Адам Тадеуш Станислав Нарушевич. Переводы стихов

Попрали веру, ум и святость всех уставов?

Храни свои права! Храни заветы дедов!

Вот нации столпы и путь ее победов.

Но в том ли вольность есть, и вера в том стоит,

Чтоб чернью зверской был король твой убит?

Из коего Корана сей яд вы извлекли,

Чтоб избранным царям укорачивать дни?

Иль вера учит злу, под рясою смиренной

Велит разбой творить над главою священной?

На то ль алтарь стоит, Всевышний Боже правый,

Чтоб имя там Твое призвал злодей лукавый?

Печатью таинств он скрепляет свой позор,

Чтоб на Наместника направить смертный взор?

Молчи, хулитель злой, не скверни свою Мать!

Господь со всех страниц велит тебе внимать.

А коль ослеп ты так, что Бога не приметишь,

Дрожи пред Естеством — пред ним ты дашь ответ!

Где видан лекарь, что, безумьем одержимый,

Леча гнилую плоть болезни нетерпимой,

Чтоб членам здравие вернуть на склоне дней,

Главе удар наносит, вместилищу идей?

Какую же корысть сплел твой безумный жар?

Иль в мерзости ты мнил счастливый найти дар?

Иль думал, что сия пролитая здесь кровь

Весь мир не подожжет пожаром страшным вновь?

Кто, князи стран иных, дерзнет ногою смелой

Ступить на трон, в крови предтечи потемнелый?

Не убоитесь ли подобных страшных бед,

Чтоб соучастниками вас не кликал свет?

Не ведает наш ум, и взор не проникает,

Какой удел нам рок в грядущем замыкает.

Но знаю, мой народ: ты не имел царей,

Кто б более желал добра земле своей.

Увы, таков удел живущей добродетели:

Ее гнетет разгул, и мы тому свидетели.

И лишь тогда о ней жалеем мы всерьез,

Когда возврата нет и не помогут слёз.

Всегда к новизнам падок людской несытый род,

Клянет, что есть в руках, и мнит благой исход.

Но истина одна в веках звучит сурово:

Ладью чини, но кормчего не смей менять снова!

Лишь этого и ждал, средь бури небывалой,

Враг наш злокозненный, до гибели немалой,

Когда раздором мы, смешавшись в слепоте,

Сломали руль рукой в безумной темноте.

Свершилось! Ночь страшна! О ужас, град объявший!

Тревога обняла народ, во тьме дрожавший.

Зари не видно нам! Любовь наша, где ты?

Ты сирот бросил в шторм, лишив их теплоты.

О Боже! Что за вид? Из бездны адской жар!

Мегера пол-хребта взнесла сквозь злой Тенар,

Вздымает стяг войны, готовя саван свой,

Когда Клото прядет царям конец земной.

Гордыня, жадность, месть, безвластия химеры,

В драконьи гривы вплетшись, не ведая ни меры,

На твой порог, страна, летят, неся удар,

Убийство сея, смерть, насилие, пожар.

Как в городе, что взят свирепым штурмом, — бой

Смешал мужской и женский плач, и вой,

Отчаянье и страх, лязг сабель, блеск огней,

Гром колесниц и топот ретивых коней.

Ломает руки двор, рыдают все друзья;

И даже злоба тут, веселья не тая,

Боится ликовать, печаль прядет в тиши.

Крик общий: «Нет Отца! Спаси и укажи!»

О Властелин Сиона! Не дай, чтоб без вины

Была подавлена душа Твоей страны!

Чтоб доброта сама, и кротость, и любовь

Испытывали сталь, пролив святую кровь.

Ты Сам царей вершишь над паствою земною,

Народами правишь их властною рукою.

Их сила — то Твоя; кто клятву им попрал,

Тот на Твою же власть дерзнул и восставал.

В людях спасенья нет! Лишь Ты с высот небесных

Призришь на скорбь детей, в мольбах своих безвестных.

Твоя лишь мощь вернет его из пасти львов,

Разрушив козни зла и тяжкий гнет оков.

Твоя лишь, Боже, власть чудо явит нам ныне:

Ты стражей-духов шлешь к монаршей половине,

Ты, кто миры вершишь, морям валы смиряешь,

И помазанников на лоне сохраняешь.

Услышал Ты мольбу, Владыка справедливый!

Жив наш Король и Пан! Жив наш Отец счастливый!

Жив Голова страны! Совет наш жив и цел!

Ликуй, о Польша! Пала злоба в прах, истлев!

О, кто имеет в жилах хоть каплю человечью,

Смешай со мной слезу с восторженною речью!

Хвали Творца, хвали! Его рука одна

Отчизну вырвала из пропасти и дна!

Он крыльями Своими его в беде укрыл,

От града злых свинцов щитом загородил,

Злодеям помрачил рассудок их безумный,

И сабли удержал рукой Своей бесшумной.

Он дуновением рассеял тьму полков,

В воск мягкий обратил сердца из камней-льдов,

Дракону пасть зажал, что ядом истекала,

И агнчей шерстью волка-кровопийцу сткала.

Он показал нам всем: кого на трон посадит,

Тому совет людской вовеки не навредит.

Тем случаем Господь престол лишь укрепил,

И, короля спасая, вторично посвятил.

Отчизна милая! Коль глас молвы народной

Признал тебе сей дар и титул благородный:

Что всякий твой монарх — так ты к нему добра —

Спокоен на груди подданного двора;

Соедини любовь, и честь, и всё блаженство

С той Волей, что вершит миров всех совершенство.

Чрез сердце избирал, а ныне — Сам изрек:

Быть Станиславу здесь Августом в этот век.

Люби его, храни! Поддерживай стремленья:

Пусть срам сей канет вниз в пучину забвенья.

И докажи Европе, и всем краям земным,

Что горстка подлецов чужда сынам твоим.

---

ОРИГИНАЛ:

Do ojczyzny

Autor: ADAM NARUSZEWICZ

....En, quo discordia cives

Perduxit miseros!

Virgil.

Małoż na tylu klęskach, ojczyzno strapiona,

Które ci tysiąc sztychów topiąc wpośrzód łona

I ostatnich już prawie kresów stawiać blisko,

Podają na łup obcym i urągowisko?

Małeżeś, przez twych synów dumę i niezgody,

Dała zdumionej na cię Europie dowody,

Żeśmy prawie pod słońcem jedynym przykładem,

Gdzie swoboda rozpustą, rząd stoi nieładem?

Trzeba-ż ci było jeszcze po tylu łez godnych

Szwankach, nowy cios odnieść od zdrajców wyrodnych

I dla sprośnych rozbójców gawiedzi wszetecznej

Widzieć na całym kraju cechę hańby wiecznej?

Patrz, jaka się bezbożność w twej stolicy dzieje!

Wstyd pisać, łzy mi broczą kartę, myśl truchleje!

Twój król, boski namieśnik, twój ociec życzliwy

Gdzież jest? który go porwał los nielitościwy?

Gdzie twój król? woła senat głowy pozbawiony,

Woła rycerstwo, woła kmiotek rozrzewniony,

Woła rodzeństwo, woła czeladka troskliwa,

Woła wszelka rozumna, wszelka dusza żywa.

Gdzie twój król? Taż-to jego czujna straż, niestety!

Świętokradzkie nakoło kordy i muszkiety!

Tenże-to tron? łożysko zwierząt, las ponury;

Ta szata napojona krwią, miasto purpury.

W tejże-to głowie, którą chciałeś mieć w koronie,

Godzien dłoni pohańskiej miecz siepacki tonie?

Też-to ręce, skąd płynie strumień łask obfity,

Targa poczet, w swych zbrodniach i we mgle ukryty?

Jako gdy krwią złechcony niewinnego stada

Na żarłocznym się brzuchu wilk z ostępu skrada

I choć straż wierna czuwa i dozorcy zbrojni,

Umyka z pastwą w pysku do czarnej rozbojni; —

Sroższy z kniei zbójeckich tłum ludzi od zwierza,

Porwał ci, błędna trzodko, czujnego pasterza,

Porwał wiernym wiernego sercom przyjaciela,

Poddanym króla razem i obywatela.

Co na to świat zdumiany rzeknie, gdy się dowie,

Że się w twym łonie krwawi lęgną Huronowie,

Że wskrzeszając odludnej dziczy brzydkie sprawy,

Gwałcą wiary, rozumu najświętsze ustawy?

Broń twych swobód, broń przodków starożytnej wiary!

Te są najgruntowniejsze narodu filary.

Lecz czy na tym się wolność i wiara zasadza,

Że swe króle zbestwiona tłuszcza z życia zgładza?

Z którego-to wyssany ten jad alkoranu,

By prawo wybranemu dni ukracać panu?

Czy wiara uczy zbrodni i pod swym płaszczykiem

Każe być pomazańców boskich rozbójnikiem?

Na toż stoją twe, Boże, najświętsze przybytki,

By w nich imienia twego wzywał zbójca brzydki,

I pieczęcią tajemnic szkarady cechował,

By ciebie w swych namiastkach samego mordował?

Nie lżyj, bluźnierska gębo, matki twej, kościoła!

Na tysiącu w nim miejscach Bóg w swych pismach woła;

A jeśli go nie słuchasz przez moc zaślepienia,

Drżyj przynajmniej, wyrodku, na głos przyrodzenia!

Gdzież widziany tak dziki lekarz, co złożone

Tysiącem srogich chorób i napół skażone

Chcąc aby członki pierwsze odzyskały zdrowie,

Duszy siedlisku, zgubny raz zadawa głowie?

Jaki sobie zysk uprządł stąd zapał szalony?

Czy szkaradą być mniemał kraj uszczęśliwiony?

Lub że ta krew nie miała nowych klęsk wynurzyć

I powszechnym pożarem świat cały zaburzyć?

Któżby się z was poważył, książęta Europy,

Na zbroczonym krwią przodka tronie stawić stopy,

Podobnych się przypadków nie bojąc, lub aby

Spólnikiem go nie mniemał przynajmniej gmin słaby?

Nie sięga umysł ludzki, ani tam przenika,

Jaki nam los w swych tajniach potomność zamyka:

To wiem, zacny narodzie, żeś jeszcze nie liczył

Z twych królów, coćby lepiej i sprzyjał i życzył.

Ale cnoty obecnej takowa jest dola,

Że ją ludzka chce zawsze pognębić swawola,

I naówczas dopiero poczyna żałować,

Gdy straty poniesionej trudno powetować.

Chciwy zawsze odmiany człowiek, póki żywie,

Gani, co ma, rojąc coś w dalszej perspektywie.

Wszytko nam przecie jedno opiewa kronika:

Nawę trzeba połatać, nie mieniać sternika.

Tegoć-to tylko jeszcze w niesłychanej fali,

Gdyśmy się sami własną niechęcią zmieszali,

Czekał wróg nieżyczliwy do zguby ostatniej,

Żeby tylko ster złamał złością ręki bratniej.

Już dokazał po części, już, o, nocy sroga!

Powszechna ogarnęła całe miasto trwoga.

Niemasz cię, zorzo nasza, o, nasze kochanie!

Rzuciłeś twe sieroty w najburzliwszym stanie.

Przebóg! co mi za obraz przed oczyma stawa?

Już napół kark z Tenaru wzniosła jędza krwawa,

Jędza, co swe roztaczać nawykła sztandary,

Gdy królów na żałobne Kloto wkłada mary.

Już duma, zemsta, chciwość, bezkrólewiów dwory,

W sprośne smoczemi grzywy uplątane sfory

Na twe, nędzna ojczyzno, wylatują progi,

Siejąc mordy szalone, gwałty i pożogi.

Już jako w nieprzyjaznym, szturmem wziętym mieście,

Głos się męski ozywa i wrzaski niewieście,

Strach z rozpaczą się miesza, blask ogniów, szczęk broni,

Krzyk gminu, kołat wozów, tętent bystrych koni.

Czeladka ręce łamie, jęczą przyjaciele;

Sama się złość obawia okazać wesele;

Przędzie smutek, a radość ukrywa przeklętą.

Każdy woła: Ojca nam kochanego wzięto!

Nie dopuszczaj, o rządco wiecznego Syona!

By niewinność być miała kiedy potłumiona,

By sama dobroć, słodycz, sama szczerość twojej

Nie doznała w tak ciężkim razie dzielnej zbroi.

Wszak ty sam królów stawisz nad twojemi trzody,

Ty sam przez nich poddane sprawujesz narody,

Ich moc — twoja moc, panie; kto targa przysięgę

Im uczynioną, na twą targa się potęgę.

Słaby w ludziach ratunek: ty sam chyba z góry

Wejrzysz na troski nasze, o dawco natury!

Ty nam chyba przywrócisz mocą twórczej ręki,

Wydzierając go z wściekłych lwów srogiej paszczęki.

Twoja chyba moc boska cudownie dokaże,

Co królom licznych duchów przystawuje straże,

Co świat waży na palcach, morzom sypie szańce

I piastuje na łonie swoje pomazańce.

Wysłuchałeś próśb naszych, Boże sprawiedliwy!

Żyje nasz król, żyje pan, ociec dobrotliwy,

Żyje głowa narodu, żyje nasza rada.

Ciesz się, Polsko! niechaj się złość od żalu pada!

O! ktokolwiek kropelkę ludzkiej krwi masz w sobie,

Pomóż mi radosnych łez lać w tak słodkiej dobie,

Pomóż dziękować Twórcy, że moc jego dłoni

Wydźwignęła ojczyznę z ostatecznej toni!

On go swemi w złej chwili skrzydłami obronił

I od gradu knl zbójczych paiżą zasłonił,

On bezbożnych głów mózgi szalone pomieszał,

On drżące na powietrzu szable pozawieszał.

On ciemne roty wiewem ust swoich rozrzucił,

On serca głazem skrzepłe w giętki wosk obrócił,

On smoku paszczę zawarł wściekłych jadów pełną,

On wilka krwawożercę miękką pokrył wełną.

On pokazał, że kogo w swej twierdzy posadzi,

Nic mu złośliwych ludzi rada nie zawadzi.

On trwalej tym przypadkiem tron mu ugruntował,

I ratując go, królem powtórnie mianował.

Ojczyzno ukochana! jeśli pospolity

Te ci zawsze głos przyznał szlachetne zaszczyty:

Że każdy twój monarcha (tak-eś mu życzliwa)

Spokojnie na swych łonie poddanych spoczywa;

Łącz twą miłość, twój honor, twe dobro istotne

Z wolą tego, którego wyroki niewrotne

Przez ludzkie pierwej serca, dziś przez własne usta

Wskazały Stanisława królem twym Augusta.

Kochaj go, broń życzliwie, wspieraj jego chęci:

Niech sromotny traf w wiecznej zniknie niepamięci.

A ty pokaż Europie uprzejmym dowodem,

Że garść złoczyńców niema nic z całym narodem.

źródło: https://poezja.org/wz/Adam_Naruszewicz/29808/Do_ojczyzny

источник: https://poezja.org

---

ПРИМЕЧАНИЯ

Исторический контекст

Барская конфедерация (1768-1772) — вооруженное объединение польской шляхты, выступавшее против реформ короля Станислава Августа и влияния России. Конфедераты получали военную и финансовую поддержку от Османской империи и Франции. Они считали короля марионеткой Екатерины II и предателем национальных интересов.

Станислав Август Понятовский (1732-1798) — последний король Речи Посполитой (1764-1795). Образованный меценат и реформатор, покровитель искусств, основатель Варшавского университета. Пытался модернизировать государство через принятие Конституции 3 мая 1791 года (первой в Европе), но попал между жерновами внутренних распрей и давления соседних держав (Россия, Пруссия, Австрия).

3 ноября 1771 года — дата похищения короля группой конфедератов под руководством Казимежа Пулавского. Заговорщики планировали вывезти монарха за границу или убить, но операция провалилась из-за несогласованности действий. Король сумел бежать, спрыгнув с повозки в лесу близ деревни Марымонт под Варшавой, и был спасён верными солдатами.

Адам Нарушевич (1733-1796) — польский поэт, историк, епископ Римско-католической церкви, придворный историограф короля Станислава Августа. Эта ода была написана сразу после спасения короля как гражданское обличение государственной измены.

О фразе «Из коего Корана сей яд вы извлекли» (строфа 13)

ВАЖНОЕ ПОЯСНЕНИЕ

Данная строка является политической метафорой, а не критикой ислама как религии.

В контексте XVIII века упоминание «алкорана» (устаревшее название Корана) имеет конкретное политическое значение: Барская конфедерация получала военную помощь от Османской империи, которая в 1768-1774 годах вела войну с Россией и Речью Посполитой.

Нарушевич, будучи католическим епископом, риторически обличает заговорщиков, указывая на их союз с внешним врагом-иноверцем (Турцией), что в глазах современников выглядело как предательство христианской Европы.

Это НЕ богословская полемика, а политическая сатира, использующая конфессиональную риторику эпохи. Подобные приёмы встречаются в европейской литературе того времени (например, у Вольтера, Свифта, Поупа).

Аналог в русской литературе: Пушкин в «Полтаве» называет гетмана Мазепу «Иудой», хотя речь идёт не о религии, а о государственной измене.

Перевод выполнен с максимальной исторической точностью, сохраняя авторский замысел и стилистику оригинала.

Мифологические образы

Мегера (строфа 29) — одна из трёх Эриний (у римлян — фурий), богинь мести и возмездия в греческой мифологии. Изображалась со змеями вместо волос, с факелом и бичом. Олицетворяла ярость и кровную месть. В переводе заменяет польское слово «jedza» (ведьма, фурия), что точнее передаёт античный контекст оды.

Тенар (Тайнарон) — мыс на юге Пелопоннеса (современная Греция), где, по античным представлениям, находился один из входов в подземное царство Аида. Согласно мифам, через эту пещеру спускались в преисподнюю Геракл (за Цербером) и Орфей (за Эвридикой).

Клото — одна из трёх мойр (богинь судьбы), прядущая нить человеческой жизни. Её сёстры: Лахесис (отмеряет длину нити) и Атропос (обрезает нить, определяя момент смерти). В оде Клото «готовит саван» королям, предрекая их гибель.

Богословские аллюзии

Сион (строфа 34) — одно из библейских названий Иерусалима, в христианской традиции — символ небесного града, Божьего царства. «Властелин Сиона» — именование Бога.

Помазанник (строфа 38) — царь, помазанный на царство святым миром (освящённым маслом). В христианском богословии помазание делает монарха «избранником Божьим», представителем Бога на земле. Посягательство на помазанника приравнивается к богохульству. Эта концепция восходит к Ветхому Завету (помазание царей Саула, Давида, Соломона).

«Наместник Божий» (строфа 4) — теологическое обоснование монархической власти: король правит не по своей воле, а как представитель Бога на земле, отвечая перед Ним за судьбу народа.

Политические термины и реалии

«En, quo discordia cives / Perduxit miseros!» (эпиграф из Вергилия, «Энеида», I, 113) — «Вот, куда раздор довёл несчастных граждан!» Цитата относится к описанию гибели Трои из-за внутренних распрей. Нарушевич проводит параллель между падением Трои и судьбой Речи Посполитой, раздираемой междоусобицами.

Гуроны (строфа 12) — собирательное название конфедерации индейских племён Северной Америки (ирокезы, могавки и др.). В европейской литературе XVIII века использовалось двояко: как символ «благородного дикаря» (Руссо, Вольтер) или, напротив, символ варварства и дикости. Нарушевич употребляет во втором значении: заговорщики «воскрешают дикость», действуя как варвары.

«Либерум вето» (подтекст строфы 2) — право любого депутата польского сейма наложить вето на любое решение, сорвав тем самым работу парламента. Это право, задуманное как защита свободы, превратилось в инструмент анархии. Фраза «где вольность есть разврат» — прямой намёк на злоупотребление либерум вето.

«Король и Пан» (строфа 39) — «Пан» (pan) в польском языке означает «господин», «государь». Формула «Krol i Pan» подчёркивает двойную роль Станислава Августа: монарх (суверенный правитель) и гражданин (первый среди равных в шляхетской республике). Это отсылка к польской политической традиции «szlacheckiej demokracji» (шляхетской демократии), где король был не абсолютным монархом, а выборным главой государства.

«Безкоролевье» (bezkrolewie) — упоминается в строфе 30 как «безвластия химеры». Период между смертью одного короля и избранием нового, когда страной формально управлял сенат (временное правительство). Исторически периоды безкоролевья сопровождались хаосом, интригами иностранных держав и гражданскими войнами.

Литературные особенности

Жанр: Торжественная ода — основной жанр «высокой поэзии» классицизма. Характеризуется возвышенным стилем, обилием риторических фигур (анафоры, градации, риторические вопросы), мифологическими и библейскими аллюзиями, патриотическим пафосом.

Стихотворный размер оригинала: 13-сложник с парной рифмовкой (польский вариант александрийского стиха) — классический размер европейской оды XVII-XVIII веков.

Стихотворный размер перевода: Шестистопный ямб с парной рифмовкой (AABB) — русский эквивалент александрийского стиха, использовавшийся Ломоносовым, Державиным, Сумароковым в торжественных одах.

Ключевая риторическая фигура — анафора (единоначатие):

Строфа 5: «Зовёт... зовёт... Зовёт... Зовёт» (4 раза) — нарастание отчаяния

Строфы 40-42: «Он... Он... Он...» (8 строк подряд) — гимн благодарения Богу

Композиция оды:

Вступление (строфы 1-3): Упрёк отечеству за междоусобицы

Основная часть (строфы 4-28): Описание трагедии (похищение короля)

Молитва (строфы 29-38): Обращение к Богу о спасении

Благодарение (строфы 39-42): Радость освобождения

Призыв (строфы 43-48): Призыв к единству и верности королю

СЛОВАРЬ УСТАРЕВШИХ И РЕДКИХ СЛОВ

Алкоран — устар. Коран (священная книга ислама). Происходит от арабского «аль-Куран» через латинское посредство. В XVIII веке употреблялось в европейских языках как стандартное название. Здесь — политическая метафора, символ чуждого, еретического учения, связанного с Османской империей.

Вой — существительное, родительный падеж от «вой» (плач, рыдание).

Вонзать — втыкать, погружать (меч, кинжал).

Глас — церк.-слав. голос. В высоком стиле противопоставляется нейтральному «голос».

Гнездиться — селиться, обитать (о чём-то злом, паразитическом).

Град (в значении «город») — высок., церк.-слав.

Едва дыша — еле дыша, задыхаясь (от волнения, тревоги).

Жар адский — пламя ада, геенна огненная.

Зловещий — предвещающий зло, дурной знак.

Звероложе — неологизм переводчика (по модели «ложе зверей»), логово зверя.

Кмет — устар. крестьянин-воин, свободный земледелец (от слав. kъmetъ — «домохозяин»). В польской традиции — простолюдин, но не крепостной.

Корысть — выгода, польза (часто корыстная, своекорыстная).

Кроткий — смиренный, незлобивый, мягкий.

Лоно — грудь, сердце; также: внутреннее пространство («лоно отечества», «на лоне природы»).

Лязг — резкий металлический звон, стук оружия.

Мегера — см. Примечания, раздел «Мифологические образы».

Мужний — мужской, мужественный (высок. стиль, церк.-слав. форма прилагательного).

Наместник — представитель высшей власти; здесь: царь как наместник Бога на земле.

Нетленный — вечный, не подверженный тлению, разрушению.

Оплот — опора, защита, твердыня.

Осиротелый — лишившийся главы, руководителя (как сироты лишаются родителей).

Пан — польск. господин (обращение к монарху, дворянину).

Помазанник — царь, помазанный на царство святым миром (см. Примечания).

Прах — пыль, тлен; ничтожество («пасть в прах» = быть уничтоженным).

Призреть — устар., высок. посмотреть с высоты, обратить милостивое внимание (не путать с «презреть» — пренебречь).

Рыцарство — собир. рыцари, военное сословие.

Ряса — длинная одежда священника.

Саван — погребальное покрывало, в которое заворачивают покойника; символ смерти.

Свинец — поэт. пуля (в старину пули отливались из свинца).

Сион — см. Примечания, раздел «Богословские аллюзии».

Сеять — здесь: распространять («сеять смерть», «сеять раздор»).

Тенар — см. Примечания, раздел «Мифологические образы».

Трон — царский престол.

Трепетать — дрожать (от страха, благоговения).

Фурия — см. Мегера (Примечания).

Хребет — позвоночник, спина; горный хребет.

Челядь — устар. слуги, дворовые люди, прислуга.

Чернь — презрит. простой народ, толпа (в отличие от знати).

Шайка — разбойничья банда.

Штурм — приступ, атака крепости.

Щедроты — церк.-слав. щедрость, милости, дары.

Эриния — см. Мегера (Примечания).

Ягнёнок — молодая овца, ягнёнок. В христианской символике — образ невинной жертвы (Агнец Божий).

Язычник — последователь дохристианских религий; здесь: иноверец, нехристианин (политическая метафора).

АВТОРСКОЕ ПРАВО

Оригинал:

Адам Нарушевич (Adam Naruszewicz), «Do ojczyzny» (1771)