Номад

ГОСУДАРСТВО ОЙРАТОВ

Лето от Рождества Христова 1647 года

Глава 1. Солнце в зените и тень под юртой

Солнце стояло в самой своей поре, когда тени под телегами скукоживались до размера заячьего уха, а воздух над Великой Степью дрожал, словно тетива боевого лука. Аул, раскинувшийся в излучине сухого ручья, жил своей неспешной, вековечной жизнью. Пять десятков душ — три десятка юрт, крытых серым войлоком, — приютились у подножия пологого холма. Еще вчера здесь было людно и шумно, ибо в самом большом шатре, расшитом золотыми драконами, заседал хан со своими нукерами.

Ныне же аул осиротел. Багатур-хан, чье имя гремело от Алтая до Хангая, ушел с отборной сотней воинов на закат. Тридцать верст — не путь для конного ойрата, но путь для торговый. На дальней кочевке, у колодцев Трех Берез, соседний хан, старый лис Долгор, дожидался табуна. Отец семейства вернется не раньше, чем молодая луна трижды народится и вновь оскудеет. А пока власть в юрте перешла к дочери.

Даяна, пятнадцати весен от роду, сидела на парчовых подушках, скрестив по-мужски ноги — вопреки обычаю, который велел девушкам поджимать их под себя. Ей было плевать на обычаи, когда в руках была игла. За окном стоял жаркий, густой день, пахло нагретой кожей и полынью, а посреди юрты, на красном войлоке, были разложены лоскуты. Две подруги, дочери нукеров — тонкобровая Алтан и черноглазая, вертлявая как ящерица, Хулан — помогали ей шить камзол для младшего брата. Расшивали воротник синим бисером, который привезли из далекого Самарканда.

— Твой стежек крив, как старая узда, — беззлобно сказала Даяна Хулан. — Брат поколотит меня, если камзол будет рябым.

— Твой брат Самбуу поколотит скорее тебя? — рассмеялась Алтан. — Да он скорее переломает себе руки, чем поднимет их на ханскую дочь.

В этот момент снаружи, за пологом юрты, раздался отчаянный визг, перешедший в хриплый лай, и следом — тяжелый топот и сытая матерщина на родном языке.

— Шайтан! — рявкнул чей-то молодой, ломающийся голос. — Чтоб твоя печень ссохлась!

Полог юрты распахнулся, впуская внутрь клуб жаркого воздуха и мелкую пыль. На пороге стоял Самбуу, шестнадцатилетний брат Даяны, с лицом красным от гнева и смеха одновременно. В левой руке он держал еще дымящийся, жирный кусок бараньего курдюка, а правой ногой продолжал наносить удары в сторону пустоты.

— Видели? — выдохнул он. — Карабаш, пес с душой вора! Хозяин режет верблюда — мясо поет песни, ожидая ножа. А этот... он утащил филейную часть! Прямо перед моим носом!

И точно, вслед за братом, пошатываясь, ввалился старый волкодав Карабаш — клыкастый, с седой мордой и хвостом, намертво скрученным в баранку. В пасти его и впрямь болтался внушительный ломоть свежей верблюжатины. Пес, справедливо полагая, что добытое в честной схватке (или под шумок резни) принадлежит ему, глухо рычал, не разжимая челюстей.

Самбуу, недолго думая, размахнулся и смачно пнул пса в лоснящийся бок. Карабаш взвизгнул, но мясо не выпустил. Тогда молодой ханский сын ухватил зверя за загривок, провернул его в воздухе, словно веретено, и с коротким напутствием: «Айда на солнце, падаль!» — вышвырнул пса через низкую дверь наружу.

Войлок упал, снаружи раздался обиженный скулящий звук, а затем звук чавканья — Карабаш всё-таки проглотил украденное, не жуя.

Даяна вскочила. Игла выпала из пальцев, вонзившись в войлок. Глаза ее сверкнули степным гневом.

— Самбуу! Ты, чудище косолапое! — закричала она голосом, которым их отец, бывало, останавливал коней на полном скаку. — Не смей бить пса! Это священный зверь! Карабаш спас твою жизнь в позапрошлую зиму, когда волчья стая отрезала тебя от аула! А ты его — ногой?!

Самбуу, вытирая жирные руки о полы цветастого халата, ухмыльнулся:

— Спас? Я тогда сам отбился нагайкой! А он просто лаял из-под телеги. И мясо воровать нечестно. А ну, иди сюда, сестра, помиримся, пока я тебя тоже не пнул.

Однако в голосе его не было злобы. Было лишь баловство старшего брата, для которого вся жизнь — игра в джигитовку. Даяна, знавшая брата как облупленного, вместо драки схватила с подноса пиалу с кумысом и выплеснула ему в лицо.

Самбуу расхохотался, отряхиваясь.

— Как есть мать! Так же злилась, когда мы из шкуры варварина тетиву делали.

Он хлопнул дверью и вышел догонять дружков, которые уже дорезали верблюда у колоды, напевая протяжную, хриплую песню о ханских походах.

В юрте повисла тишина. Алтан, переглянувшись с Хулан, хихикнула. Затем, наклонившись к Даяне, она негромко, с той особой женской лукавостью, которая не меняется ни среди неолита, ни среди средневековья, проговорила:

— А у тебя, Даяна, брат — красивый. Плечи как у барса, а смех как горный ручей.

Даяна, все еще раскрасневшаяся от вспышки гнева, вдруг остыла. Она подобрала иглу, воткнула ее в сукно и тяжело вздонула. Пятнадцать лет — возраст горьких истин.

— Красивый, — согласилась она, не поднимая глаз. — Только не смотри на него, Алтан. Потеряешь время. Отец, когда уезжал, наказал мне, а сам шепнул моему дяде-тысячнику: «К осени сватаем дочь за старшего сына Таргатая из рода Борджигин». У меня нет шансов.

Алтан, тронутая внезапной печалью подруги, помолчала. Потом горько усмехнулась и, подражая взрослым женщинам, поправила платок:

— Больно он мне нужен, твой Самбуу. Вечно в крови да в пыли. Мой отец, воин Удегей, уже дал слово хану Убаши. Меня просватали за его третьего сына, слепого на один глаз, зато богатого, как купец из Бухары. Так что мы с тобой, подруга, обе невольницы. Ты — шьешь камзол для брата, а не для любимого. Я — смеюсь, а завтра заплачу.

Снаружи, сквозь войлок, донесся далекий крик пастухов. В долине, за холмом, бродили отары баранов. Волкодавы, косматые и злые, охраняли покой скота. Солнце клонилось к западу, отбрасывая длинные тени юрт на черную, маслянистую землю. И в этом размеренном, жестоком и прекрасном мире, где режут верблюдов, шьют камзолы, а отцы продают табуны за тридевять земель, две девочки на пороге женской зрелости отмеривали нить для чужих судеб.

А вдалеке, за синей кромкой горизонта, громоздились тучи, обещая к ночи грозу — первый предвестник осенних смут и набегов. Хан Багатур вернется через месяц. Но вернется ли он в тот же аул, где всё так же пахнет дымом, кислым молоком и свежей кровью? Время, раскинув карты, только начинало тасовать колоду.

Глава 2. Чистый клинок и девичья доля

Даяна в последний раз вонзила иглу в сукно и, откусив нить зубами, осмотрела камзол. Синий бисер вспыхнул в луче, пробившемся сквозь дымовое отверстие юрты. Работа была закончена. Она отложила шитье в сторону и провела ладонью по лицу — убрала выбившуюся из-под платка прядь волос, черных, как смоль, густых, точно конский хвост.

Степные женщины в пятнадцать лет уже не девочки. Даяна была высока для ойратки, тонка в поясе, но с плечами, округлившимися не мягкой девичьей полнотой, а той скрытой силой, что досталась ей от отца-хана, ломавшего подковы голыми руками. Лицом она пошла в мать: разрез глаз — чуть с прищуром, с лукавинкой, скулы не выдающиеся, а точеные, словно резец мастера прошелся по слоновой кости. Но в отличие от матери, смотревшей на мир с покорной мудростью, Даяна глядела прямо, смело, как смотрят орлята, только что выбравшиеся из гнезда. Косы ее, если бы она их распустила, легли бы на войлок толщиной в мужскую ладонь. Но сейчас — аккуратно под платок, две тугие черные змеи, едва касающиеся пояса.

— Вот и всё, — сказала она, вставая. Хрустнули колени: долго сидели на подушках. — Пойдем, Алтан. Бабушка научила меня одному: камзол хорош, когда руки отдохнувшие.

Алтан, ее вертлявая подруга, тоже поднялась, отряхнула платье. Вместе они вышли из юрты.

Солнце уже начало клониться к западу, но жара не ушла — она только стала другой, плотной, тяжелой, как баранья шкура после дождя. Возле соседнего шатра, где разделывали верблюда, воздух был пропитан запахом сырого мяса, крови и горячего жира. Самбуу с тремя дружками — все в полосатых халатах, подпоясанные кожаными ремнями, с ножами за голенищами — уже управились с тушами. Два верблюда лежали на циновках, разрубленные на части: грудинки, рёбра, лопатки — всё было разложено в строгом порядке, как велит степной обычай.

Один из друзей, широколицый парень по имени Арслан, уже воткнул в землю рогатину, навесил над ней закопченный чугунный казан, а рядом развел невысокий костер из саксаульных щепок. Другой, Байтаг, с гордостью новичка, показывал остальным, как правильно коптить жирный верблюжий горб: насаживал его на длинные прутья, подвешивал над тлеющим арчовником.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.