Запретная игра босса

Глава 4

Скоростная загородная трасса тонула в непроглядной ночной мгле. Тяжелый осенний ливень превратил асфальт в сплошной бурлящий поток.

Кортеж из трех черных машин шел на скорости под сто шестьдесят километров в час, разрезая стену воды мощными светодиодными прожекторами. Впереди и сзади неслись шестиколесные бронированные внедорожники сопровождения, а между ними летел удлиненный лимузин Романова.

Внутри салона царила почти кладбищенская тишина. Тройные бронированные стекла и многослойная изоляция полностью отсекали рев мотора, шелест широких колес и удары водяных шквалов по крыше. Салон был обшит темно-бордовой матовой кожей тончайшей выделки. Вдоль потолка струилась приглушенная янтарная подсветка, бросая теплые отблески на полированные вставки из темного ясеня.

Надежда забилась в самый дальний угол заднего дивана, поджав под себя ноги. Ее трясло от непрекращающегося озноба. Огромный плед из шерсти ламы, который молча бросил ей телохранитель при посадке, лежал рядом на сиденье — она принципиально отказалась прикасаться к вещам своего тюремщика.

Справа от нее, на расстоянии вытянутой руки, сидел Филипп Романов.

Он сменил сорочку на тонкий джемпер из темного кашемира крупной вязки. На его шее теперь белела широкая полоса антисептического медицинского пластыря, закрывавшая рваный след от шпильки. На коленях олигарха лежал тонкий углепластиковый планшет. Его длинные пальцы быстро скользили по экрану, просматривая биржевые котировки Сингапура. Он казался абсолютно безучастным к присутствию девушки, словно вез рядом с собой неодушевленный предмет интерьера.

Но Надя знала: это спокойствие обманчиво. Каждое ее движение находилось под его невидимым прицелом.

Она осторожно опустила руку в глубокий боковой карман своей мокрой юбки.

Пальцы нащупали знакомый, спасительный предмет. Старый смартфон с трещиной через весь экран, облупленный пластиковый чехол с наклейкой реставрационной мастерской. Ее единственная нить, связывающая ее с прежней жизнью, со свободой, с памятью.

Сердце Нади заколотилось о ребра, как птица в клетке.

Она медленно извлекла аппарат из кармана и опустила его на колени, прикрыв ладонью. Приглушив яркость экрана до минимума, она открыла мессенджер.

Там светилось последнее сообщение от Полины — ее старшей коллеги по реставрационной мастерской при Государственном историческом музее: *«Надюша, ты где? Мы нашли растворитель для пергамента XVI века, шеф ждет тебя завтра к девяти!»*

Горло сдавило горячим комком слез. Ее мастерская. Запах костяного клея, шелест старинных манускриптов, тихая жизнь, в которой все было честно и чисто. Все рухнуло за одну ночь.

Дрожащими пальцами Надя быстро набрала текст:

*«Полечка, родная, умоляю, не ищи меня. В полицию не заявляй, это не криминал. Маму спасли, ее увозят на операцию в Цюрих. Мне пришлось уехать на год по закрытому контракту. Связи не будет. Сохрани, пожалуйста, папины чертежи в нижней секции стеллажа. Прости меня за все...»*

Она занесла палец над синей стрелкой отправки.

В этот самый миг под панелью передней перегородки раздался сухой щелчок электронного реле. В темноте консоли вспыхнул маленький рубиновый огонек генератора помех.

На экране смартфона шкала уровня сигнала мгновенно растаяла, сменившись серым крестиком и издевательской надписью: *«Нет сети. Передача данных заблокирована»*.

Надежда судорожно нажала на стрелку раз, другой, третий. Бесполезно. Сообщение повисло с красным восклицательным знаком.

— Я русским языком предупреждал тебя о запрете любых внешних контактов, Надежда, — произнес Романов. Ее палец замер над красным значком неотправленного сообщения.

Романов даже не оторвал взгляда от своего планшета:

— Пункт 3.3 подписанного документа. Полная информационная изоляция.

Олигарх плавно заблокировал планшет, положил его на подлокотник и медленно повернул голову к девушке. Его стальные глаза в полумраке салона казались абсолютно черными. Он протянул к ней раскрытую ладонь:

— Телефон. Сюда.

Надя судорожно прижала потертый корпус к груди обеими руками:

— Нет! Пожалуйста!

В ее голосе впервые за эту страшную ночь прозвучала неприкрытая, отчаянная мольба:

— Не забирайте его! Там фотографии отца! Его последние голосовые сообщения перед инсультом... Там цифровой архив его чертежей, которые сгорели при пожаре на даче! Я не буду никому писать, клянусь вам! Я включу авиарежим, выну сим-карту! Просто оставьте мне память об отце! Это все, что у меня осталось!

Слезы покатились по ее щекам, смывая следы дождя. Она защищала последнее святое, до чего еще не добрались когти титана.

Взгляд Романова задержался на ее мокром от слез лице. На секунду его челюсть напряглась, в глазах мелькнула тяжелая тень. Но жалость была выжжена из его сердца много лет назад.

— Память должна храниться в голове, Надежда, — отчеканил он безжалостно. — А не в куске дешевого пластика. Отдай аппарат.

— Нет! Не отдам! — выкрикнула она, пытаясь спрятать телефон под бедро.

Романов не стал спорить. Он наклонился через салон.

Его левая рука обхватила оба ее тонких запястья, прижимая их к груди с железной силой. Надя попыталась вырваться, но он легко навалился корпусом, лишая ее подвижности.

Он поддел край телефона под ее бедром. Надя попыталась прижать его весом, но корпус уже выскользнул в его ладонь.

— Пустите! Ненавижу! Будьте вы прокляты! — задыхаясь, кричала Надя, колотясь в его тисках.

Романов отпустил ее руки и нажал кнопку на двери. Бронированное стекло опустилось вниз. В теплый салон лимузина ворвался ледяной вихрь мокрого хвойного воздуха и рев дождя.

Олигарх высунул руку с телефоном в открытый проем.

— Романов, нет! Умоляю! — закричала Надя.

Его пальцы просто разжались.

Маленький черный корпус сорвался в бездну ночи, кувыркаясь в водяной пыли, и рухнул на мокрый асфальт скоростной полосы.

Романов нажал клавишу интеркома:

— Вадим. Внедорожнику прикрытия: принять чуть вправо. Колесом.

Через зеркало Надя увидела, как массивный внедорожник сопровождения плавно вильнул вправо. Тяжелое бронированное колесо на полной скорости прокатилось точно по упавшему аппарату.

В темноте на долю секунды вспыхнула синяя искра аккумулятора — и тут же погасла. Пластик, стекло с отцовскими фотографиями и чертежами превратились в пыль, размазанную многотонным протектором по мокрому бетону.

Связь с ее прошлым миром была уничтожена физически. Навсегда.

Стекло лимузина поднялось, отсекая вой ветра. В салоне вновь воцарилась душная тишина.

Надежда откинулась на спинку дивана, закрыв лицо ладонями. Она плакала молча, выжигая внутри себя последние остатки девичьей слабости.

Спустя пятнадцать минут лимузин свернул с освещенной магистрали на узкую, абсолютно темную лесную дорогу среди вековых сосен.

Фары выхватили из темноты монументальную каменную ограду высотой в четыре метра, сложенную из гранита.

Впереди выросли циклопические кованые ворота из черного чугуна с гербами Романовых. Гидравлические приводы бесшумно распахнули створки. Машины въехали на территорию старинного поместья «Дубрава». Створки ворот за их спиной с глухим металлическим лязгом сомкнулись, отрезая Надежду от всей остальной планеты.

Лимузин затормозил у парадного крыльца трехэтажного особняка из темно-красного кирпича в георгианском стиле. На террасе горели фонари, отбрасывая золотые круги на мокрые гранитные ступени.

Романов достал из кармана джемпера плоский предмет из черного авиационного титана.

Он небрежно бросил аппарат ей на колени:

— В нем одна кнопка вызова. Мой номер. Других номеров в твоей жизни больше нет.

Он вышел под ливень, обошел лимузин и открыл дверь с ее стороны. Олигарх протянул Надежде широкую ладонь:

— Выходи. Твоя спальня на втором этаже.

Надежда подняла голову. Ее лицо было бледным, но глаза горели несгибаемым огнем. Она демонстративно проигнорировала его руку.

Опершись о край проема, Надя вышла сама. Выпрямив спину, она зашагала под струями ледяного дождя вверх по гранитным ступеням особняка с высоко поднятой головой.

У парадных дверей ее встретил безмолвный Вадим Тарасов. Он провел ее по широкой мраморной лестнице на второй этаж.

Тарасов открыл массивную двустворчатую дубовую дверь в конце галереи.

Внутри оказалась огромная, роскошная спальня: кровать под бархатным балдахином, пылающий камин из каррарского мрамора, тепло и смолистый аромат березовых углей. На столике стоял хрустальный графин с водой, лежали махровые полотенца и шелковый изумрудный халат.

Надя ступила на мягкий шерстяной ковер.

Тарасов замер в дверном проеме:

— Располагайтесь, Надежда Владимировна. Филипп Александрович распорядился вас не тревожить. Завтра в восемь утра вам доставят гардероб. Отдыхайте.

Он потянул тяжелую створку на себя. Дубовая дверь спальни захлопнулась с глухим стуком.

А секунду спустя снаружи в замочной скважине раздался тяжелый, сухой металлический двойной щелчок поворачиваемого ключа.

Надежда подошла к высокому стрельчатому окну и прижалась горячим лбом к стеклу.

Сквозь решетку дождевых струй она видела черную громаду соснового бора, чугунные ворота и стоящего у капота «Майбаха» Филиппа Романова. Он стоял под ливнем, задрав голову, и его ледяной взгляд был прикован прямо к ее окну.

Золотая клетка захлопнулась.

Глава 5

Холодный рассвет просачивался сквозь кроны вековых сосен неровными, колючими полосами.

Надежда открыла глаза, с трудом осознавая, где находится. Тело ломило, затылок гудел тяжелой болью, а в пересохшем горле стоял едкий привкус ночного кошмара: запах мокрого асфальта, озона и чужой крови, которую Филипп Романов размазал по ее губам у капота своего лимузина.

Она лежала поверх стеганого покрывала из сапфирового шелка в потертых синих джинсах и старом сером свитере крупной вязки. Перед рассветом охрана привезла из квартиры сумку с ее вещами; Надя сбросила промокшие блузку и юбку, закуталась в сухую шерсть и только тогда уснула. Этот свитер отец связал сам за полгода до рокового инсульта. Он пах пылью архитектурных чертежей, сухим табаком и навсегда потерянным домом.

На широкой гранитной тумбочке у изголовья спал матовым блеском черный брусок титанового телефона. Без экрана и клавиатуры — лишь одна утопленная кнопка экстренной спутниковой связи. Номер хозяина. Единственная вещь, оставленная ей взамен разбитого под колесом броневика смартфона.

Надя села, обхватив колени.

Спальня поражала давящим великолепием: сводчатые потолки с лепниной, стены в жемчужно-сером штофе, монументальный портал камина из белого каррарского мрамора, где еще тлели толстые березовые поленья. Огромная кровать под бархатным балдахином казалась отдельным островом на персидском ковре. Золотая клетка. Роскошная, глухая, отрезанная от мира пятиметровыми чугунными воротами и вооруженной охраной.

Она подошла к стрельчатому окну. Внизу, за полосой английского газона, стоял стеной глухой бор в утреннем тумане. Ни единого жилого дома, ни звука машин.

Ровно в восемь утра тишину коридора разорвал сухой звук шагов.

В замочной скважине дубовой двери дважды с тяжелым металлическим щелчком провернулся ключ. Створка бесшумно распахнулась.

В спальню вошли горничные в безупречной серой униформе, катя перед собой две хромированные стойки на колесиках. Стойки прогибались под тяжестью нарядов в прозрачных кофрах: кашемир, шелк, строгие жакеты и брючные костюмы мягких аристократических оттенков от Loro Piana, Brunello Cucinelli, Max Mara.

Следом ступала старшая экономка — Марфа Васильевна. Женщина строгих пятидесяти лет, с гладко зачесанным пучком волос с проседью и ледяным, вымуштрованным взглядом. В руках она несла коробки с бельем La Perla и обувные боксы.

— Доброе утро, Надежда Владимировна, — произнесла Марфа, задержавшись у стойки; горничные ждали ее знака. — Филипп Александрович распорядился обновить ваш гардероб до единой нитки. Прошлые вещи подлежат списанию и утилизации. Через тридцать пять минут вас ожидают в малой столовой к завтраку.

Надя медленно отступила к подоконнику, судорожно вцепившись пальцами в шерсть отцовского свитера на груди:

— Уберите это.

Марфа даже бровью не повела, пока горничные выставляли замшевые лоферы цвета кэмел:

— Прошу прощения?

— Я сказала: уберите эти стойки. Немедленно. Я не кукла, которую наряжают по звонку. У меня есть своя одежда. Ее мне привезли ночью, в ней и останусь.

— Надежда Владимировна, в резиденции «Дубрава» существуют строгие правила протокола. Хозяин не выносит пренебрежения статусом. В подобном виде вы не можете покинуть спальню.

— Значит, я не покину эту спальню! Передайте вашему господину, что он купил мой год, но не право решать, в чем мне дышать! Забирайте эти вещи и убирайтесь вон!

— В моем доме кричать на персонал не принято.

Низкий, рокочущий бас прозвучал от порога так властно, что воздух в комнате словно сжался.

Горничные моментально вытянулись в струнку, потупив взоры. Марфа отступила, склонив голову в глубоком почтении.

В проеме стоял Филипп Романов.

На нем были темно-синие домашние брюки из тонкой фланели и свитер из монгольского кашемира с V-образным вырезом. Воротник джемпера слегка сбился, открывая ключицу и шею.

Там, прямо над сухожилием, где вчера ночью Надя вспорола ему кожу стальной шпилькой, белел аккуратный прямоугольник медицинского бактерицидного пластыря. Под повязкой скрывался свежий порез, нанесенный ее рукой. Ее отметина. Ее клеймо на теле титана.

От Романова веяло морозной хвоей, горьким бергамотом, терпким кофе и тем первобытным запахом опасности, от которого у Нади перехватило дыхание, а сердце сорвалось в галоп.

— Оставьте нас, — не повышая голоса, бросил он прислуге.

Женщины бесшумно исчезли, притворив дубовую створку.

Романов сделал три шага вперед. Его рост — метр девяносто чистой мощи — заполнил спальню. Стальные серо-голубые глаза с тяжелым прищуром медленно скользнули по фигуре Нади: от растрепанных каштановых волос до босых ног на ковре.

— Ты выглядишь как оборванка, Надежда. В моем особняке слуги одеты опрятнее, чем ты сейчас.

Кровь бросилась Наде в лицо обжигающей волной:

— Этот свитер связал мой отец за полгода до смерти! Это единственная чистая вещь в этом проклятом склепе, потому что она не куплена на ваши ворованные миллионы! Я скорее сдохну, чем надену шелка вашего гарема!

Желваки на скулах Романова закаменели. В глубине стальных глаз вспыхнуло опасное пламя. Он сократил расстояние в два широких шага, остановившись вплотную:

— Следи за языком. Чистота не измеряется лежалой овечьей шерстью. Вчера ночью на пятидесятом этаже башни ты подписала официальный договор сопровождения. Приложение к договору: безукоризненное соблюдение дресс-кода, установленного нанимателем. Ты думала, я позволю тебе превратить мой дом в филиал твоей нищей ночлежки?

— Я подписала договор ради мамы! Вы отобрали у меня телефон с памятью об отце, вы раздавили его колесом! Теперь хотите отнять последнюю вещь?!

— Именно, — холодно отозвался он. — Я выжгу из тебя эту глупую гордыню дотла.

Прежде чем Надя успела отшатнуться, Романов развернулся и шагнул к креслу у эркера, где лежала ее старая куртка-ветровка и хлопковая кофта. Одним движением ладони он сгреб вещи в охапку.

— Что вы делаете?! Не трогайте! — в ужасе крикнула Надя, бросаясь вперед.

Романов не удостоил ее взглядом. Двумя шагами он пересек комнату и подошел к мраморному камину. Удерживая одежду левой рукой, он правой взял кочергу и с силой ворохнул угли. Сизый пепел взметнулся вверх, березовые поленья с треском раскололись, и из глубины портала вырвалось яростное алое пламя.

Филипп вернул кочергу на подставку и разжал левую руку.

Старая ветровка и кофта рухнули прямо на раскаленные угли. Синтетика зашипела, скукоживаясь в черные сморщенные комки, вспыхнула ядовитым оранжевым факелом, а следом занялся серый хлопок. Едкий дымок потянуло в мраморную вытяжку.

— Нет! — отчаянный крик вырвался из груди Нади.

Забыв обо всем на свете, она бросилась к камину. Ее руки метнулись прямо в раскаленное жерло, пальцы потянулись к огню, пытаясь выхватить хотя бы тлеющий рукав, спасти хоть крупицу прошлого.

Но дотронуться до пламени ей не дали.

Тяжелые железные руки обрушились на нее сзади, как капкан. Романов перехватил ее поперек ребер и с сокрушительной силой рванул назад, буквально оторвав ее ноги от пола.

— С ума сошла, дура?! — прорычал он прямо ей в ухо.

Надя забилась в его тисках, извиваясь всем телом, колотя пятками по его голеням, впиваясь ногтями в шерсть его рукавов:

— Пусти! Ненавижу! Чудовище! Ты сжег все, что у меня было!

— Замолчи! — его хватка стала невыносимо жесткой, ребра затрещали под давлением его стальных предплечий.

Он прижал ее спиной к своей широкой груди так плотно, что сквозь ткань свитера Надя ощутила бешеный ритм его пульса. От него разило жаром, яростью и той первобытной мужской доминантой, перед которой женское тело капитулировало вопреки рассудку. Ноги Нади подкосились, дыхание сбилось на всхлипы.

Одним властным движением Романов развернул ее лицом к себе, прижав лопатками к мраморному пилону у камина.

Теперь он нависал сверху, уперев ладонь в мрамор над ее плечом. Их разделяли считанные сантиметры. Надя видела каждую пору на его смуглой коже, темную щетину на подбородке и расширенные зрачки, в которых плясали отсветы огня.

— Послушай меня, девочка, — прошептал он с леденящей мягкостью, от которой по коже побежали мурашки. — Твоего прошлого больше нет. Оно сгорело в том коридоре, где твоя мать умирала на полу. Я вытащил ее с того света. И взамен требую полной покорности.

Он медленно опустил взгляд на ее грудь, где судорожно вздымались ключицы. Пальцы миллиардера легли на воротник грубой вязки у самого ее горла, обжигая кожу:

— Ты снимешь этот мешок добровольно. Наденешь платье, которое выбрал я. И спустишься вниз. Если через десять минут ты не будешь сидеть за столом — я вернусь сюда. И сорву этот свитер сам. Вместе с бельем. Ты поняла?

Его большой палец скользнул по ее шее вверх, коснувшись подбородка и властно приподняв ее лицо. Взгляд Романова задержался на ее губах — тех самых, которых вчера коснулась его кровь. На мгновение в его глазах блеснуло нечто настолько голодное и темное, что внутренности Нади скрутило узлом запретного жара.

Она сглотнула горький ком унижения. Глаза жгло от слез, но во взгляде застыла сталь.

— Я переоденусь, — хрипло выговорила она. — Сама. Уберите руки.

Романов медленно отнял пальцы от ее лица. Отступил на полшага, окидывая ее фигуру победным взглядом:

— Десять минут, Надежда. Время пошло.

Глава 6

Он развернулся и вышел из спальни твердой поступью хозяина.

Шелк нового платья коснулся обнаженной кожи прохладной, струящейся волной.

Надежда стояла перед трехстворчатым зеркалом, застегивая потайную молнию на спине. Платье сидело безупречно, словно сшитое по индивидуальным меркам: закрытый воротник-стойка мягко облегал шею, длинные узкие рукава скрывали запястья, а плотный матовый шелк песочно-бежевого оттенка подчеркивал тонкую талию, высокую грудь и женственный изгиб бедер. Ни миллиметра лишней обнаженности. Строгость монахини в оправе баснословной роскоши.

Она туго скрутила темно-каштановые волосы на затылке, закрепив их деревянной шпилькой из светлого клена. Ни грамма косметики. Только бледное, словно мрамор, лицо и огромные карие глаза, в глубине которых застыла колючая решимость.

Надя коснулась припухших век холодными пальцами и подняла подбородок. Пусть за завтраком ему придется отвечать на вопросы, а не принимать ее благодарность.

Спустившись по беломраморной лестнице, Надя замерла в центральном холле. Пространство усадьбы «Дубрава» подавляло своим размахом: высота потолков не меньше шести метров, старинные гобелены фламандской работы на стенах, начищенный до зеркального блеска паркет и неестественная тишина, которую лишь изредка нарушал тихий шелест подошв охраны.

— Сюда, Надежда Владимировна, — вышколенный лакей в строгом черном жилете бесшумно распахнул перед ней высокие створчатые двери малой столовой.