что прижиться я точно должна, остальное — не вариант, даже если кошмары будут каждую ночь сниться, — привыкну. К чему только человек не привыкает.»

Дверь с улицы открылась. Вошёл Роман. Стряхнул с шапки снег, снял пуховик, повесил на крюк у двери. На нём был толстый тёмный свитер, джинсы, тяжёлые рабочие ботинки. Он коротко кивнул Свете, ещё короче — мне, подошёл к плите, налил себе кофе в большую белую кружку. Добавил сахара три ложки, размешал. Взял с полки открытую пачку овсяного печенья, сел в дальнем углу стола, боком ко мне. Ел и пил молча.

Света, не оборачиваясь от плиты:

— Сегодня в село?

— Да, в десять поеду. Хлеб, батарейки, почту — всё привезу, а что? Тебе что-то надо?

— Да, сметаны пачки три, только посвежее выбери. И если Наталья Борисовна спросит — я приду в субботу.

— Понял.

Он доел печенье, допил кофе. Встал. Положил кружку в раковину. Прошёл мимо меня к двери. Посмотрел в мою сторону.

— Елизавета, если надо что из села — пишите в список, я по нему все покупаю.

— Спасибо, пока ничего не нужно. Я вроде с собой все взяла.

Он кивнул, надел пуховик, вышел.

Через минуту со двора донёсся звук — завёлся «Крузер», прогрелся, отъехал. Ворота периметра лязгнули, открываясь и закрываясь.

Мы со Светой остались на кухне вдвоём. Она пила свой кофе, стоя у окна, глядя на двор. Я доедала яичницу. Было тихо, внутри все успокоилось. Я полностью отпустила ночной кошмар. Откуда четвертая бусина? Может быть выронил кто-то из другого оберега, а я вчера не заметила. Надо будет принести её и отдать Свете, вдруг понадобится, а она уже знает, что с ними делать и кому относить дальше.

— Что будете сейчас делать? — ненавязчиво поинтересовалась Света, вырвав меня из размышлений.

— Мне к Нине Павловне надо к девяти, — ответила я.

— Успеваете, — она посмотрела на часы. — У неё кабинет у лестницы, первая дверь слева.

— Да, я запомнила.

Света повернулась ко мне от окна.

— Нина Павловна хорошая, — сказала она. — Строгая, но справедливая. Если она сказала — значит, так и будет. Ничего лишнего. И не придирается без повода.

— Ты давно с ней работаешь?

— Три года. Она меня взяла, когда у меня ничего не было, тут таких, к сожалению, много, судьба у многих тяжелая, но она именно мне шанс дала, — Света выдержала паузу, улыбнулась и продолжила смотреть в окно.

Я не стала расспрашивать её дальше. Она сама не стала рассказывать. Тёплая тишина повисла между нами, та, которая возможна только между людьми, только что впервые позавтракавшими вместе и молча решившими, что могли бы поладить.

Я допила кофе. Встала, отнесла посуду в раковину.

— Спасибо за завтрак. Очень вкусно.

— Идите. Я помою.

Я поднялась наверх, умылась ещё раз, надела свитер потеплее, причесалась. Без пяти девять стояла у первой двери слева от лестницы.

Постучала. Подождала секунду.

— Войдите.

Кабинет Нины Павловны был просторнее, чем я ожидала, и проще. Деревянные стены, без всяких украшений, только крашенные в светлый бежевый. Пол — тот же дощатый, что везде в доме, с протёртым половиком от двери к столу.

Стол — обычный письменный, массивный, из тёмного дерева, уставленный папками, с закрытым ноутбуком у края. Два стула для посетителей, напротив стола. Шкаф от пола до потолка — с папками, с подписями на корешках, с годами: 2014, 2015, 2016. Я быстро пробежала глазами — были все годы до 1998-го. Сорок с лишним лет бумаг.

Сейф стоял в углу. Небольшой, чёрный, пожилой, с кодовым наборным замком. Сверху на нём — пустая пепельница и зажигалка.

На стене за столом — большая заламинированная карта рудника.

Нина Павловна сидела за столом в очках для чтения, перед ней была открытая папка, рядом — ещё две закрытые, и чашка с уже остывшим чаем.

— Елизавета. Садитесь.

— Доброе утро.

Я села на ближний стул.

Она сняла очки. Положила перед собой.

Посмотрела на меня.

— Я попытаюсь уложиться в два часа. Постарайтесь слушать внимательно. Повторять всё я не люблю.

— Хорошо.

— Ваша должность. По штату — младший специалист отдела логистики. По факту — учётчик канцелярии. Рабочее место — первый этаж нашего дома, противоположный торец от кухни, кабинет с окном во двор. Выход на работу — с понедельника. Сегодня у нас суббота, завтра воскресенье, у вас есть два дня освоиться.

— Хорошо.

— Обязанности. Буду по пунктам.

Она открыла папку. Положила передо мной первый документ.

— Приём сменных журналов. Каждая смена на руднике длится восемь часов. Три смены в сутки — ночная с нуля до восьми, дневная с восьми до шестнадцати, вечерняя с шестнадцати до нуля. Каждый бригадир в конце своей смены сдаёт журнал, в котором описывается, где работали, сколько человек, сколько породы вышло в отвал, сколько породы с сырьём ушло в сортировку. Эти журналы вам будут приносить трижды в сутки.

Я записывала в блокнот, который принесла с собой. Пока всё звучало понятно.

— Второе. Приём актов сортировки сырья. Сортировочный цех перебирает породу и отделяет сырьё от пустого. На каждую партию сырья, уходящую в лабораторию, составляется акт. Все приносят вам в готовом варианте.

— Поняла.

— Третье. Приём актов лаборатории. Лаборатория оценивает партию предварительно — состав, вес, качество, предварительная стоимость.

— Четвёртое. Отправочные документы. Раз в две недели партии уходят в Москву спецтранспортом. Документы на партию оформляете вы. Ошибок быть не должно.

— Совсем? У меня просто нет опыта, до этого я работала…

— Совсем, Елизавета. — Она перебила меня, не дав договорить. — Каждая ошибка в отправочной документации — это неделя разбирательств с московским офисом, штрафы по договорам, иногда возврат партии. Я лично буду контролировать первые ваши десять отправок. Потом дам свободу. Я знаю о том, что вы раньше не работали в таких местах. Меня предупредили. Но единственное, что мы можем с вами сейчас сделать, так это начать сразу и без ошибок, тогда процесс работы и обучения станет правильным и быстрым. Ни у вас, ни у меня нет выбора, вы должны работать здесь, и если вы будете стараться, то вашу неопытность вы перекроете ответственностью и внимательностью. Чем быстрее вы втянетесь в процесс, тем лучше. Так что да, никаких ошибок, даже мелких.

— Поняла.

— Пятое. Архив. Иногда я поручаю поднять бумаги за старые годы — по запросу от аудиторов, от юристов, от головного офиса. Это редко, раз в пару месяцев. Шкаф вы видите. Поднимаете нужные папки, копируете что просят, возвращаете обратно ровно на место.

— Хорошо.

Она снова открыла папку, достала оттуда ещё один документ, положила передо мной.Она закрыла папку. Сложила на ней руки. Потом снова посмотрела на меня. Я молчала.

— А теперь самое важное, чтобы вы остались живы…

Глава 4

— Производственные ограничения.

Инструктаж по технике безопасности. Прочитайте вслух и подпишите.

Я взяла лист. Начала читать.

Пункт первый. На производственную территорию — штольня, контора при штольне, обогатительный узел, склад, лаборатория — проход работникам административного корпуса запрещён. Любые документы и сведения передаются через специально назначенных сотрудников. В настоящее время ответственные за передачу — Нина Павловна Тергенева и Роман Асканов.

Пункт второй. Личные контакты с работниками производственной территории запрещены. Общение — только в рамках служебной переписки и через упомянутых ответственных сотрудников.

Пункт третий. После двадцати двух часов нахождение вне периметра территории запрещено. Исключения — чрезвычайные ситуации, эвакуация, медицинская необходимость, по согласованию со старшим по объекту.

Пункт четвёртый. Фотосъёмка, видеозапись, аудиозапись на территории объекта запрещены.

Пункт пятый — о режиме секретности.

Пункт шестой — об ответственности.

Пункт седьмой — о расторжении договора в случае нарушений, но это ко мне не относилось. Я пробуду здесь, пока отмеренный мне срок не выйдет.

— Вопросы?

— Да, а почему мне на производственную сторону нельзя? В первое время я, возможно, буду много путаться, и будут появляться вопросы. Не лучше, если я пойду и узнаю все детали именно у тех людей, от которых я получила документы? Так я быстрее войду в процесс. Это будет лучше, если я не буду отвлекать вас, а вы в свою очередь все равно будете связываться с теми людьми.

— Потому что это действующий рудник, Елизавета, а не туристический объект или офисный этаж. Там идут взрывные работы, ходит тяжёлая техника, над головой тонны породы на деревянных распорах. Посторонний человек без средств индивидуальной защиты и без обучения там — это ходячая проблема. Если с ним что-то случится, сядет весь руководящий состав объекта. Поэтому правило жёсткое: не ходите туда, и ни у кого не будет головной боли. Лучше обеспечивание её мне здесь, в безопасности.

Я кивнула. Звучит логично.

— Пункт второй. Рабочие. С ними действительно нельзя разговаривать? Почему так строго?

— У нас на вахте двадцать восемь мужчин. Живут в бараке месяц без семей, кто-то просто сам по себе одинокий. Вахтовики. Любая женщина на их горизонте — раздражитель. Я за двадцать восемь лет работы на подобных объектах научилась одному правилу: дистанция с первого дня. Не здороваться, не улыбаться, не подходить к ним. Если пересекаемся — идёшь мимо, смотришь перед собой, при необходимости — киваешь в качестве приветствия. Это не грубо. Это защита. Для них и для вас. Им также проводят подобные инструктажи. Они в курсе правил.

— Поняла. Пункт третий. После десяти не выходить. Это тоже из опыта?

— Да, и из нескольких случаев. Давайте сразу уточню, чтобы не было недопонимания. Речь идёт не про двор. По территории базы внутри периметра вы можете ходить в любое время. У нас тут свет, охрана, ворота на замке. Ничего с вами здесь не случится. Речь про выход за ворота. В сторону дороги, в сторону леса, за пределы базы — после десяти вечера и до шести утра не разрешен. Никак, никогда, ни по какому поводу, только в случае ЧС.

Она поправила очки, которые лежали перед ней на столе. Жест был машинальный, из тех, что человек делает, когда собирается говорить долго.

— Причин действительно несколько. Первая — темнота. В Москве у вас фонари, окна, витрины, подсветка улиц. Вы никогда не видели настоящей темноты. Здесь, в десяти шагах от наших прожекторов, черно так, что вы не найдёте собственной руки перед лицом. В пятидесяти шагах вы не найдёте дорогу обратно к воротам. У нас были люди, которые терялись в трёхстах метрах от базы, и мы находили их только на рассвете, когда светало. Вторая причина — звери. Медведи, волки. У нас тут не зоопарк, тут наоборот, за забором базы люди, а вокруг — они. Днём животные нас обходят, ночью они подходят близко к ограде, иногда, мы видим по следам, даже до самых ворот. Если вы выйдете за ворота ночью, то вы окажетесь на их территории в их время. И они приспособлены к этому лучше, чем вы. Третья причина — рельеф. Мы не в поле, Елизавета. Вокруг горы. Шаг в сторону от колеи, и вы в распадке или на склоне. Зимой под снегом скрыты трещины, расщелины, ямы, которые летом видны за десять метров. Ночью в темноте вы проваливаетесь раньше, чем успеваете понять, что ступили не туда. Я потеряла одного сотрудника в двухтысячном году. Геолог, ему было сорок лет, знал местность лучше меня. Вышел вечером подышать у дороги, и не вернулся. Утром его нашли под обрывом в ста пятидесяти метрах от ворот. Он шёл в сторону дороги. Просто оступился. У него остались жена и двое детей.

Она замолчала на пару секунд. Потом продолжила тем же голосом:

— Четвёртое. Связи за воротами нет никакой. Вообще. Спутник только внутри периметра, тарелка бьёт узким лучом. Если с вами что-то случится за воротами, вы не позвоните. Мы не узнаем, пока не хватимся утром. А хватимся мы, я вам честно скажу, не сразу. Вы живёте на втором этаже, у каждого из нас своя комната, мы друг другу в комнаты не заглядываем. До первого пропущенного завтрака — никто вас искать не будет.

Я кивнула.

— Поэтому правило простое. С десяти вечера до шести утра за ворота не выходить. Если очень хочется свежего воздуха — крыльцо, двор, хоть до самой ограды. Здесь вы под светом и под охраной. А за воротами — нет.

Она говорила всё спокойно, рассудительно. Я слушала и понимала — всё разумно. Всё объяснимо. Обычный режимный объект в глуши, с жёсткими правилами, потому что иначе не получится.

Я взяла ручку. Подписала инструктаж.

— Всё, Елизавета. Теоретическая часть закончена. Сейчас я покажу вам объект.

Мы вышли во двор.

Он был другим при дневном свете. То, что ночью казалось страшноватым — прожектора, силуэты, серая щебёнка, чёрная тень горы, — оказалось обычной производственной территорией. Снег падал мелкий, ровный, укладывался на всё тонким слоем.

— Начнём с дома. Мы в нём живём и работаем.

Она показала рукой на административный корпус — наш двухэтажный деревянный дом. Я увидела его в первый раз целиком. Спереди — крыльцо, которое я уже знала. По бокам — по шесть окон на каждом этаже. Крыша покатая, из металлочерепицы, чёрной. На коньке — маленькая печная труба.

— Первый этаж. Моя приемная — слева от входа, я вам покажу её тоже, при случае. Столовая и кухня — центральная часть. Ваш кабинет — торец справа от входа, окно во двор. Библиотека — в коридоре, обычный шкаф, в нём всё, что читали предыдущие жильцы. Берите что хотите.

Пошли дальше по периметру.

— Это ангар. Гараж для техники.

Ангар стоял напротив нашего дома, через щебёночный двор. Высокие металлические ворота, закатные, сейчас закрытые. Сбоку — обычная дверь. На ангаре вывески не было, но через приоткрытую боковую дверь я увидела знакомый силуэт — передний бампер «Крузера», на котором меня привезли вчера. Возле ворот стояли сани от снегохода, занесённые свежим снегом.

— Роман уехал на втором «Крузере». У нас их два. И ещё снегоход на зиму, квадроцикл на лето. Квадроцикл сейчас в разборе, крыло полетело. У Романа есть два помощника, местные, из села.

— Он тоже местный?

Она на секунду чуть повернула голову ко мне, не останавливаясь.

— Местный. Но по меркам этих мест — сложная история. Его привезли сюда ребёнком. Родители умерли. Рос у бабушки в селе, в двенадцать лет она тоже умерла, компания взяла его под опеку. Это распространенная практика, такие люди не воруют, не переходят к конкурентам, они преданы до конца. Сейчас он наш. Работал у нас помощником, потом полноценным сотрудником. Охранник, потом водитель, потом старший по транспорту. Он знает этот объект и территорию вокруг лучше любого из присланных из Москвы.