Книги и их создатели. Печатники, издатели и мечтатели, которые открыли книжное дело

Оригинальное название:

The Book-Makers: A History of the Book in 18 Remarkable Lives

На русском языке публикуется впервые

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Copyright © Adam Smyth, 2024

This edition published by arrangement with PEW Literary Agency Limited and Synopsis Literary Agency

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «МИФ», 2026

Элиане

Тем временем лезвия ножниц не щелкают, а скользят.

Введение

Эта книга – о книгах и о людях, которые делают книги. В ней есть и величественные двухтомные Библии в формате ин-фолио, и наскоро напечатанные на ксероксе журналы 2020-х годов, и многое между этими крайностями. В ней говорится о жизнях тех, благодаря кому многочисленные книжные формы – странные и по-своему изумительные, знакомые и новые – появились на свет. Она рассказывает о едва сохранившихся обрывках самых первых печатных книг XV века и о томах, которые в XVIII веке были созданы с такой типографской элегантностью и уверенностью, что умиротворенно плывут вперед, как заметил один наблюдательный историк, «поражая всех библиотекарей Европы». Она рассказывает о книгах до того совершенных, что мы невольно подходим к ним с благоговейным трепетом: «Только взгляните, как легла краска! Какой у нее переплет! Пощупайте бумагу!» И в ней же говорится о книгах, испещренных пометками читателей, живших много веков тому назад.

Опишу момент, когда история книги оживает. Я в Бодлианской библиотеке Оксфордского университета. Мне предстоит проработать стопку фолиантов, написанных Маргарет Кавендиш – герцогиней Ньюкасла (1623–1673). Она совершенно уникальна в очень многих отношениях – не в последнюю очередь как ученый (первая женщина, допущенная посещать собрания Королевского общества) и создательница чего-то в духе научной фантастики (ее «Пылающий мир» 1666 года посвящен девушке, которая вторгается в мир во главе воинства говорящих животных, а ее подводные лодки тянут «люди-рыбы»). Кавендиш также можно было бы назвать селебрити начала Нового времени. «Вся история этой леди как приключенческий роман», – писал в 1667 году Сэмюэл Пипс, целый день безуспешно пытавшийся взглянуть на ее экипаж. На титульных страницах она именовала себя «трижды благородной, достославной и сиятельной принцессой». Пипс представлял «ее лакеев в бархатных ливреях и саму ее в старинном платье» и был заворожен образом Кавендиш, кланяющейся из своей театральной ложи после постановки пьесы «Забавные любовники»[1] ее же авторства.

Я уже добираюсь до середины ее «Стихов и фантазий», как вдруг замечаю какое-то темное пятно. Я присматриваюсь. Это чернила. Вглядываюсь еще ближе. Передо мной смазанный отпечаток пальца – по крайней мере, мне так кажется, ведь завитушки линий едва различимы.

След оставил тот, кто в 1664 году напечатал эту книгу. Случайная подпись, которой не должно там быть. На мгновение, будто при вспышке молнии, я вижу процесс производства.

XVII век. Типографская мастерская Уильяма Уилсона. Шум, закрытые бумагой окна, вонь. Печатник подхватывает со станка листы, на которых еще не высохла краска, и вешает их сушиться на веревки, высоко натянутые через всю комнату. По недосмотру он касается измазанным в чернилах пальцем полей. Потом этот лист высушат, сложат, сошьют, переплетут, его купит Бодлианская библиотека. Пройдет 359 лет – и на него посмотрю я. Конечно, отпечаток пальца не сможет призвать в наш мир того безымянного рабочего типографии, который держал страницу, но все-таки благодаря ему я вижу книгу Кавендиш тем, чем она фактически является: материальным объектом, созданным небольшой группой людей в конкретный период. Книги – романы, трагедии, комедии – рассказывают нам всевозможные истории, но, если научиться правильно читать знаки на них, они расскажут нам кое-что еще: историю собственного возникновения.

«Книги и их создатели» – это история о том, как люди делали книги на протяжении примерно 530 лет: от самых первых печатных изданий голландца Винкина де Ворда, работавшего в Лондоне в 1490-х годах, до журналов нью-йоркского издательства BlackMass Publishing, вышедших в 2024 году. Мы поговорим о производстве бумаги между этими датами, о переплетах, о шрифтах, о Библиях-аппликациях, о библиотеках и печатнях, об огромных томах и эфемерных балладах, о ненасытных коллекционерах и об издателях, выпускающих в неделю по книге. Наш путь пройдет через Англию, Францию и Северную Америку, однако всякая история этого предмета неизбежно охватывает весь мир, так что придется побывать в Китае II века и в исламских странах VIII века.

«Книги и их создатели» – это история книгопечатания в биографических очерках восемнадцати человек – как мужчин, так и женщин, – каждый из которых внес или вносит сегодня очень важный вклад в развитие книги как материальной формы. Какие-то имена, возможно, вам знакомы, другие вы услышите впервые. Это будет совсем не та банальная перекличка, которую можно ожидать.

Жизни многих наших героев подробно описаны. Мы смотрим в прошлое и видим объемное изображение – такова, в частности, Нэнси Кунард, печатавшая книги во французской глубинке в 1920–1930-х годах. Информация о других (вроде Сары Ивз – жены и партнера Джона Баскервилла из Бирмингема XVIII века) всегда была в архивах, однако историки ею не интересовались, старались не замечать. Третьи (например, Уильям Уайлдгуз – оксфордский переплетчик 1620-х годов) скрыты в далеком прошлом, и мы видим их фрагментарно, проблесками. Мы как будто чуть-чуть опоздали войти в комнату: их уже нет, но книги их лежат стопками на письменном столе.

Еще «Книги и их создатели» – это история книги, в которой человек возвращается на заслуженное место. Здесь нет технологического детерминизма, когда к изменениям приводят абстрактные механические силы, и это не хронология изобретений. Повествование бурлит жизнью, наполнено непредвиденными обстоятельствами и прихотями, успехами и провалами. Мы видим пути, по которым пошли восемнадцать творцов, и пути, которые они не выбрали. Книги создают люди, и наша история о том, как они это делают. Кроме того, своей книгой я хочу отдать должное и книгопечатанию как технологии, ставшей сердцем человеческой культуры, и богатому и непредсказуемому своеобразию людей, благодаря которым эта технология сейчас с нами.

Важнейшая связь между книгой и человеком – одна из тем повествования. Другая тема – книги и время. Я буду раз за разом возвращаться к мысли о том, что книги сложным, очень многослойным, зачастую похожим на петлю образом связаны с этим понятием. Та книга, о которой я упомянул выше, существовала каждую секунду с 1664 года до дня, когда я взял ее в руки, и просуществует еще долго после того, как меня не станет. Книжные пометки – все эти читательские замечания, галочки, крестики, восклицания, следы повреждения и использования, нацарапанные свидетельства владения – становятся описанием этого путешествия.

Хотя моя книга построена хронологически от Винкина де Ворда до Юсуфа Хассана, она не подразумевает линейного развития. Речь не идет о том, что с течением лет книги как предметы обязательно становятся лучше. Историю как непрерывное усовершенствование воспринимали когда-то британские виги, однако такой подход ошибочен. Гутенберг выбрал для первой печатной Библии бумагу с поразительно четкими водяными знаками в виде гроздей винограда, и современные промышленные достижения ее не превзошли. Качество оказалось сильнее времени – страницы по сей день выглядят так, какими их видели летним утром 1455 года. Уильям Моррис в Kelmscott Press использовал в 1890-х годах технологии средневековых манускриптов, хотя их время давно минуло. Напечатанные им книги пульсируют между историческими эпохами и относятся сразу к нескольким, а не к одной из них. В Doves Press Кобден-Сандерсона в начале XX века разработали шрифт, который напоминал буквы, изготовленные Николя Жансоном в Венеции 1470-х годов. Книги этого издательства были намеренным анахронизмом, они не вписывались в прогресс, бросали вызов технологическим тенденциям того периода, когда промышленная печать стремительно развивалась. Тесная хронологическая близость – ощущение, что какой-то предмет можно объяснить непосредственно тем, что идет за ним, – не всегда оказывается лучшим подходом к сравнению. Так, журнал Savage Messiah, который Лора Грейс Форд делала из вырезок в начале 2000-х годов для борьбы с джентрификацией Лондона, находит своего естественного собеседника в коллажных, аппликационных Библиях Мэри и Анны Коллетт, живших в 1630-х годах.

«Книги и их создатели» – это история физически напечатанной книги, написанная в наши дни, когда культура все больше переходит в интернет. Я решил не посвящать целую главу электронным книгам и онлайн-изданиям, хотя героям последней главы есть что сказать на эту тему. Чтобы понять связь между цифровым и печатным миром 2020-х годов, можно, скажем, заглянуть в историю и поискать там другие моменты, когда носители менялись, – например, переход от рукописей к печати в XV и XVI веке. Культура письменного текста не умерла, и отношения между этими мирами оказались в какой-то степени взаимными. Ранние печатные книги, включая самую первую из них – Вульгату Гутенберга 1455 года, очень старались походить на манускрипты. Отчасти это связано с тем, что любой новый материал сначала должен завоевать доверие, и печать маскировала собственную новизну. Но дело еще и в более общей причине. Рукописные тексты оставались тогда единственными образцами. На что походить печатной книге, если не на них? Представление, будто новый носитель информации (печатный лист) вытесняет старый (лист манускрипта), просто ошибочно, и столь же неверно мнение, что «цифра» сегодня вытесняет печать. Самый популярный из ранних печатных жанров – альманах – активно поощрял читателя писать от руки. Один из них, за 1566 год, прямо предлагает себя в качестве места, где каждый «будет вести заметки, чтобы отметить любые достойные памяти дела, свершения и другие вещи, которые время от времени происходят». Появление печати совсем не истребило желание взяться за перо, а стало скорее, по словам историка книги Питера Сталлибрасса, «революционным побуждением писать от руки». Цифровую культуру и печать вполне можно воспринимать как аналогичный взаимообмен и видеть не дарвиновскую борьбу за выживание, а катализатор, искру для новых открытий в книгопечатании. Сейчас продажи печатных изданий растут, ученые все чаще исследуют материальные книги и историю печати, и становится видна определенная взаимосвязь между нашими жизнями, все больше протекающими в онлайн-пространстве, и нарастающим изумлением от потенциала материального текста.

Простое, но глубокое воздействие цифровой культуры заключается в том, что возможности, которые открывает новая среда, меняют печать. Сегодня решение печатать книгу – сознательный выбор. До появления электронных изданий это было не так. Кроме того, благодаря существованию цифровой культуры – своего рода тени, пары, чего-то другого – печатная книга обретает различные новые коннотации, включая, например, стойкость, неспешность, качество, стоимость, историю, время, глубину. Более старый формат меняется под действием нового. Одно дело – выпускать панковский журнал в 1970-х годах. Совсем другое – взяться за него же в 2009 году, когда вести блог становится все проще и популярнее. Это иное заявление о намерениях. В очерке 1919 года «Традиция и индивидуальный талант»[2] Томас Стернз Элиот писал, что литературный канон меняется с появлением новых произведений, которые создают себе пространство и тем самым корректируют традицию. Схожим образом запоздалый приход «цифры» сделал печатную книгу другим объектом. Современные нам издатели малотиражных журналов вроде Крейга Аткинсона и Юсуфа Хассана выпускают книги уже в цифровую эпоху, однако их быстрые публикации скрепками и бумагой напоминают продукт доцифровой культуры – издания намеренно заниженного качества, которые уходят корнями в XX век. Слово «радикальный» происходит от латинского radix – «корень» – и подразумевает не только знакомое нам стремление к чему-то новому, но и желание обратиться к истокам. Печатные книги – те, которые я описываю в «Книги и их создатели», – радикальны в обоих смыслах.

Итак, давайте обратимся к печати, а точнее, перенесемся в шумный, людный, многоязычный Лондон 1492 года. В таверну входит голландец по имени Винкин. Звучит как завязка анекдота, но на самом деле так начинается эта история книги.

Глава 1. Печать. Винкин де Ворд (?–1534/1535)

Я, Винкин де Ворд, гражданин и житель Лондона…

Он умер, и умер давно. Кости его лежат в церкви на Флит-стрит. С тех пор прошло почти пять сотен лет, но книги его – некоторые из его книг – по-прежнему с нами.

Книга на столе передо мной была создана в 1492 году – более полувека тому назад – в Вестминстере, в печатне «Под красным столбом». Колумб в то время плыл в Новый Свет, испанская королевская чета, Фердинанд и Изабелла, завершала Реконкисту против мусульман и изгоняла из страны евреев. Вообще говоря, книга не совсем верное слово. Это скорее обрывок, два листа с односторонней печатью. Страницы потрепанные, порванные, неидеально залатанные, запятнанные, а главное – очень хрупкие. Они многое повидали на своем веку, и, когда берешь их, чувствуешь страх. Издание, от которого остался этот фрагмент, именовалось «Маленький трактат под названием “Книга этикета”»[3] и представляло собой рифмованное пособие для детей. Адресованное абстрактному Джону, оно было призвано наставить своего читателя на путь добродетельного поведения. Сторонись грубых развлечений и буйных игр. Ешь в меру. Молись. Смотри людям в глаза. Играй на лютне. А главное, читай и еще раз читай. Читай Джона Гауэра, читай Джеффри Чосера, читай Томаса Хоклива, читай Джона Лидгейта. Эти литераторы XIV и XV веков писали на английском языке, а значит, наш маленький Джон, скорее всего, обычный мальчуган, а не аристократ. В рекомендациях ощущается и зарождение англоязычной литературной традиции – прежде читали на латыни и французском.

На одном листе видны абзацы из раздела о пользе чтения. Автор превозносит Хоклива (очаровательно названного Ocklyf, а не Hoccleve) и предписывает: «Читай, дитя мое, читай все книги свои». На другом листе, который был изначально где-то в самом конце книги, имеется колофон, гласящий: «Здесь заканчивается маленький трактат под названием “Книга этикета” или “Маленький Джон”. Отпечатано в Вестминстере». (Колофоны, от греческого слова со значением «вершина» или «завершающее прикосновение», примерно в начале XVI века переехали с последней страницы на титульную.) Ниже имеются элегантные буквы W и C – эмблема или «марка» печатника. Правда, что-то пошло не так, и она получилась вверх ногами. Это явно был пробный оттиск для корректуры. Его просмотрели, довольно вопиющую оплошность заметили – «Не могу поверить, что ты умудрился перевернуть его эмблему!» – и листы были отброшены. Это их спасло. Переплетчик, работавший над другой книгой, взял их из горы макулатуры и использовал для внутренней стороны обложки. Такая «утилизация» ждала многие страницы порванных и выброшенных книг: их тыльные стороны до сих пор запятнаны клеем, который когда-то крепил их к новому хозяину, ныне утраченному. О существовании этого издания «Книги этикета» теперь свидетельствует только описанный фрагмент, по счастливой случайности спасенный неизвестным переплетчиком, а также еще один лист, хранящийся в Британской библиотеке. Парадокс популярности: все остальные экземпляры детского руководства 1492 года зачитали до дыр, и о бывшем бестселлере теперь напоминает лишь бракованный, деформированный отрывок.

Марка состоит из букв W и C, однако Уильям Кэкстон, обладатель этих инициалов, к 1492 году уже умер. Книгу напечатал его бывший младший партнер и ученик, который из привязанности, восхищения, а также из соображений искушенного маркетинга продолжил пользоваться знаком своего мастера. Сейчас этот печатник известен – если вы вообще что-то о нем слышали – как Винкин де Ворд, хотя в исторических документах встречается не только привычное Wynkyn de Worde, но и масса других вариантов написания: Winandum van Worden, Wynand van Worden, Windanus van Worden, Wynkyn Vort, William Wykyn, Wynken de Vorde и даже Johannes, или Jan, или John Wynkyn. Фамилия de Worde указывает на его место рождения. Им вполне мог быть голландский городок Вурден (что делает нашего героя голландцем), хотя ученые много лет полагали, что речь идет о деревне Верт у реки Зауэр в Эльзасе или городе Верт-ам-Райн близ французско-германской границы, а печатник – немец. Из-за отдаленности во времени расплывчатыми становятся самые фундаментальные факты биографии. «Как тебя зовут? Откуда ты родом?»

Де Ворд был печатником, издателем и книготорговцем. На заре европейского книгопечатания он сорок лет трудился с неиссякаемой энергией и динамичностью, а важен он тем, что раскрыл потенциал печатного станка в Англии.

На момент его рождения технология, которая изменит подход к передаче информации и весь мир, в Европе делала первые шаги. Около 1450 года в Майнце, процветающем городе на Рейне, Иоганн Гутенберг, использовав свои познания в работе с металлами и винтовых прессах для производства вина и бумаги, создал механический типографский станок с подвижными литерами. Принцип заключался в том, что отлитые по отдельности из свинцового сплава знаки – литеры – набирали (то есть располагали) в нужной последовательности, чтобы они образовали текст, потом смазывали краской, прижимали прессом к носителю и получали столько экземпляров, сколько требовалось. Затем литеры разбирали – возвращали обратно в ячейки типографской кассы, – и все было готово для следующего листа. В Восточной Азии имелись свои формы печати, опередившие изобретение Гутенберга на много столетий. Стоит отметить, например, ксилографическую печать, где бумагу прижимают к смазанным краской деревянным блокам, на которых вырезаны текст и иллюстрации. Эту технологию, широко распространенную в азиатских странах, придумали в Китае – вероятно, незадолго до VIII века н. э.: напечатанный таким образом пятиметровый свиток из бумажных полос, «Алмазная сутра», был опубликован там в 868 году. Начиная с XI века появляются и подвижные литеры – сначала глиняные, потом деревянные и иногда металлические. Такой способ печати, однако, не стал господствующим и не вытеснил ксилографию из-за большого числа символов в системах письменности Китая и Кореи. Хотя теперь этого не докажешь, представляется возможным и даже вероятным, что Гутенберг воспользовался китайским и корейским опытом, и в таком случае история печати – единый процесс движения знаний с востока на запад. В шестой главе мы поговорим о том, как технологии изготовления бумаги распространялись из Азии через арабский мир начиная с VIII века, потом попали в Северную Африку и наконец в Испанию – в XII веке. Этот захватывающий пример показывает, что знание представляет собой нечто подвижное. Книгопечатание могло идти схожим путем.

Изобретение Гутенберга – применение уже существовавших технологий металлообработки и винтовых прессов для новых задач – оказалось настолько мощным, что быстро разошлось по всей Европе. Уже в 1471–1472 годах в Кельне печати учился Уильям Кэкстон из Кента, и, когда он вернулся в 1476 году в Англию, помощником у него был де Ворд. Аристократичный Кэкстон специализировался на английских переводах французских рыцарских романов, крайне популярных среди бургундской знати. Его последователь же важен для истории книги тем, что стал ориентироваться на светскую литературу на местном языке. Де Ворд обладал новым навыком, очень необходимым первопроходцу в зарождавшемся печатном бизнесе: он умел понимать еще не удовлетворенные желания и устремления своих читателей. Он уловил потенциал печатного слова в смысле широты его распространения, его возможность достичь тех, кто не принадлежит к кругу ценителей манускриптов (от латинского «рукопись»).

Де Ворд был настоящей культурной амфибией и умел вращаться в аристократических и придворных кругах, осознавая преимущества хороших связей. Но именно бестселлеры на английском языке, которые пришлись по вкусу новой аудитории, стали главным его достижением. Он выпустил более 800 наименований книг, составивших, по оценке одного ученого, примерно 15% от общего известного тиража печатных изданий в Англии до 1550 года. Среди них были и неизменно популярные пособия по грамматике (около трети сохранившихся тиражей – как меняются времена), и религиозные произведения на английском языке, и советы по благочестивой жизни, и образцовые биографии вроде «Жития святой Урсулы»[4] 1510 года. Были и английские переводы латинских произведений, которые нравились студентам-гуманитариям с подзабытой латынью: полезное подспорье, если угодно, чтобы сделать шаг в классический мир. В качестве примера можно привести компактный томик нравоучительного трактата Цицерона «Об обязанностях», где страницы на латыни и английском шли друг за другом и часто (судя по экземпляру 1534 года, который я читал) были покрыты каракулями и заметками увлеченных читателей. Де Ворд печатал исторические обзоры и хроники для людей, которые не могли как следует запомнить, кто правил раньше – Этельвульф или Эгберт. Были книги по домоводству и руководства по уходу за животными (например, «Характеристики лошадей и лекарства для них»[5] 1497 года), сборники острот, баллады, альманахи – почти все теперь утрачены или сохранились лишь обрывочно в переплетах позднейших книг. Публиковались поэтические произведения и художественная проза, средневековые романы и то, что сегодня (но не в те времена) назвали бы художественной литературой. Были также путевые заметки, например изданные в 1499 году «Приключения сэра Джона Мандевиля», рассказ о путешествии рыцаря из Сент-Олбанса в Константинополь, Иерусалим и Китай. Следовало бы, наверное, назвать это повестью, смесью свидетельских рассказов, фантазий, мечтаний в удобном кресле.

Издав Мандевиля, де Ворд проявил две черты, ставшие для него ключом к успеху.

Во-первых, он решил выбрать произведение, которое успело завоевать огромную популярность еще до Гутенберга. Эти наполовину выдуманные похождения стали настоящим рукописным бестселлером в Англии и Северной Франции с конца XIV века, и задача де Ворда заключалась в том, чтобы перевести уже имеющийся материал в другую – печатную – форму. В этом смысле он не столько революционер, сколько великий регулировщик, открывший новый канал, по которому потекла информация.

Вторая особенность – иллюстрации. Де Ворд их обожал, и по его книгам видно, что он инстинктивно предпочитал визуальное словесному. Из замысловатого дизайна текста у континентальных печатников он почерпнул больше любого своего соперника: более половины книг проиллюстрированы, для чего было сделано в общей сложности свыше 1100 резных блоков. Конечно, многое изготовлено на скорую руку – де Ворд трудился быстро, – но в целом они знаменуют появление английской печатной книги как иллюстрированного объекта. Для работы над упомянутым изданием Мандевиля де Ворд привлек гравера, который выполнил копии ксилографий из немецкого перевода книги, вышедшего в 1482 году. Мы теперь не знаем имени этого мастера, но его произведения встречаются в девордовских книгах повсеместно. От тиража «Приключений Мандевиля» до нас дошло всего два экземпляра. В каждом – по 72 гравюры. Особенно мне нравится изображение Самсона в Газе, где библейский герой «поражает царя в его дворце и с ним еще многие тысячи». На ксилографии видны крохотные лица, выглядывающие из окон рушащегося здания, и сам ландшафт буквально искажается от такого насилия.

Этот человек, действовавший в самом сердце английской печати в момент ее зарождения, был чужеземцем. Интернационализм – не та черта, какую ожидаешь встретить в английской культуре этого периода: виной тому всевозможные громкие и ошибочные претензии на национальную исключительность, которые мы уже очень долго слышим от историков. Однако печатная культура Англии была и остается в глубоком долгу перед пришельцами из других земель. Здесь мы могли бы привести некоторые из наиболее выдающихся имен, но они лишь ярчайшие звезды на невероятно широком небосводе. Наряду с де Вордом среди важнейших фигур того раннего периода – Теодорик Род, первый или, может, второй оксфордский печатник, работавший около 1481 года. Шрифт и станок он привез из Кельна. Также из Кельна приехал Джон Сиберч – Иоганн Лайр фон Зигбург, – который обосновался в Кембридже около 1520 года и трудился в печатне, расположенной на месте сегодняшнего Колледжа Гонвилл-энд-Киз. Из Нормандии прибыл Ричард Пинсон, ставший в 1506 году официальным королевским печатником и служивший сначала при Генрихе VII, а затем при Генрихе VIII. Даже уроженец Кента Уильям Кэкстон, этот английский первопечатник, выезжал за рубеж в качестве торговца и говорил по-французски и по-голландски. Сохранившиеся документы регулярно сообщают о пребывании Кэкстона в Брюгге и Генте, а значит, он находился в Северной Европе как раз в тот момент, когда начало набирать обороты придуманное Гутенбергом в Майнце «специфически тевтонское изобретение» (меткая фраза библиографа Дэвида Рандла). Именно в Кельне в 1471–1472 годах Кэкстон освоил печатное ремесло, работая, вероятно, в партнерстве с Иоганном Фельденером – резчиком литер и печатником из Фландрии. Там же он приобрел свой печатный станок, а потом в 1472 году переехал в Брюгге и оттуда в 1476 году – обратно в Англию. С ним, скорее всего, отправилась команда европейских типографских рабочих, среди которых был и де Ворд. Они служили наборщиками, корректорами, переплетчиками, обслуживали печатные станки.