Запретная игра босса
- -
- 100%
- +
Комната была залита холодным светом, льющимся сквозь арочные французские окна. Вдоль стен тянулись панели из беленого английского дуба, на консолях стояли вазы с белыми орхидеями, а в центре зала высился пятиметровый стол из массива ореха. В дальнем углу мягким зеленоватым светом мерцал каминный портал из цельного иранского оникса.
Филипп Романов сидел во главе стола.
Он уже сменил свитер на белую сорочку без галстука с расстегнутой верхней пуговицей. Белый медицинский пластырь на его шее выглядел дерзким контрастом на фоне безупречно выглаженного хлопка. Перед миллиардером дымилась фарфоровая чашка с ристретто, а рядом стоял открытый сверхтонкий титановый ноутбук, по экрану которого непрерывным потоком бежали столбцы биржевых индексов.
Надя намеренно проигнорировала придвинутое для нее кресло по правую руку от хозяина.
Не издав ни звука, она прошла через всю столовую, отсчитав пять метров полированного дерева, и выдвинула тяжелый стул на самом противоположном конце стола — ровно напротив Романова, через разделяющую их пропасть.
Села с идеально прямой спиной, положив сцепленные ладони на колени.
Лакей мгновенно опустил перед ней тарелку тончайшего мейсенского фарфора с пышным горячим омлетом, усыпанным белыми грибами и зеленью, корзинку с круассанами, розетку со свежей малиной и серебряный кофейник с гравировкой родового вензеля Романовых.
— Приятного аппетита, — лакей поклонился и удалился.
Надя даже не взглянула на еду. Она сидела неподвижно, устремив ледяной взор в точку над переносицей мужчины.
В столовой повисла давящая тишина, нарушаемая лишь мерным перестуком напольных бронзовых часов.
Романов не поднимал головы от экрана добрые две минуты. Затем сделал неторопливый глоток обжигающего кофе и только после этого перевел тяжелый взгляд серо-голубых глаз на Надежду:
— Пересядь ближе. Я не привык повышать голос за утренним столом.
— Мне прекрасно слышно вас и отсюда, господин Романов. Расстояние между нами — единственное, что делает воздух в этой комнате пригодным для дыхания.
Тонкая бровь миллиардера чуть дернулась вверх. Он захлопнул крышку ноутбука. Звук магнитного замка прозвучал сухо, как щелчок курка:
— Ты не притронулась к приборам.
— Какая поразительная наблюдательность для владельца инвестиционной империи.
— Врачебный протокол предписывает регулярное питание трижды в сутки, — его голос стал на тон ниже, приобретая металлическую твердость. — Ты бледная, под глазами залегли тени. Мне не нужна падающая в обморок спутница. Возьми вилку.
— Я объявила голодовку. Я не проглочу ни крошки с вашего барского стола. Вы сожгли мои вещи, вы отобрали мой телефон, вы держите меня взаперти. Но моим телом вы распоряжаться не будете.
Романов медленно откинулся на спинку кожаного кресла, положив широкие ладони на подлокотники:
— Ты затеяла детский бунт, Надежда. В надежде на что? Что я стану уговаривать тебя?
— Я требую правды! — ее голос сорвался на звенящую ноту. — Где моя мать?! Что с ней?! Вы обещали швейцарский кардиоцентр, вы обещали ночной самолет! Откуда мне знать, что вы не бросили ее умирать в обычной больнице, пока сами тешите свое самолюбие моей неволей?!
Лицо Романова осталось маской из холодного серого гранита.
Он достал из кармана жилета плоский алюминиевый пульт и нажал сенсорную кнопку.
Панель из беленого дуба на торцевой стене с тихим шипением скользнула вверх. Под ней открылся гигантский экран ультравысокого разрешения.
Экран мигнул, вспыхнул темно-синий герб: Universitätsspital Zürich. Klinik für Herz- und Gefässchirurgie.
Раздался мелодичный сигнал спутникового шлюза. Картинка переключилась на видеопоток высокой четкости.
Надя невольно подалась вперед, вцепившись пальцами в край дубового стола.
На экране была стерильная палата реанимационного блока. Стены из матового медицинского пластика, экраны кардиомониторов с изумрудными синусоидами пульса и цифрами давления.
А на ортопедической кровати спала Елена Сергеевна.
Мать дышала ровно и глубоко. Под ее носом была закреплена прозрачная канюля, подающая кислород, к руке шел катетер инфузомата. Землисто-серая синева, с которой она задыхалась вчера на полу прихожей, ушла. На щеках пробивался бледный, но живой румянец.
В кадр вошел пожилой мужчина в темно-синем хирургическом костюме и круглых очках в тонкой оправе. На бейдже золотом блестела гравировка: Prof. Dr. med. Christian Schneider. Chief of Cardiac Surgery.
Профессор поздоровался по-немецки, затем перешел на русский:
— Guten Morgen, Herr Romanov. Докладываю по состоянию фрау Ясеневой. Спецборт с медицинской бригадой совершил посадку в аэропорту Клотен в три часа ночи по местному времени. Мы немедленно доставили пациентку в операционную.
Надя задержала дыхание, ловя каждое слово.
— Состояние коронарного русла было критическим, — продолжал профессор Шнайдер. — Мы диагностировали окклюзию передней нисходящей артерии на девяносто процентов. Проведена экстренная ангиопластика с установкой стента. Состояние клапана оценим после стабилизации. Вмешательство прошло без осложнений. Сердечный ритм стабилен. Первые результаты обнадеживают, но наблюдение продолжается.
Романов нажал тангенту микрофона на столе и ответил по-русски, чтобы Надя слышала каждое слово:
— Спасибо, Кристиан. Обеспечьте круглосуточный сестринский пост и индивидуальную палату. Все счета закрывайте напрямую с моего трастового депозита в швейцарском банке.
— Разумеется, господин Романов. Депозита в два миллиона франков более чем достаточно для полного стационара и реабилитации в Давосе. До связи.
Профессор кивнул и коснулся экрана. Связь прервалась. Панель из дуба бесшумно опустилась на место.
В столовой снова воцарилась глухая тишина.
У Нади перехватило горло. Слезы обожгли веки. Она судорожно прижала ладонь к губам, заглушая всхлип облегчения. Мама жива. Операция позади. Лучший кардиохирург Европы сделал то, на что у них с матерью не было ни единого шанса за всю жизнь.
Романов медленно положил пульт на полированное дерево. Его стальные глаза сканировали каждую ее эмоцию:
— Два миллиона швейцарских франков, Надежда. Именно столько лежит на специальном медицинском счете в Цюрихе. Счет открыт на мое имя. И управляется одной электронной подписью с моего телефона.
Он выдержал паузу, вбивая каждое слово тяжелым грузом:
— Если ты сейчас встанешь из-за стола... Если откажешься подчиняться распорядку этого дома... Если позволишь себе хотя бы один жест неповиновения — один звонок моему цюрихскому поверенному аннулирует гарантийное письмо. Через два часа профессора Шнайдера заменят на дежурного интерна. А через четыре — твою мать на каталке выкатят за ворота клиники в кантональный приют для неимущих мигрантов. Ее сердце остановится до захода солнца.
Каждое его слово вбивалось в голову Нади, как стальной гвоздь.
Перед ней сидел безжалостный хищник высшей категории, выстроивший вокруг нее монолитную клетку из дочерней любви и финансовой мощи. Ловушку, из которой не было выхода.
— Вы... дьявол, — прошептала она пересохшими губами. — Расчетливый, бессердечный мясник.
— Я инвестор, Надежда. Я защищаю свои активы. Я вложил в жизнь твоей матери состояние и требую соблюдения условий контракта. Ты хотела знать правду — ты ее получила. А теперь возьми вилку. И начни есть.
Надя опустила взгляд на тяжелый серебряный прибор.
Пальцы предательски дрожали. Вся ее гордость разбилась о ледяное спокойствие этого человека. Ради матери она была готова ползти на коленях по стеклу. И он знал это с первой секунды.
Она протянула руку. Серебро обожгло кожу холодом.
Медленно подцепив кусочек омлета, Надя поднесла его ко рту. Еда не имела вкуса, застревала в спазмированном горле, но она заставила себя проглотить. Один кусок. Второй. Третий.
Романов следил за каждым движением вилки. Надя задержала вилку над тарелкой и выдержала его взгляд: он получил завтрак по расписанию, но улыбки от нее не дождется.
Проглотив четвертый кусок, Надя со стуком опустила вилку на край тарелки. Ее карие глаза полыхнули концентрированным огнем:
— Вы можете сломать мое тело, Романов. Но моей душой вы подавитесь. Слышите? Рано или поздно вы подавитесь тем ядом, которым пичкаете меня сейчас.
Филипп не отвел взгляда. В уголках его губ мелькнула хищная усмешка:
— Я не давлюсь тем, Надежда, что мне по-настоящему по вкусу. Продолжай завтракать. Тебе понадобятся силы.
Он плавно поднялся из-за стола, поправив манжеты белоснежной рубашки:
— В полдень у меня закрытое совещание совета директоров в Сити. Вернусь к вечеру. До этого времени ты можешь перемещаться по первому и второму этажам, выходить в парк в пределах внутренней ограды. Но предупреждаю: чугунные ворота заблокированы. А на внешнем периметре дежурит группа Тарасова с приказом стрелять без предупреждения по колесам любого транспорта, пытающегося приблизиться к выезду. Не делай глупостей, девочка. Твоя жизнь теперь принадлежит не тебе.
Он развернулся и вышел из столовой, оставив ее наедине с ощущением железного ошейника, затянувшегося на горле до предела.
Глава 7
Было уже больше трех часов ночи, но сон так и не шел.
Комната казалась раскаленной до предела. Несмотря на приоткрытую створку стрельчатого окна, откуда тянуло сырым сосновым туманом, Надежда задыхалась. Шелковые простыни цвета графита жгли кожу, тяжелое одеяло давило на грудь свинцовой плитой, а в висках непрерывно пульсировала одна и та же мысль: она пленница. Официально проданная за жизнь матери на триста шестьдесят пять дней.
В горле невыносимо пересохло. На столике у камина стоял хрустальный графин, но вода в нем казалась затхлой и теплой. Ей отчаянно нужен был глоток ледяной свежести, чтобы сбить лихорадочный жар, сжигавший тело изнутри.
Надя бесшумно поднялась с постели.
Из принесенного утром гардероба она надела лишь тончайшую ночную сорочку из натурального шелка цвета топленого молока. Вещь струилась по телу невесомой прохладой: тонкие бретели едва ощущались на плечах, глубокий V-образный вырез был оторочен тончайшим французским кружевом, прикрывавшим ложбинку груди, а подол едва доходил до середины бедра.
Босиком, ступая бесшумно, как тень, она приоткрыла тяжелую дубовую дверь спальни. Ключ снаружи на этот раз не повернули — видимо, Романов счел, что после утренней демонстрации швейцарской клиники поводок затянут достаточно крепко.
В коридорах второго этажа царил бархатный полумрак. Ночные бра из матового стекла отбрасывали на наборный паркет длинные янтарные полосы. Дом спал тяжелым, загородным сном.
Спускаясь по широкой винтовой лестнице в северное крыло особняка, Надя внезапно уловила странный, ритмичный звук, доносившийся из цокольного яруса. Глухой, мерный плеск воды. Сильные, мощные удары, рассекающие водную гладь, и тяжелое, хриплое дыхание пловца, отражающееся эхом от высоких каменных сводов.
Любопытство и желание спуститься к источнику прохлады пересилили осторожность.
Миновав арочный переход, Надя толкнула тяжелую дверь из тонированного матового стекла.
Теплый, влажный воздух, напоенный ароматом морской соли, озона и терпкого кедрового масла, мгновенно окутал ее обнаженные плечи. Перед ней открылось грандиозное пространство крытого спа-комплекса. Двадцатипятиметровая чаша бассейна была выложена черной стеклянной мозаикой, а вода мерцала изнутри фантастическим, глубоким бирюзовым светом подводных прожекторов. Огромные панорамные окна во всю стену выходили прямо в ночной сосновый бор, залитый призрачным серебряным сиянием полной луны.
И посреди этой бирюзовой бездны плыл мужчина.
Надя замерла за широким граненым пилоном из серого сланца, боясь даже вздохнуть.
Это был Филипп Романов.
Он плыл кролем — с той пугающей, сокрушительной мощью, которая заставляла сердце пропускать удары. Длинные, идеальные гребки мускулистых рук, вздымающие каскады белой пены, мощный поворот торса, идеальная гидродинамика хищного тела. Вода смыкалась за плечами пловца; к ближнему краю снова подкатывала волна. Надя прижалась к пилону, пряча босые ступни от брызг.
Достигнув противоположного бортика, он сделал резкий подводный кувырок, мощно оттолкнулся ногами от кафеля и полетел обратно, разрезая бирюзовую гладь с пугающей скоростью торпеды.
Надя стояла, парализованная этим зрелищем. Ее ладони невольно вжались в шершавый камень пилона. Она видела каждую мышцу его широкой, клиновидной спины, мощные жгуты широчайших мышц, перекатывающихся под смуглой бронзовой кожей, узкую талию и рельефные бедра.
У ближней гранитной лестницы Романов резко затормозил.
Одним мощным, пружинистым толчком он выбросил свой корпус из воды и сел на полированный бортик бассейна.
Резким взмахом головы он откинул назад мокрые угольно-черные пряди волос. Струи бирюзовой воды с шумом стекали по его широким покатым плечам, очерчивали мощные грудные мышцы, сбегали бурными ручьями по рельефным кубикам стального пресса и терялись в темной дорожке волос, уходящей под низкую посадку черных плавок.
На его шее, прямо над ключицей, белел влажный прямоугольник специального спортивного водонепроницаемого пластыря. След ее вчерашнего удара.
В лунном свете, бьющем сквозь панорамное остекление, его тело казалось высеченным из цельного куска темного полированного базальта. Ни капли лишнего жира. Только плотные узлы мышц, дикая энергия и абсолютная, первобытная мужественность, от которой внизу живота у Нади скрутилась тугая, обжигающая волна стыдного, неконтролируемого жара.
Внезапно Романов медленно повернул голову в сторону ее укрытия.
Его серо-голубые глаза, обычно ледяные и отстраненные, в полумраке горели темным, хищным фосфорическим огнем. Он заметил ее с первой же секунды. Ни капли удивления на точеном лице — лишь ленивая усмешка матерого волка, в чье логово добровольно забрела глупая косуля.
Филипп поднялся на ноги во весь свой гигантский рост. С его тела водопадом срывались капли, разбиваясь о серый сланец с тихим шорохом.
Не произнося ни слова, он неторопливо шагнул прямо к ней.
Паника — дикая, всепоглощающая — сорвала Надежду с места. Она отшатнулась от колонны, развернулась, собираясь выскочить обратно за стеклянную дверь, но ее влажная босая пятка предательски соскользнула на мокром сколе плитки у края водостока.
Земля ушла из-под ног. Равновесие мгновенно потерялось. Надя сдавленно вскрикнула, запрокидываясь навзничь на каменный пол.
Но удара о жесткий сланец не последовало.
Длинная, железная рука Романова выстрелила вперед с быстротой молнии. Его широкая мокрая ладонь сомкнулась на ее талии в воздухе, перехватывая падение, а вторая рука властно легла под лопатки.
Одним сокрушительным рывком он притянул ее к себе, поднимая над полом и впечатывая в свой обнаженный, пышущий жаром торс.
— Попалась, — глухо выдохнул он.
Ледяная вода с его груди, плеч и волос хлынула на Надежду потоком.
Тончайший шелк ее ночной сорочки намок в доли секунды. Мокрая ткань цвета топленого молока мгновенно потеряла плотность, став абсолютно прозрачной. Она облепила ее тело, как тонкая пленка, не оставляя простора воображению.
Надя почувствовала это с ужасающей, парализующей ясностью: прозрачный шелк безнадежно обтянул ее высокую грудь, выставив напоказ порозовевшие, затвердевшие от шока и холодных брызг соски, облепил плоский живот и изгиб бедер. Она была перед ним нагой. Куда более обнаженной, чем если бы скинула сорочку вовсе.
Ее разгоряченная кожа соприкасалась с его мокрой, жесткой грудью. Сквозь прозрачную мокрую ткань она ощущала каждый бугорок его мышц, жар его тела и сокрушительную, каменную твердость его мужской плоти, натягивающей темную ткань плавок и упирающейся прямо в ее бедро.
— Пустите... — выдохнула Надя, задыхаясь.
Ее ладони уперлись в его мокрые, скользкие плечи. Пальцы беспомощно соскальзывали по упругой горячей коже, покрытой каплями влаги. Запах бассейна, горького сандала, морской соли и дикого, концентрированного мужского феромона ударил в ноздри, начисто выбивая способность мыслить рационально.
Романов не отпустил. Напротив — его ладонь на ее пояснице сместилась ниже, прижимая ее хрупкий таз к своим бедрам еще плотнее, до боли, до ощущения полной, абсолютной капитуляции.
Он склонил голову к ее лицу. Расстояние между их губами сократилось до ничтожного миллиметра. Надя ощущала на своих губах прерывистое, горячее дыхание зверя, готового разорвать добычу.
— Не спится, птичка? — его голос вибрировал глухим, хриплым рыком, от которого у нее подкосились колени. — Пришла проверить, насколько крепка твоя клетка? Или решила разделить со мной воду?
— Я... я просто хотела пить... пустите меня, Романов, пожалуйста... — прошептала она пересохшими губами, чувствуя, как предательская слабость разливается по венам жидким огнем. Ее сердце колотилось о его ребра с такой неистовой силой, что удары сливались в сплошной гул.
— Пить? — он криво усмехнулся, глядя прямо в ее расширенные, потемневшие зрачки. — В твоих глазах нет жажды воды, Надежда. В них горит чистый, первобытный ужас. И желание, которое ты боишься признать даже самой себе.
Он медленно поднял правую руку. Влажные пальцы коснулись ее подбородка, а шершавая подушечка большого пальца легла на ее нижнюю губу.
Медленным, сводящим с ума движением он провел по нежной коже, слегка надавливая, заставляя ее губы приоткрыться. В его стальных глазах полыхнула такая бездна голода и темного безумия, что Наде показалось — сейчас рухнут своды особняка.
— Ты ходишь по лезвию бритвы, Надя, — прошептал он прямо в ее приоткрытые губы, обжигая дыханием. — Еще одна секунда... Еще один твой вдох в моих руках — и я наплюю на все пункты твоего контракта. Я раздеру эту мокрую тряпку и возьму тебя прямо здесь. На этом холодном камне. И ты не станешь кричать. Ты будешь умолять меня не останавливаться.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.