Забытые

Глава 5

Как только я повернула голову, силуэт развернулся и ушел. Парень в капюшоне и черной куртке. Лица я его не разглядела.

Я села поглубже на кровать, словно пытаясь найти защиту в одеяле.

Какие-то у них тут странные сотрудники. Нужно быть аккуратнее и смотреть в оба. Надеюсь, он не следил за мной. Липкий страх начал расползаться по моему телу, начинаясь где-то на точке посередине затылка, и стекая на спину и грудную клетку. Я чувствовала, как кровь леденела, и в ушах начинало шуметь. Пальцы лежали на клавиатуре, но я их не чувствовала. Ноутбук тихо гудел, на экране мигал курсор в пустой строке, а я сидела, не двигаясь, боясь моргнуть. А вдруг он подойдет к самому дому. Встанет прямо под моим окном.

Да нет. Что за чушь. Я себя накручиваю. Продумаешь, одна в горах, среди незнакомых людей с одним спутниковым телефоном, и с полным контролем исходящей информации даже через компьютер.

Нет, Лиза, успокойся. Это всего лишь нервы и волнение. Никто не будет тебя поджидать за каждым поворотом с ножом и веревкой. Такое бывает только в триллерах или детективах. Когда семья уезжает на выходные, приезжает обратно, а в их доме полно ловушек, и они становятся жертвами психа, который сбежал из больницы и сейчас вышел на охоту.

Так, стоп!

Я резко хлопнула крышкой ноутбука и закрыла глаза, глубоко выдохнув. Потом еще раз и еще. Становилось легче, сердце успокаивалось и ритм замедлялся, возвращаясь к норме.

В горах так бывает. Кислорода меньше, просто нужно привыкнуть. Мне страшно, потому что вокруг все незнакомо, как только подружусь с этим местом, то станет легче. Мне нужно пробыть тут пять лет. Если я не возьму себя под контроль, что через пять лет мне нужно будет ехать не в Москву, а в психушку, если не раньше. Зато, с такой зарплатой мне точно будет обеспечена вип палата и горячий молодой врач. Я усмехнулась про себя. Юмор возвращается, значит не все потеряно.

Хм, я посмотрела на гору. А как мне познакомиться со всем тут, если мне нельзя разговаривать с людьми? Они же главная часть любого места. Не место красит человека, а человек — место. Не зря же так говорят. Глупое правило. Я же не буду их провоцировать. Подумаешь месяц без женщины, они же не дикие, это же не означает, что они сразу набросятся на меня, к тому же вокруг люди, а вечером я не буду ни с кем говорить. Я уже не маленькая, могу как-то определить, где опасно, а где — нет. До двадцати пяти как-то же дожила. Жить в одном месте с незнакомцами — не лучшая идея. А уволить меня все равно не уволят, наверное, Нина Павловна об этом еще не знает.

Я отложила ноутбук и подошла к столику у стены, налила полный стакан воды из кувшина, выпила залпом. Холодная вода ударила в горло, и мне стало чуть легче. Сделала еще один глубокий вздох. Села обратно на кровать. Посмотрела на свои руки. Они дрожали, но совсем чуть-чуть — как дрожат у человека, который три часа тащил тяжёлый чемодан и только что его поставил.

Значит, ничего страшного. Просто устала. Два дня дороги, инструктаж, гора, Нина Павловна с её серыми глазами, Света с её осторожным «стучи ко мне в любое время». Ночной кошмар, в котором разбилось окно и пришёл кто-то, кого я сразу забыла. Четвёртая бусина, которую я спрятала в карман. Это много для одного человека за сутки. Это очень много.

«Всё нормально», — повторила я себе, уже чётче.

Открыла ноутбук. Нашла папку с документами. Стала переименовывать файлы.

Следующие несколько часов я держалась за работу, как за перила.

Переименовала сто двадцать файлов. Разложила их по папкам «Личное», «Документы», «Резюме», «Учёба», «Прочее». Потом передумала, переименовала половину обратно. Потом поняла, что никакого смысла в этой сортировке нет, потому что работать я буду с совсем другими документами, которые начнутся в понедельник. Но останавливаться не хотелось. Пока руки делали — мысли молчали.

Я подняла глаза на окно ровно один раз — часа через два, когда затекла шея, и я машинально хотела посмотреть в ту сторону, куда смотрела утром.

Там никого не было.

За окном постепенно темнело. Экран ноутбука становился всё ярче в комнате, источник света гас, а другой оставался. Где-то внизу, на первом этаже, слышно было, как Света ходит по коридору — тихие шаги, чайник, дверцы шкафа.

В какой-то момент я поняла, что моя голова довольно сильно болит. Разряженный воздух. Нужно привыкнуть.

Закрыла ноутбук окончательно. Встала, умылась холодной водой, расчесалась, собрала волосы в хвост.

Надо было спуститься. Обед я пропустила и сейчас есть хотела довольно сильно. Ужин должен был уже быть готов, я слышала Свету на кухне и чувствовала вкусный запах. А ещё — мне надо было что-то взять с собой. Что-то, чем занять себя после ужина, чтобы не возвращаться в эту тишину одной.

Я вспомнила про библиотечный шкаф в коридоре. Нина Павловна сказала, что я могу пользоваться им.

Сейчас — как раз.

Я спустилась на первый.

В коридоре было тепло от глажки и пахло жареным луком с кухни. Из-за приоткрытой двери кухни доносилось радио, кажется, новая песня Акмаля, но разобрать точно я не могла. Света была на кухне, я видела её спину в фартуке в мелкий цветочек, склонённую над сковородой. Она не обернулась.

Я подошла к шкафу.

Это был старый деревянный шкаф, тёмный, почти чёрный от времени, такой, какой стоит в квартирах у бабушек и который никто не решается выкинуть, даже когда появляется новая мебель. Две застеклённые дверцы с ковaными ручками в виде витых колец. Ручки холодные на ощупь, тяжёлые. Я открыла левую.

Она скрипнула тихо. Я даже оглянулась, будто ожидая увидеть, как из-за угла кто-то выходит. В коридоре никого не было.

Я стала смотреть корешки.

Верхний ряд — советская классика. Синие томики Толстого, собрание Чехова в девяти частях, жёлтая школьная «Война и мир» в сокращении. Ниже — потрёпанные детские книжки с картинками семидесятых годов. Розовые для девочек, синие для мальчиков. Я помню такие по детскому дому, у нас была пара в библиотеке, все с выдранными страницами. Интересно, зачем тут детские книжки.

Ещё ниже — странный раздел. Учебник анатомии семидесятых годов. «Справочник слесаря-инструментальщика». «Атлас автомобильных дорог СССР». Зачем-то поэзия Некрасова в тонком мягком переплёте, рядом — чёрный, с жёсткими углами, Маяковский.

На средней полке было читабельнее. Три или четыре детектива девяностых — яркие обложки, пистолеты, декольте, кровавые буквы. Два тома Акунина. Несколько номеров «Иностранной литературы». Мураками в современном чёрном переплёте.

И в самом конце среднего ряда, последней книгой, прижатой боком к деревянной стенке шкафа, — тёмно-зелёный тканевый переплёт. Без суперобложки. На корешке золотым, уже потускневшим, вытиснено: «Сказки и легенды Алтая». Ниже — маленькими цифрами: 1978.

Я вытащила её.

Книга была тяжёлая и холодная. Моя рука это почувствовала сразу — как будто я взяла не просто книгу, а что-то, что лежало долго, между горячих тел других книг, и само не прогрелось. Обложка шершавая, ткань кое-где протёртая на углах. Я открыла наугад.

На развороте была гравюра. Чёрно-белая, грубая, толстыми штрихами. Зверь на скале. Крупный, дымчатый, с кольцами на шкуре, хвост длиннее тела, уши торчком. Сидит вполоборота, смотрит куда-то вниз. Под гравюрой подпись: «Ак-Барс у подножия».

Я провела пальцем по шкуре зверя на гравюре. Бумага шершавая, и я почувствовала, как под пальцем идут линии, будто их не напечатали, а продавили.

— Что-то нашла?

Я вздрогнула. Света стояла в проёме кухни, вытирая руки о полотенце.

— Сказки, — сказала я, закрывая книгу и прижимая к груди. — Алтайские.

— Хорошие, — кивнула Света. — Я их в детстве читала. Бабушка мне вслух рассказывала. Есть страшные, я предупреждаю. Ты только перед сном не читай.

— Почему?

— Сны плохие будут.

Она улыбнулась — не совсем весёлой улыбкой — и вернулась на кухню. Через минуту крикнула оттуда:

— Ужин через десять минут. Нина Павловна не придет, она в конторе у Бориса Фёдоровича. Так что мы с тобой вдвоём или ты ешь одна, как хочешь.

Я поняла, что хочу одна. Мне нужно было ещё немного побыть с собой перед тем, как снова сесть напротив человека.

— Я наверх пока, — сказала я. — Спущусь через полчасика.

— Давай.

Я поднялась с книгой к себе.

В комнате я села на кровать, прислонилась спиной к изголовью, подтянула колени. Книгу положила на одеяло рядом. Зажгла настольную лампу — жёлтый тёплый круг света лёг на страницы.

Открыла оглавление.

Сказок было много, штук сорок, с названиями, которые успокаивали своей обычностью: «Почему у медведя короткий хвост», «Жена небесного кузнеца», «Каменная женщина», «Старик и его сыновья». И в середине, страница 82, римская цифра XII:

«Ак-Барс».

Та, с гравюры.

Я перелистала страницы.

Картинка зверя повторилась — на этот раз он был крупнее, на всю страницу, развёрнут целиком. Сидел на краю обрыва. Голова слегка наклонена, жёлтые глаза — гравёру удалось их сделать светлыми, почти светящимися на чёрно-белом фоне — смотрели прямо на читателя. Под лапами — снег, аккуратно заштрихованный косыми линиями. Позади — силуэт горы, почти чёрный от штрихов, огромный, перекрывающий половину страницы.

Я начала читать.

В давние времена, когда горы на Алтае были выше, а люди ниже, в самых высоких снегах родился барс. Серо-дымчатый, с чёрными кольцами по бокам, с длинным, в полтора своих тела, хвостом. Мать принесла его одного — других в помёте не было. Это уже был знак: обычных барсов мать рожает по двое, по трое. Одиночный родится раз в сто лет.

Старые охотники звали таких Ак-Барс — Белый Барс. Не за цвет шкуры, за то, что приходят в жизнь людей редко, как белый снег, и уходят так же — в белизну, без следа. Сколько лет он живёт, никто не знает. Может, двадцать, как обычный барс. Может, двести. Никто не видел, как умирает Ак-Барс. Никто не находил его останков.

С матерью он прожил одну зиму и одно лето. В первую же осень ушёл — не выгнала она его, как выгоняет волчица, а сам решил. Встал однажды на рассвете, отряхнулся, посмотрел на мать долго. Она ему ничего не сказала. Он ушёл вверх, в снега, откуда она его не видела больше.

Жил он один. Стаи у барсов не бывает никогда, но этот был один и среди своих. Других барсов он не трогал, но и не искал. Самки к нему приходили в первую весну — он их отпускал, не прикасаясь. Он знал, что у него есть дело. Одно.

Он охотился на женщин.

Не на тех, кого встречал. Он выбирал.

Выбирал он долго. Годами. Ходил по хребтам, спускался в распадки, смотрел сверху на деревни, сидел на скалах над пастушьими становищами. Искал одну. Ему нужна была именно такая — у кого никого. Ни матери, ни отца, ни брата, ни мужа, ни сестры, ни сына, ни хотя бы старой тётки. Совсем одна. И чтобы сердце у неё было нетронутое. Не любила ещё никого по-настоящему, и её тоже никто не любил. Чтобы внутри у неё было пусто.

Таких мало. Не в каждой деревне. Не в каждом поколении.

Но такие есть.

Когда он находил — не бросался сразу. У него было время. У Ак-Барса всегда есть время.

Сначала она слышала его. Каждой ночью. Далеко, с вершин, раздавался длинный низкий звук, какого не издают ни волки, ни медведи, ни росомахи. Что-то среднее между воем и рыком, низкое, на одной ноте, тянущееся долго и мягко обрывающееся. Другие женщины в деревне его не слышали. Только она — просыпалась ночью, садилась в кровати, прислушивалась. Сердце её колотилось. Она не знала, почему.

Через неделю, через две она начинала его видеть. Мельком. На хребте над деревней в сумерках — серая тень, которая только что была, а теперь её нет. На склоне, над дорогой, по которой она ходила к ручью, — след огромной лапы на снегу, с четырьмя кругами подушечек и пятым сзади, уже занесённый снегом, но ещё свежий. Она садилась рядом с этим следом, смотрела, и думала — кажется мне или нет.

Он подходил ближе. На крышу соседнего дома — и никто, кроме неё, этого не замечал, хотя соседи могли бы увидеть его. В её двор — ночью, когда она уже ложилась. Утром она выходила в сени за дровами и находила возле поленницы оцарапанный снег, одну длинную ровную борозду от когтя, сверху вниз. Аккуратно. Будто подпись.

Она уже знала, что это он. Хотя никто ей не объяснял.

Она уже начинала ждать.

Днём она ходила по деревне, делала свои дела, разговаривала с соседками, мела пол, топила печь, пекла хлеб — всё как раньше. Но внутри у неё что-то изменилось. Она стала медленнее. Голова стала тише. Она ловила себя на том, что замирает посреди комнаты с тряпкой в руке и смотрит в одну точку, не видя её. Соседки начинали смотреть на неё странно. Говорить:

«Ты что, захворала?»

Она отвечала:

«Нет.»

Но она знала — захворала. Чем — не знала.

Вечером она шла к окну и стояла там долго, глядя на горы. И ей хотелось — не в избу, где печь и чистый пол. Ей хотелось наверх. Туда, откуда доносится его зов.

Через месяц, через два — она переставала бояться. Переставала прятать глаза, когда шла по улице. Оборачивалась на каждый скрип, на каждую тень от надежды. Она проверяла, пришёл ли он. Каждое утро шла к поленнице — посмотреть, нет ли нового следа на снегу.

У неё не было никого. У неё никогда не было никого. Всю её жизнь ей некого было ждать.

А теперь — было кого.

И тогда он являлся.

Она просто однажды вечером выходила во двор зачем-то — за дровами, за ведром к колодцу, проверить козу, — и он стоял в метре от неё. Огромный, ростом ей по грудь, дымчатый, с жёлтыми глазами, из которых валил лёгкий пар, как дыхание. Он не двигался.

Она не кричала. Она стояла и смотрела на него, а он смотрел на неё.

Потом он подходил. Медленно, шагом, каким подходят к своему. Шёл беззвучно — снег под его лапами не хрустел. Подходил вплотную. Опускал свою огромную голову — и прикасался лбом к её ладони.

Как будто говорил: я пришёл. Теперь ты не одна.

И она гладила его по голове. Шерсть у него густая, тёплая, пахнущая снегом и мясом. И шла за ним.

Босая. В той одежде, в которой вышла из дома. Не оборачиваясь. Не запирая дверь.

Он вёл её в гору. Шёл впереди, оборачиваясь иногда, проверяя — идёт ли. Она шла. Ноги её не мёрзли, хотя она была босая. Не уставали, хотя тропа была крутой, камни острыми, ночь длинной. Она просто шла за ним, и в голове у неё было светло и тихо, как после очень долгого плача, которого не было.

Он вёл её к пещере, у которой нет входа для людей. Но он входил, и она входила за ним.

Там он делал её своей.

Не в том смысле, в каком мужчина делает женщину. В другом. Он клал её на шкуры, которые натаскал за долгие годы одиночества в свою пещеру. И лизал её. Медленно, долго. Тяжёлым жарким языком. Лицо. Ладони. Ступни. Шею. Над ключицей. За ухом. Везде, где шла кровь близко к коже.

Она засыпала под этим прикосновением, как ребёнок под колыбельной.

Когда просыпалась — уже не была собой.

Он держал её у себя долго. Год. Иногда два. Иногда три — Ак-Барс знает срок, он ни торопится, ни тянет, делает всё точно. Он кормил её мясом, которое приносил. Сырым. Она ела из его зубов. Он грел её боком зимой, когда в пещере становилось так холодно, что камни трещали. Он лизал её каждую ночь, тем же жарким языком, сохраняя её в том состоянии, в котором забрал.

Она переставала говорить по-человечески. Переставала помнить, как её звали. Переставала различать день и ночь, лето и зиму. Она жила в тёплом, чёрном, пахнущем шкурами и зверем пространстве пещеры, и это был весь её мир.

Но она не была несчастна. Ни одной секунды за весь этот год, или два, или три, — она не была несчастна. Ей было тепло. Ей не было одиноко. Кто-то большой дышал рядом с ней каждую минуту каждого дня. Она никогда прежде не знала, что бывает так.

А потом, в какой-то день, он её убил.

Не от голода. Еды у него было достаточно. Не от злости — он никогда не злился на неё.

От того, что срок пришёл. Барс всегда знает срок. Это не он выбирает. Это так устроено. Он рождается, чтобы забрать одну. Держать у себя, сколько положено. И закончить.

Он сделал это быстро. Одним движением, она не успела испугаться. Он не хотел, чтобы ей было больно. Он любил её настолько, насколько Ак-Барс умеет любить.

А потом он её съел. Всю. До последней косточки. Из её тела у него получалась часть его тела, и она оставалась с ним навсегда, в нём, и уже никогда его не покидала.

После этого он спал долго. Иногда — несколько лет. Потом просыпался, выходил из пещеры и снова начинал искать.

Через сто лет он рождался заново. Где-то в самых высоких снегах, у какой-то барсихи, один — всегда один, без братьев, без сестёр. И снова уходил в первую осень. И снова начинал искать ту, у кого никого.

Старухи в алтайских сёлах учат молодых девушек-сирот. Учат вот чему.

«Если ты однажды ночью услышишь в горах низкий зов, какого не слышат другие, — это он. Он тебя нашёл. И ты никуда от него не убежишь. Бежать некуда.

Одно только можно. Найди себе кого-нибудь. Мужа, если сможешь. Ребёнка. Мать, хоть чужую. Подругу, хоть самую дальнюю. Любого, кто будет держать тебя за руку по ночам и ставить тебе тарелку утром.

Ак-Барс приходит к той, у кого никого. Если у тебя кто-то есть — он пройдёт мимо. Пойдёт дальше искать.

А у кого никого нет — тому он придёт. И ты пойдёшь за ним сама. И будешь идти улыбаясь.»

Я закрыла книгу.

«Тому, у кого никого нет, — тому он придёт.»

Внизу упала тарелка.

Глава 6

Внизу упала тарелка, потом послышались шаги Светы на кухне и шум уборки.

Только через несколько минут я поняла, что сижу и часто дышу, сконцентрировавшись на одной точке.

После книжки легче не стало. Гора молчаливо возвышалась за окном.

Я посмотрела на нее, и решила пойти на ужин. Мне нужно было поесть. Голод давал о себе знать.

На кухне было тепло и тихо. Света уже накрыла на меня — одна тарелка в конце стола у окна. Тушёная картошка с мясом, хлеб, компот в стакане. Сама Света ела у плиты, стоя, быстро, как ели у нас в детдоме повара, когда спешили на вторую смену.

Увидела меня, кивнула:

— О, ты пришла, приятного аппетита.

— Спасибо, и тебе.

Я села. Взяла вилку. Картошка была горячая, с маслом, с луком, пахло вкусно. Я ела медленно. Света, стоя у плиты, тоже не торопилась — доедала остатки из своей тарелки, налила себе компота, потом поставила тарелку в раковину.

Она не садилась. Стояла, прислонившись боком к столу, с кружкой в руках. Смотрела в окно. Во дворе уже темнело, и в окне я видела наше отражение — её профиль, мой силуэт за столом.