- -
- 100%
- +
Пролог
Много лет минуло с той ночи, когда последние огни цивилизации погасли над Вашингтоном и Москвой, над Лондоном и Пекином. В первые годы катастрофы никто еще не знал, что выживут не страны и не народы, а одна-единственная корпорация — «Небула». Она не была самой крупной. Не была самой богатой. Но она вложилась в автономность задолго до того, как это стало единственным способом существования.
Теперь слово «Небула» произносили иначе. С придыханием. С трепетом. С глухой ненавистью — все зависело от того, по какую сторону Красной линии ты родился.
По одну сторону лежал мертвый мир — бесконечное кладбище старых наций, где ветер перекатывал радиоактивный песок. По другую — единственное на планете государство, управляемое не человеком, а стратегическим искусственным интеллектом «Альба», чьи серверные ядра покоились в небоскребах корпорации, питаясь ядерной энергией.
Границы не были отмечены на картах — их некому было рисовать. Но они ощущались физически, кожей, как перепад давления. Там, где песок встречался с камнем, а камень уступал место редким кустам колючки, начиналась Красная линия. Не стена, не ров, а полоса отчуждения шириной в несколько сотен метров, нашпигованная минами так плотно, что даже ящерица не проскользнула бы незамеченной.
За минами — датчики сейсмического профиля, акустические сенсоры, инфракрасные барьеры, врытые в почву и замаскированные под обломки скал. А еще дальше — турели. Они возвышались над песчаными холмами, покрытые коркой пыли и окислов, немые стражи, готовые разорвать тишину очередью в любой момент. Над всем этим — дроны. Сотни. Они висели в воздухе, сменяя друг друга с точностью, которую обеспечивала «Альба», и те, кто пытался приблизиться к границе, знали: дрон всегда ближе, чем кажется. Он засекал движение раньше, чем нога ступала на заминированную полосу. Красная линия протянулась на тысячи километров — от бывшего Синайского полуострова через пустыни, горные хребты и до самого Персидского залива. За ней начиналась «Небула».
Это был мир, который перестал оглядываться на прошлое.
Город Пятисот Башен
20 000 000 душ
Он не знает солнца.
Оно умерло где-то там, наверху, за сто уровней бетона, стали и композитной плоти. Внизу, на гигантской плите, залитой когда-то единым расплавленным монолитом, покоится на своих толстых плечах этот рукотворный каньон — Город Пятисот Башен. Двадцать миллионов жизней, втиснутых в вертикаль. Это не красивый город в человеческом понимании, это гимн индустриальному прогрессу, это величие, от которого захватывает дух и останавливается сердце.
Первые двадцать этажей — это святая святых Корпорации «Небула», ее ненасытное чрево. Здесь, в тесноте заводских цехов, прижатых друг к другу, как титаны в предсмертной схватке, рождается будущее. Автозаводы и авиазаводы гудят в унисон; заводы электрики переливаются пробными разрядами; линии по производству роботов, станков, андроидов, дронов и конвертопланов никогда не замолкают. Химические реакторы дышат паром. Все впритык. Все в высоту. Здесь куют стальную плоть для армады «Небулы» — дроны, автомобили, самолеты, корабли. Несущие балки и фермы, сделанные из негорючего прочного композита, вгрызаются в скалу перекрытий. А между ними, словно кровавая нервная система, ползут эстакады — кабели, пластиковые трубы с водой и канализацией. Стыки законопачены каменной ватой, закованной в профильный лист. И по этому аду, по трассам для электрогрузовиков на автопилотах, мчится безымянная логистика, разнося детали и сырье для армии из десяти миллионов рабочих рук.
Второй ярус. С 20-го по 50-й этаж.
Империя жизни и знаний
Здесь, над ревущими недрами производства, люди попытались создать подобие жизни. Теплицы, где под фиолетовым светом зреет зеленый салат, поля пшеницы, уходящие в искусственный горизонт. Фермы с курицей, не знавшей насеста, и фермы с рыбой, не видевшей моря. Текстильные и фармацевтические лаборатории жужжат пипетками и челноками. Здесь живут те, кто еще не поднялся выше, — люди впритык и ввысь, люди электробусов и такси на магнитной подушке. Это уровень академий. Школы, больницы, исследовательские центры «Небулы» учат новое поколение любить этот вечный сумрак, видеть в нем не тюрьму, а колыбель. Движение не затихает ни на секунду. Пешеходные потоки, плотные, как река в половодье, перетекают с одной башни в другую по мостам, перекинутым над бездной между кварталами. Воздух здесь звенит от гула миллионов голосов, сливающихся в единый глас по имени «Небула».
А над всем этим, с 50-го по 100-й этаж, возвышаются Жилые Кварталы.
Вертикальный мир.
Здесь живут обыватели, увенчанные лаврами своего труда. Квартиры, детские сады, крошечные кафешки, где пахнет настоящим кофе, спортивные комнаты, утопающие в зеркалах. Детские коляски паркуются у лифтов, летящих со скоростью пули. Сто пятьдесят этажей технического совершенства, и лишь верхние пятьдесят отданы под сон и любовь, под тихий смех и плач новорожденных. Двадцать миллионов судеб, подвешенных между адом заводов и чистыми небесами.
Пятьсот башен стоят вплотную, монолитной скалой, пронзившей стратосферу. Солнца не видно из-за плотности застройки, но оно и не нужно. Они не одиноки — они спаяны в единый организм, в гигантский коралловый риф из стали и стекла. Линий фуникулеров натянуты, как струны арфы великана. Поезда ЛРТ бесшумно скользят между башнями. Пешеходные мосты стонут под тяжестью тысяч ног.
Это город. Это вертикальный континент «Небулы». И в его бетонном сердце пульсирует только одна мысль, одна мантра на двадцать миллионов глоток: Производить. Работать. Жить. Не поднимая головы. Потому что солнца здесь все равно не увидеть, но его свет больше не нужен тем, кто носит звезды в собственных карманах.
Симфония стали и мир. Нубула-Сити
Внизу грохочут заводы. Вверху — вечный праздник, оплаченный потом и электричеством.
Пятьсот башен стоят вплотную, как зубья одной гигантской расчески, которой Альба причесала само небо. Между ними — не щели, не пропасти, а улицы, уходящие ввысь. Мосты, тросы, фуникулеры, эстакады с кабелями и трубами. Все дышит, гудит, переливается огнями. Этот город никогда не спит. У него бессонница от избытка счастья. И у этого счастья есть имя. Имя ему — мира.
Мира — это электронные деньги
Они не лежат в кошельках. Они не пахнут металлом и не шуршат бумагой. Они существуют как электромагнитное поле, как гравитация, как сама судьба. Они перетекают со счета на счет по одному лишь движению пальца. Они стучат в венах города, как вторая кровь, разносящая по артериям эстакад кислород абсолютного потребления.
Здесь говорят: «Упали миры». И это значит — наступило утро. Потому что каждое утро миры падают на счета всех, кто работает на «Небулу». Падают не каплями — ливнем. Инженер просыпается — на его счете +50 000 ₡. Уборщик протирает пол — +30 000 ₡. Врач, пересадивший печень получает +200 000 ₡. Директор завода — миллион. Каждый день. Двадцать миллионов человек, и каждому из них этот ливень обещает рай на земле.
Квартиры здесь — это заявление о существовании. Твоя берлога на девяносто седьмом этаже — просторная, как аэродром, роскошная, как покои султана. Диваны — белые, глубокие, в них утопаешь по самые уши. В спальне кровать — круглая, огромная, с балдахином из ткани, которая меняет цвет от твоего дыхания. Ты ложишься и потолок превращается в звездное небо. Ванная комната — это оазис чистоты. Вода в ней пахнет можжевельником и снегом. Душевая кабинка — тропический ливень, тайфун, водопад. И все это твое. Все это оплачено мирами.
Электромобили здесь повсюду, как стая серебряных рыб в бетонном океане. У каждого сотрудника «Небулы» как минимум два. Один для работы, другой для души. Третий на всякий случай. Четвертый просто красивый. Автопилот знает твои привычки лучше, чем твоя мать. Ты садишься, называешь этаж и машина плывет, неся тебя сквозь огни города, как на крыльях. И за все это — спасибо мирам.
Еда здесь — это театр вкуса, в котором двадцать миллионов зрителей ежедневно срывают овации.
Рестораны Нубулы — это храмы гедонизма. Стейк? Тебе принесут кусок мяса, который еще дышит, истекая розовым соком. Ты жуешь — и мир исчезает. Суши? Рыбу выловили час назад на этаже двадцать пять. Она еще помнила свое искусственное море. Паста? Ее крутят вручную, соус варили двенадцать часов, и тебе кажется, что ты сидишь в маленькой таверне в Риме, хотя вокруг только бетон и сталь.
Но не все хотят ждать. Иногда хочется просто жрать. Жрать быстро, жадно, пачкая пальцы. Фастфуд в Нубуле — это культ скорости. Он преследует тебя. Ты выходишь из лифта — бургерная. Ты идешь на свидание — а по пути автомат с картошкой фри. Бургеры здесь — жирные, сочные, тройные. Сыр течет по пальцам, огурец хрустит. Ты кусаешь — и сок брызжет на рубашку. И плевать. Завтра купишь новую. Миры позволяют.
А когда живот полон — просыпаются другие аппетиты. VR-парки, где ты умираешь и воскресаешь. Спорткомплексы, бассейны с волнами, теннисные корты с андроидами-соперниками, которые поддаются ровно настолько, чтобы ты почувствовал себя чемпионом. Театры и кино, где поют умершие звезды. Ночные клубы, где музыка давит на уши, а синее пламя коктейлей отражается в твоих расширенных зрачках. Ты пьешь, танцуешь, смеешься, целуешь незнакомку — и забываешь ее имя через минуту. Потому что Миры позволяют забыть все. Кроме одного: завтра упадут новые миры.
Порядок, рожденный из хаоса
Люди здесь равны. Не на словах, не в пустых декларациях о братстве, а на деле. Профессионал, собирающий дронов на двадцатом этаже, и профессор ксенобиологии из Академии «Небулы» — они дышат одним воздухом, едят одну пищу и подчиняются одной логике. Равенство это не выстрадано и не завоевано. Оно спущено сверху. Оно вычислительно обосновано.
Городом правит Альба. Не женщина, не мужчина, не совет директоров. Искусственный интеллект, чьи серверные узлы спрятаны глубоко в фундаментной плите, ниже самого нижнего уровня канализации. Альба не видит лиц — она видит биоэлектрические контуры, социальные коэффициенты и микровыбросы кортизола. Она контролирует все. Она распределяет блага, маршруты, брачные пары, время работы и время отдыха. И она же гарантирует главное: порядок.
Ибо преступности нет. Не снизилась — нет. Исчезла, как исчезает вода в пустыне. Красть нечего, ибо всё принадлежит Альбе. Убивать незачем, ибо конфликт просчитывается за три цикла до его зарождения. Зависть выкорчевана социальными матрицами. Алкоголизма нет. Грубости нет. Эти слова молодежь «Небулы» встречает разве что в исторических симуляторах, дивясь варварству предков. Вместо этого — культура. Спектакли, которые ставят андроиды-режиссеры, и музыка, которую пишут люди, но сводит Искусственный Разум. Искусство стерильно, выверено и прекрасно, как геометрическая теорема.
Стражи этого рая андроиды. Полицейские псы из карбидвольфрамовых сплавов. Они не лают. Они сканируют пространство, и когда сенсоры улавливают нарушение границы дозволенного, они действуют молниеносно и безжалостно. Рядом — андроиды-полицейские с лицами-панелями и красно-синими полосами на корпусах. Они не думают. Они вычисляют. И они всегда рядом. Ты никогда не один. Ты всегда под присмотром.
И ты счастлив. Ты профессионал. Ты равен всем. У тебя есть спорт, опера в наушниках и завтрашний научный прорыв. Альба позаботится об остальном. Ибо никто, кроме Альбы, не знает, какой ценой держится это идеальное равновесие над ревущими заводскими топками.
Энергия покоя
Энергия приходит от ветряного парка в двадцати километрах от города. Триста турбин на каменной гряде, вдающейся в море, дают шестьсот мегаватт. Подземные композитные трубы с кабелями пересекают пустыню и входят в технический цоколь. Литий-ионные аккумуляторы на нижних этажах сглаживают суточные пики. Солнечных панелей нет — песчаная пыль забивает их за две недели, а чистить некому.
Если смотреть на город снаружи, он кажется единой стеной, уходящей в облака. Стекло отражает то песок, то воду, граница между этажами теряется. С восточной стороны из цоколя выступают трубы опреснителей, с западной — герметичные ворота для завоза сырья и вывоза твердых отходов. Раз в месяц через них проезжают грузовые тележки — единственное движение на земле.
Двадцать миллионов человек рождаются, учатся, работают и умирают внутри этой вертикали. Они никогда не опускаются на землю. Они только поднимаются — от рыбных ферм до облаков — и смотрят на горизонт, за которым где-то за морем лежит неисследованный континент, хранящий свои тайны. А здесь, в брюхе стального Левиафана, под неусыпным оком Альбы, вершится единственно возможная форма рая. Рая, который держится на острие иглы и гудит симфонией вечного труда.
Глава 1. Кровь пустыни
Утренний свет сочился сквозь фотохромное стекло восточной стены окрашивая гостиную в мягкий золотистый оттенок. Окна здесь на девяносто девятом этаже столичной вертикали были огромными — в полный рост от пола до потолка — и выходили прямиком на Красное море. В час рассвета вода казалась расплавленным серебром а далекий горизонт тонул в дымке за которой как говорили учебники лежал мертвый Аравийский полуостров.
Квартира семьи аль-Мактум занимала весь периметр этажа — десять комнат не считая технических помещений и трех санузлов с замкнутой рециркуляцией. Такие апартаменты в «Небуле» называли «представительскими» и предоставляли только потомственным сотрудникам высшего ранга чьи генетические линии совет директоров признавал ценными. Семья Умара относилась именно к таким.
Умар проснулся от того что младшая сестра Лейла просунув голову в дверь его спальни запустила в него мягким композитным тапком. Тапок угодил точно в лоб и девочка тут же скрылась в коридоре заливаясь смехом.
— Вставай будущий покоритель небес! — донесся ее голос уже из кухни. — Отец третий раз кофе подогревает а ты спишь как верблюд в полдень.
Умар проворчал что-то неразборчивое, сбросил охлаждающую простыню и сел на кровати. Его комната была небольшой но уютной: стены из белого композита, пол с подогревом, настенная панель с расписанием и сводкой новостей. У изголовья висел старый еще довоенный плакат с изображением орбитальной станции — отец подарил его когда Умару исполнилось семь и с тех пор мальчик не мыслил себя без неба.
За окном в ста метрах ниже катило волны море. Чайки вечные обитатели побережья кружили над опреснительным комплексом оглашая округу хриплыми криками. Умар любил этот вид. Он родился здесь на девяносто девятом этаже и за семнадцать лет ни разу не опускался на землю. Как и все жители вертикали он знал почву только по учебным голограммам.
Когда он вышел в гостиную семья уже была в сборе. За длинным столом из переработанного тика способным вместить двенадцать человек сидели отец Холид, мать Айша, младший брат Рашид и сестры-близнецы Лейла и Марьям. Последняя в отличие от хохотушки-Лейлы была серьезной и сосредоточенно нарезала синтезированные финики выложенные на керамическое блюдо.
— Садись сынок — Айша улыбнулась поправляя платок с тонкой золотой нитью. Ее глаза темные и теплые светились тем особенным материнским светом который Умар узнавал с детства. — Кофе уже готов. Настоящий а не та гадость из автомата которую пьют на твоем уровне.
— На моем уровне мама отличные автоматы — Умар чмокнул ее в щеку и уселся напротив Рашида. — Просто ты их не пробовала потому что никогда не спускалась ниже двухсотого этажа.
— И не собираюсь — фыркнула Айша. — Там одни инженеры и техники у них все в масле.
— Между прочим я как раз инженер — подал голос Рашид отрываясь от планшета. — Пока младший но через два года буду сдавать на технолога. И масло мама это священная жидкость цивилизации.
— Святая — поправила Лейла. — Как вода Замзама.
— Ты даже не знаешь что это такое — беззлобно бросил Рашид.
— Зато ты знаешь да? — Лейла скорчила рожицу. — У нас дедушка рассказывал а ты в это время спал.
Холид высокий сухощавый мужчина с проседью в густой черной бороде поднял руку и за столом мгновенно воцарилась тишина. Ему было пятьдесят четыре, двадцать восемь из которых он отдал воздушному флоту «Небулы». Его ладони все еще крепкие помнили штурвалы конвертопланов и сенсорные панели тяжелых транспортников. Сейчас он руководил учебной эскадрильей но в семье оставался патриархом в полном смысле этого слова.
— Сегодня — произнес он низким обволакивающим голосом — важный день. Мой сын идет сдавать тест в Академию. И прежде чем он уйдет я хочу напомнить ему чья кровь течет в его жилах.
Умар отложил кусок лепешки. Он слышал эту историю десятки раз — за праздничными ужинами, в долгие вечера когда за окном бушевала песчаная буря — но никогда не уставал слушать. В устах отца она всякий раз звучала по-новому.
— Много веков назад — начал Холид обводя взглядом детей — наш род правил землями что лежат к востоку отсюда. Тогда здесь не было «Небулы». Был Хиджаз, был Неджд, были великие пустыни по которым шли караваны. Наши предки носили титулы эмиров и шейхов. Они не строили вертикалей но знали каждый колодец и каждую звезду. Когда мир рухнул те кто выжил забыли о титулах. Важно стало лишь одно: способность принести пользу. Наш прапрадед не стал цепляться за прошлое. Он привел остатки клана к воротам «Небулы» когда государство только формировалось и предложил корпорации две вещи: свои знания. И «Небула» приняла нас. Не как царей — как сотрудников. Но мы сохранили честь рода. И каждый аль-Мактум вступая во взрослую жизнь должен помнить: мы не просто работаем на корпорацию. Мы продолжаем путь каравана. Только теперь наш караван идет через облака.
За столом на несколько секунд повисла тишина нарушаемая лишь мерным гудением вентиляции. Потом Лейла не выдержав тихонько всхлипнула а Рашид закатил глаза но улыбнулся.
— Будь достойным человеком Умар — подытожила Айша пододвигая сыну чашку с дымящимся кофе — не опозорь фамилию.
— Постараюсь — ответил Умар пряча волнение за глотком напитка.
После завтрака он оделся в форму младшего технического персонала — серый комбинезон с синими вставками и эмблемой «Небулы» на плече. Форма была не новая слегка вытертая на локтях но чистая и отутюженная. В конце концов до сегодняшнего дня Умар числился помощником техника в пятом ангарном секторе обслуживавшем грузовые дроны. Год после окончания средней школы он провел среди манипуляторов смазывая шарниры и калибруя навигационные блоки и этот труд был обязательным для всех кто претендовал на поступление в высшие учебные заведения корпорации. «Небула» не жаловала бездельников.
До лифтовой площадки было полторы сотни метров по широкому коридору выложенному шумопоглощающими панелями. По пути Умар поравнялся с высоким зеркалом в серебристой раме, еще одна привилегия представительских этажей и на секунду задержался. Из отражения на него смотрел худощавый юноша с темными кудрявыми волосами, большими чуть навыкате карими глазами и упрямо сжатыми губами. «Ну давай — сказал он себе мысленно — караван идет через облака».
Лифт бесшумно поглотил его и унес вниз к уровню двухсотого этажа где размещался центральный экзаменационный узел.
Тестирование в Академию пилотов «Небулы» было событием о котором младшие сотрудники слагали легенды. Оно проводилось раз в квартал и из сотен претендентов отбирали не больше дюжины. Пилотом мог стать далеко не каждый: требовались безупречная реакция, пространственное мышление, абсолютное здоровье и что важнее всего совместимость с нейроинтерфейсами через которые пилоты управляли техникой — от легких конвертопланов до гигантских транспортных платформ вертикального взлета. Именно о последних Умар мечтал с детства: огромные размером с футбольное поле они зависали над пустыней неся на себе целые заводы или жилые модули и их пилоты считались элитой даже среди воздушников.
Экзаменационный узел представлял собой просторный зал без окон залитый холодным белым светом. Вдоль стен стояли симуляционные капсулы — герметичные коконы с ложементами подключенные к мощным вычислительным кластерам. В центре возвышалась голографическая консоль за которой дежурил сотрудник — мужчина лет тридцати с безучастным лицом сверявший данные с планшета. Когда Умар вошел в зале уже находилось человек двадцать претендентов. Они сидели на скамьях вдоль стен нервно перешептываясь и лишь двое выглядели совершенно спокойными: светловолосая девушка с нашивкой стажера медицинского крыла и коренастый парень в форме наземной охраны.
— Аль-Мактум Умар — произнес дежурный не поднимая глаз. — Ячейка восемь. Ожидайте.
Умар занял место у капсулы с номером восемь. Она была чуть приоткрыта и оттуда пахло холодом и пластиком. Он провел ладонью по прохладному корпусу и усмехнулся про себя: совсем недавно он протирал почти такую же капсулу в ангаре а теперь ему предстояло доказать что его место внутри.
Через несколько минут голографическая консоль ожила. Воздух над ней сгустился формируя женский силуэт — стройную фигуру в длинном одеянии расшитом геометрическими узорами. Лицо было совершенным но лишенным индивидуальности как у античной статуи. Голос зазвучал отовсюду одновременно мягкий и лишенный эха:
— Приветствую претендентов. Меня зовут Сафия. Я управляю производственным сектором «Небулы» и в частности всеми испытательными процедурами технического профиля. Сегодня вы пройдете три этапа: когнитивный скрининг, нейроадаптацию и симуляционный полет. На каждом этапе возможен отсев. Рекомендую расслабиться и довериться системе. Любые попытки взлома или неспортивного поведения будут пресечены.
Умар сглотнул. О Сафии он слышал с детства. Если Альба считалась верховным правителем и стратегом то Сафия была ее неустанной «сестрой» — искусственным интеллектом управлявшим всеми заводами, энергосистемами и транспортными потоками. Говорили она могла одновременно следить за каждой шестеренкой в каждом цехе и при этом вести светские беседы с директорами. В городе ее уважали и чуть-чуть побаивались — как и все что не имело физического тела но обладало безграничной властью.
Первый этап прошел быстро. Умара уложили в капсулу, зафиксировали датчики на висках, запястьях и груди после чего перед внутренним взором развернулись бесконечные тесты: задачи на вращение трехмерных фигур, на вычисление траекторий, на мгновенное переключение внимания между десятком движущихся целей. Все это сопровождалось легким белым шумом который как позже объяснила Сафия маскировал фоновую активность мозга мешавшую считыванию. Умар справился. Когда капсула открылась его немного мутило но на голографическом табло горел зеленый допуск.
Ко второму этапу из двадцати двух претендентов осталось четырнадцать. Нейроадаптация была процедурой болезненной хотя и не опасной: через контактные пластины в мозг подавались микроимпульсы синхронизировавшие ритмы коры с частотой интерфейсного блока. Умар стиснул зубы и терпел. «Думай о платформах — повторял он про себя. — Думай о том как поведешь тяжелую „Гаруду" над горным хребтом». Перед глазами плыли цветные круги, в ушах звенело но он выдержал.
Во время небольшого перерыва он стоял у автомата с водой и пытался унять дрожь в пальцах когда к нему подошла та самая светловолосая девушка.
— Тяжело? — спросила она с легкой усмешкой. Ее нашивка гласила: «Надя Ашкенази».
— Терпимо — ответил Умар. — А ты разве не на врача сдаешь?
— Я на пилота — поправила она. — Санитарные платформы, эвакуационные модули. Без пилотской лицензии к ним не подпускают.
— О так мы коллеги — Умар улыбнулся. — Если пролезем.
— Пролезем — уверенно сказала Надя. — Давай что ли держаться вместе. Говорят третий этап командный.
Третий этап и правда оказался командным. Их разбили на пары и усадили в сдвоенный симулятор имитировавший кабину среднего конвертоплана. Умару досталась роль ведущего пилота, Наде — штурмана и оператора систем. Задание было сложным: провести машину через смоделированный ущельный коридор с внезапными воздушными ямами, отказами двух двигателей и финальной посадкой на необорудованную площадку в условиях нулевой видимости.
Первые десять минут Умар чувствовал себя неуверенно — все-таки конвертоплан был не его профилем, он грезил платформами — но быстро освоился. Руки сами легли на сенсорные стики, взгляд безошибочно выхватывал критические показатели. Надя работала четко без суеты подсказывая векторы уклонения и контролируя баланс мощности. Когда симулятор содрогнулся от имитации попадания молнии и замигал аварийными огнями Умар инстинктивно перевел машину в авторотацию и мягко почти нежно опустил ее на каменистое плато.