Книги и их создатели. Печатники, издатели и мечтатели, которые открыли книжное дело

- -
- 100%
- +
Кэкстон арендовал себе место в Вестминстерском аббатстве под вывеской «Красный столб» – близко к королевскому двору и в самом центре круга потенциальных клиентов, состоятельных покупателей. Когда берешь в руки первую напечатанную в Англии книгу Кэкстона – «Кентерберийские рассказы» 1476 года, – держишь предмет, сделанный из импортной французской бумаги, напечатанный шрифтом, который вырезали в бельгийском Левене и доставили сюда, переплетенный в коричневую телячью кожу с орнаментом высококвалифицированными (но в основном теперь безымянными) переплетчиками-иммигрантами. Все вместе было создано благодаря приобретенным в Кельне умениям, терпению и тщательности. Первые книги теперь спокойно стоят за стеклом или на специальных настольных подставках в тишине библиотек, однако это панъевропейские объекты, плод движения, собрание материалов, труда и знаний со всего континента.
Государство признавало потребность в иностранных мастерах на официальном уровне. В 1484 году в Англии была законодательно ограничена деятельность зарубежных («чужестранных») торговцев, однако для иммигрантов, связанных с книжным делом, прописали исключение – им позволили жить и работать в стране. Благодаря этой поблажке де Ворд не нуждался в письмах о натурализации (виде на жительство) вплоть до 1496 года. Тем не менее официальная открытость всегда соседствовала с трениями в быту. Местные жители, также занимавшиеся книжным ремеслом, относились к приезжим коллегам неприязненно. Доходило и до насилия. Так, например, 21 апреля 1500 года на нормандца Пинсона, будущего королевского печатника, и на его слуг было совершено нападение. Хватка национализма становилась все жестче, и к 1523 году чужеземцам запретили иметь неанглийских подмастерьев, а в 1529 году – открывать новые печатни. С остатками терпимости было покончено в 1534 году, когда покупка печатных книг у любого «чужака» стала незаконной. Чтобы оправдать такой шаг, с большим преувеличением было заявлено, что умения в области книгопечатания уже настолько распространились, что полагаться на импортных специалистов нет нужды.
Многие в этом королевстве, будучи урожденными подданными короля, так прилежно посвятили себя освоению и практике указанного ремесла печатания, что на сегодняшний день в королевстве имеется уже большое число людей ловких и сведущих в указанной науке и ремесле печати, способных во всех отношениях практиковать указанное ремесло не хуже любого чужака в других королевствах и землях.
* * *Мы знаем, где жил и работал де Ворд, и у нас есть некоторое представление об этом районе. Сегодня дома номер 130 и номер 131 по улице Флит-стрит заняты сетью фастфуда Itsu, снабжающей людей «здоровьем и счастьем», однако в конце 1500-х годов именно здесь протекала жизнь печатника. До своей смерти, наступившей в 1534 или 1535 году, он арендовал у одного приората в Бакингемшире бывшую таверну под дом и типографию, уплачивая за это ежегодно 3 фунта, 6 шиллингов и 8 пенсов. Здание чуть к западу от Шу-лейн было просторным: три или, может, четыре этажа и чердак. Книги де Ворда, напечатанные примерно в тот период, содержат в различных вариантах фразу «Отпечатано на Флит-стрит под знаком солнца мной, Винкином де Вордом», – следовательно, на здании, которое по таверне в нем называли «Сокол», видимо, висела соответствующая вывеска. Солнце появляется и в верхней части марки, которой он обозначал книги, совмещая свою личность с личностью бывшего учителя. В начале карьеры де Ворд вообще пользовался маркой Кэкстона, но, даже после того как все-таки решил заменить ее собственной, все равно остановился на пересмотре изначального варианта. Наверняка ему в голову приходили различные каламбуры: плодовитый печатник Ворд (Worde), который имеет дело со словом (word), профессиональный сын (son) Кэкстона c мастерской под вывеской с солнцем (sun).
Давайте представим яркое утро в 1501 году. Де Ворд выглядывает из окна своего лондонского дома на Флит-стрит. К самой улице, очень оживленной, прижаты дома поменьше, в них живут шапочники и другие ремесленники и держатели таверн. Вдоль Шу-лейн расположились переплетчики. Более солидные дома, отделенные от улицы садами, принадлежат в основном духовенству – аббатам и епископам, занимающим церковные посты вдали от столицы. В 1509 году здесь прошествует процессия с юным Генрихом VIII и королевой Екатериной, но этим утром все идет как обычно и какой-то слуга черпает воду из источника у печатни. Левее над домами возвышается собор Святого Павла, во дворе которого образовался центр книготорговли. Дубильни источают вонь. Вдоль реки Флит, давшей улице название, выстроились лодки торговцев устрицами и сельдью. Повсюду толчея, гомон, крики. Де Ворд выходит из дома, направляется вправо, борясь с людским потоком, и через три минуты достигает 500-летней Западной церкви Святого Дунстана. Он останавливается, слушает возгласы уличных торговцев и размышляет о жизни теперь и о тех, кто ходил по той же улице много веков назад. Сам он – прихожанин церкви Святой Бригитты и уже завещал похоронить себя там. Она расположена в двух шагах от печатни, чуть в стороне от Флит-стрит, и выстроена на месте, где до этого уже сменилось семь церквей и где когда-то – очень и очень давно – стояла древнеримская вилла. Со времен де Ворда там произошло еще две перемены: после Великого лондонского пожара 1666 года ее перестроили по проекту Кристофера Рена, а в декабре 1940 года в нее попала немецкая бомба, и последовала реставрация. Но свежим сентябрьским утром 1501 года ничего этого еще не произошло и как раз начинали звонить колокола.
Де Ворд вел свое дело в новом центре книгопечатания: Флит-стрит как раз становилась международным центром печатного слова. Немного дальше по этой улице, в доме номер 188 к западу от церкви Святого Дунстана и напротив таверны «Старый петух», держал типографию его главный соперник – родившийся в Нормандии печатник Ричард Пинсон. После смерти Кэкстона в 1492 году де Ворд девять лет продолжал вести бизнес в его типографии в Вестминстере, в сени аббатства. Лишь потом он переехал на две мили восточнее и оказался здесь. Книга «Чудеса нашей благословенной девы»[6] 1496 года, согласно указанию в ней, была «печатана в Вестминстере, в доме Кэкстона, мной – Винкином де Вордом», – вероятно, речь идет об одном из помещений, арендованных Кэкстоном в этой обители. Де Ворд унаследовал и небольшую печатню рядом со зданием капитула аббатства. Учитывая его рьяное желание чтить своего учителя и напоминать о нем, переезд на Флит-стрит, где царила совсем другая культура, наверняка дался ему нелегко: пришлось отказаться от близости ко двору в пользу мира более популярной англоязычной рыночной печати. Возможно, де Ворд переживал даже, что его шаг огорчил бы Кэкстона, а может, предчувствовал какое-то грандиозное предприятие. Это был переход к тому рынку печатной продукции, который нам теперь знаком.
Самая ранняя имеющаяся у нас иллюстрация из его типографии выглядит для современных глаз чудесным и причудливым смешением документальности и аллегории. Она содержится в труде о неизбежности смерти, вышедшем в Лионе в 1499 году – примерно в то время, когда де Ворд строил свою репутацию после кончины Кэкстона. Смерть настигнет каждого, объявляет эта французская книга, причем скоро и независимо от ранга и богатства, от ремесла, усилий и добродетельного труда.
Одна из многих сцен с танцем смерти происходит в печатне. Усмехающаяся Смерть прикосновением столь же мягким, сколь неизбежным призывает к себе наборщика с верстаткой и текстом, указывает на грядущую жизнь рабочему у станка и красильщику с поднятым мешочком для нанесения чернил. Люди в ее власти, но ей неподвластны созданные ими книги, и, если считать эту гравюру аллегорией человеческой смертности, она становится и ранним заявлением о жизнеспособности печатного слова, признанием, что изданная книга – порождение растворившихся в истории человеческих рук, своего рода след, предмет, который проходит сквозь время и через поколения.
Как выглядела типография де Ворда? Что мы увидели бы, распахнув двери переоборудованной таверны и войдя внутрь? У нас нет рассказов свидетелей, но воображению очень помогут аналоги: небольшие печатни XVI и XVII веков были типичны и устроены схожим образом. Такое место служило и мастерской, и домом. В одном помещении могло стоять три-четыре печатных станка. К ним был приставлен тискальщик – специальный рабочий, обычно крепкого телосложения, который дергал за рычаг, чтобы повернуть винт, прижимающий бумагу к форме с набранным металлическим шрифтом, и со всей силой удерживал давление пару секунд, чтобы обеспечить контакт. Второй рабочий – красильщик – смазывал шрифт краской с помощью специального кожаного мешочка и осматривал напечатанный лист, когда пресс поднимался. «Печатню под солнцем» не строили специально для этой цели, а потому она почти наверняка была забита механизмами и людьми, в ней виднелись следы переделок и импровизации с доступным пространством. Помещение, должно быть, тесное и, скорее всего, темное. Мерцают свечи. На длинных веревках, как сохнущее белье, висят свежие листы. В окнах не стекла, а бумага – дешевый способ защитить от света напечатанный текст. Летом тут душно, зимой с такими окнами очень холодно. Все усеяно бумагой – старыми корректурными оттисками и различными обрывками. Ей предстоит стать покрытием окон, оберткой, заполнить тонкие щели между шатающимися литерами. Здесь царит дух бережливости, стремление использовать все до последнего. Еще тут дурно пахнет: от рабочих, которые трудятся по 12 часов в сутки и выдают по 250 листов в час; сильным щелоком, который булькает в бадье и нужен для очистки свинцового шрифта; разлитыми на полу напитками, которые каждую пару часов приносит молодой подмастерье. В котле над дровяной печью кипит льняное масло, оно почти готово к смешиванию с сажей и янтарной смолой для получения краски. Наконец, тут есть ведра мочи, в которой замачивают на ночь кожаные мешочки, чтобы снова их размягчить.
За печатным цехом расположено второе помещение – наборная. Там есть рамы наборных касс и большой плоский камень, на него ставят формы с набранным шрифтом. В крупных печатнях встречалась и третья комната – хранилище бумаги. Возможно, в просторной таверне, которую арендовал де Ворд, она имелась. Рядом с печатными станками бумага была сложена стопками.
Мы можем сделать еще ряд предположений, ознакомившись с инвентарным листом печатни под названием «Джордж», принадлежавшей Уильяму Пауэллу. Видимо, в 1553 году он предложил это оборудование в качестве залога для займа. Речь идет не о «Печатне под солнцем», но, вероятно, о чем-то похожем на нее. Список представляет собой смесь латыни, английского и французского; сегодня его непросто разобрать, зато он хорошо передает все языковое богатство Лондона XVI века. Документ, вероятно, был составлен иностранными рабочими, после чего его переписал клерк юриста. Поначалу кажется, что это сумбур и нагромождение всякой всячины, но составляли его, переходя из помещения в помещение, и потому получается, что мы видим замершую на секунду типографию в один из рабочих дней середины XVI века.
Этот крайне подробный список отражает процесс создания печатной книги, останавливаясь на всех стадиях ее движения к завершенному состоянию. Вот написанный от руки на пергаменте текст, по которому наборщики выбирают букву за буквой. Страницы стоят на визоруме – деревянной подставке, прикрепленной к наборной кассе. Вот свободные литеры – «корзины» и «ящики с буквами, которыми печатают», в том числе большие римские и «большие деревянные литеры» для заголовков и украшений. Вот ящик, «полный палок для прессов», – речь о верстатках, узких ручных подносах, в которые наборщик кладет друг за другом литеры, составляя слова и строки. Вот свинцовые литеры, выложенные или уже набранные в страницы и прочно закрепленные специальной металлической рамой. Щели заполнены обкладочным материалом – деревянными палочками и блоками. Клинья для «заключки» надежно удерживают набор, и вся форма вскоре отправится на печатный станок. Список, смешивая разные языки, продолжается. В печатне четыре станка (quatuor lez pryntyng presses) и полки с «картинами и историями <…> из дерева» – видимо, имеются в виду гравированные деревянные блоки для печати иллюстраций с целыми сценами. Есть три «горшка для печатных чернил» – два с черной краской, один с красной. Есть различные переплетные инструменты и приспособления, на макароническом языке инвентаря – Instrument и Tolis. Имеются указания, что непосредственно в печатне отливали металлические литеры: для этого есть две ванночки, черпак, старая чашка и немного свинца (расплавленный металл надо было вливать в ручную форму). Наконец, имеются многие кипы отпечатанных книг, ожидающих отправки или продажи, в том числе множество тех, которые с той или иной достоверностью делал де Ворд: 64 экземпляра «Книги охоты с соколами и без, а также рыбалки»[7] 1518 года, 50 экземпляров одного из многих руководств по грамматике Джона Стэнбриджа «Основы»[8] (впервые напечатано в 1495 году), 12 экземпляров «Кентерберийских рассказов» Чосера 1498 года. Общая стоимость перечисленного определена в 280 фунтов – примерно 160 000 фунтов стерлингов в пересчете на сегодняшний день.
* * *Де Ворд действовал на стыке двух разных, но пересекающихся культур. С одной стороны было то, что мы можем теперь назвать зарождающимся рынком популярных изданий. Книги покупали неизвестные читатели, а печатнику следовало проявлять находчивость и остро чувствовать вкусы публики. С другой стороны была позднесредневековая культура аристократического и королевского покровительства, здесь определяющую роль играли предпочтения отдельных могущественных лиц. Книжный прилавок, чьи-то руки перебирают издания, покупатели оценивают текущее предложение – все это очень похоже на современный мир. Де Ворд не только имел дело с таким подходом, но и в какой-то степени создавал его. Инстинкт, позволявший ему выбирать те наименования, которые разойдутся огромными тиражами, а также прекрасно ощущать желания публики, виден по списку выпускаемых им руководств по латинской грамматике (историк печати Лотте Хеллинга прибегает к сельскохозяйственной терминологии и называет их товарной культурой): Роберт Уиттингтон выдержал более 150 изданий, Джон Стэнбридж – более 75. То же чутье проявляется во множестве томов английской поэзии. Если вам угодно прочесть самые известные последние стихи (например, чудесную аллегорию Стивена Хоуза «Приятное времяпрепровождение»[9] 1509 года о жизненном пути рыцаря Гронда Амура), де Ворд – тот, кто вам нужен. (Потрепанный, испещренный червоточинами фрагмент этой книги есть в Бодлианской библиотеке. В углублении между второй и третьей страницами красным карандашом оставил когда-то свою подпись читатель – Nycolas.) Пинсон, конкурент де Ворда, инвестировал в английскую поэзию лишь время от времени, и характерная для него осторожность еще больше показывает смелость такого выбора. Можно утверждать даже, что де Ворд – родоначальник идеи печатать поэтов-современников. В 1499 году он выпустил сатиру Джона Скелтона «Придворный рацион»[10], которая стала первым прижизненным изданием длинной поэмы английского автора и перевела печатную поэзию в разряд чего-то, что бытовало в то время. Если аллегория и сатира – это сложновато, можно спуститься на ступеньку-другую по литературной лестнице. Де Ворд поможет и там. Ничуть вас не осуждая, он предложит хит средневековых английских романов вроде «Сэра Бевиса из Хэмптона» 1500 года и комические рассказы вроде «Веселой шутки о мельнике из Абингдона» (1532–1534 год), которые представляют собой переработку чосеровского «Рассказа Рива».
Занимаясь продажами всех этих бестселлеров, де Ворд параллельно работал и в более утонченной культуре королевских заказов. Лондонский голландец не был двуличен и лицемерен – просто он умел легко скользить между мирами и, поднимаясь по дворцовым ступеням, стирал с пальцев типографскую краску. Важнейшая фигура здесь – леди Маргарет Бофорт (1443–1509), графиня Ричмонд и Дерби и мать короля Генриха VII, которая прославилась тем, что посадила его на трон, устроив свержение Ричарда III. Кроме этого, однако, она была очень влиятельна в мире книг и имела тесные отношения с выдающимися печатниками своего времени: Кэкстоном, Пинсоном и де Вордом. Бофорт заказывала и, видимо, финансировала религиозную литературу (проповеди, молитвы, жития святых, богослужебные книги, руководства по духовной жизни), видя в ней наружное проявление внутреннего благочестия. Де Ворд, занимавшийся развитием этого прибыльного направления, был более чем рад сотрудничеству со столь видной дамой, а также ее деньгам, уменьшавшим затраты на производство. Их цветущие отношения прослеживаются в финансовых документах Бофорт. Она часто уплачивала де Ворду или его слугам чаевые за доставку книг: 6 июля 1508 года – шиллинг «на шестой день указанного месяца в награду Винкину де Ворду, печатнику, за то, что предоставил Моей Милости некоторые книги». Итоговый баланс сумм, переданных де Ворду при жизни Бофорт, составил 20 фунтов. Их сотрудничество оставило след и в колофонах, датированных так аккуратно, что можно представить печатника, проверяющего еще влажные листы на шнурах: «Так завершается Евангелие от Никодима. Отпечатано в Лондоне на Флит-стрит под знаком солнца Винкином де Вордом, печатником, для моей достопочтенной принцессы и госпожи, матери короля. В год господень 1509, 23 марта».
Еще шире контакты де Ворда описаны в его издании «Лестницы совершенства»[11] 1494 года. Эта книга на английском языке принадлежит перу Уолтера Хилтона (около 1340–1396), члена приората августинцев в деревушке Тергартон в Ноттингемшире, и представляет собой пособие по духовной жизни, своего рода лестницу очищения души, ведущую в небесный Иерусалим. Руководство Хилтона активно распространялось в рукописном виде: де Ворд увидел в нем будущий бестселлер. Хотя editio princeps (так библиографы называют «первое издание») выглядит относительно просто, более поздние издания уже имеют характерный для этого печатника шарм: например, устающего читателя манят вперед декорированные заглавные буквы, из которых выглядывают маленькие личики. Книги много читали и, кажется, даже изучали и применяли на практике. Они выходили из «Печатни под солнцем», встречались с читателями и путешествовали сквозь время, постепенно накапливая отметины и шрамы. Экземпляр 1533 года, хранящийся в Британской библиотеке, в XVI веке покрыли закорючками и заметками от руки, а они, в свою очередь, во многом оказались вычеркнуты более поздним, не согласным с ними, читателем. Текст двигался по свету.
Ощущение, что книги говорят о своей судьбе – читательскими ли пометками, прямым ли описанием своего появления на свет, – очень характерно для тиражей де Ворда. Библиограф Дональд Маккензи хорошо выразил это ощущение. «Каждая книга рассказывает историю, довольно-таки обособленную от той, что изложена в ее тексте», – писал он, имея в виду более поздний период. Речь о том, что история создания книги хранится в ее материальной форме в дополнение к содержанию, с которым можно быстрее и легче ознакомиться. Такая саморефлексия в различных вариантах встречается в изданиях де Ворда повсеместно. Возьмем лишь один пример из вышедшего в 1495 году труда «О свойствах вещей»[12] – обширного справочника на указанную в названии тему. Де Ворд первым напечатал этот влиятельный научный том XIII века в английском переводе. Прежде тот уже успел стать бестселлером в виде манускриптов, – как правило, печатник шел по следам популярности, уже проложенным позднесредневековой культурой рукописного текста. В эпилоге читателю предлагается такая библиографическая миниатюра:
Также, по милосердию своему, помяните душу Уильяма Кэкстона, первым напечатавшего сию книгу на латинском языке в Кельне – к своей славе и для очей каждого благосклонного человека.
И вспомните еще Джона Тейта – младшего, жить ему в радости, который недавно изготовил в Англии тонкую бумагу, на какой мы теперь печатаем эту книгу на английском.
Таким образом, книга отсылает к покойному Кэкстону, напечатавшему в Кельне ее латинский вариант, и указывает, что бумага для нее была изготовлена в Англии Джоном Тейтом – младшим. Последний раньше торговал тонким сукном, а потом переоборудовал водяную мельницу, расположенную выше по течению от Хартфорда, в первую английскую бумажную фабрику, пошатнув тем самым зависимость страны от импортной голландской, французской и итальянской бумаги, начавшуюся примерно в 1480 году и продолжавшуюся уже около 20 лет. Книга де Ворда – одна из первых, напечатанных на местной бумаге. Посмотрите на свет – и вы увидите водяной знак Тейта: что-то вроде элегантной восьмиконечной звезды или лепестков, заключенных в двойной круг.
Маргарет Бофорт способствовала выходу целого ряда важных книг, включая английские переводы трактата «О подражании Христу»[13], но самая значимая среди них – «Корабль дураков» Себастьяна Бранта. Она широко известна и сегодня. Несложно догадаться, почему это так: в отличие от большинства современных ей публикаций, она очень забавна – гуманистическая ученость смешивается в ней с грубоватым юмором. Книга из тех, которые хочется читать с друзьями: «Вы только послушайте!» Немецкий оригинал[14] вышел в Базеле в 1494 году и расползся по всей Европе, как чернила по промокашке, еще до 1500 года выдержав 15 переводов на различные языки, в том числе латынь (выполнен в 1497 году Якобом Лехером под названием Stultifera Navis), французский, фламандский и английский. Из-за большой популярности сохранившиеся ранние издания зачастую выглядят очень потрепанно: в экземпляре 1517 года в Бодлианской библиотеке имеется пометка от руки: «Этой книгой действительно владеет Уильям Крипс», а тот факт, что недостающие сигнатуры A1 и A8 пришлось заменить фотостатами из другого экземпляра, намекает, что Крипс немного переусердствовал, листая страницы.
В качестве мишени для сатиры Брант избрал глупости конца XV века. «Только посмотрите на этот шутовской корабль, – говорит он, – который плывет в Наррагонию, рай дураков. Каждый на нем помпезен и смехотворен. И ошибается собственным, особенным образом». Автор выделяет разные виды глупцов и доводит их до абсурда, делая живыми и запоминающимися. Может быть, в ком-то из них вы узнаете себя? Может, вы сплетник? Лицемер? Врач-коновал? Судья-взяточник? Актер? Подхалим? Отрицаете смерть или игнорируете святые дни? Может быть, вы неблагодарны? Нетерпеливы? Слишком доверчивы? Склонны осуждать других? Ленивы? Склонны к гордыне? Озабочены успехом? Страдаете обжорством? Сбиваете добрых людей с пути? А может (тут виды глупости начинают немного удивлять), вы играете по ночам на музыкальных инструментах? Или (не переключайтесь) не в силах завершить произведение архитектуры? Или покупаете новые книги, а потом «часто проводите время за разглядыванием обложек», вместо того чтобы дочитать их до конца?
Наконец, не полны ли вы решимости – и это лучший тип Бранта – не быть глупцом?
Бофорт отнеслась к «Кораблю дураков» с энтузиазмом, и де Ворд, страстно желая ей угодить, привлек Генри Уотсона перевести на английский язык французскую прозаическую версию. В июле 1509-го книга вышла в печати ин-кварто (такой размер и статус прямо соответствуют сегодняшним изданиям в мягкой обложке), спустя месяц после смерти покровительницы. Ричард Пинсон в то время уже трудился над собственным вариантом, но выпустил перевод Александра Баркли только к декабрю. Де Ворд умел работать быстро, особенно когда чувствовал конкуренцию. Ему на этот раз удалось обогнать соперника, однако из-за спешки издание получилось с огрехами – например, иллюстрации иногда плохо смазаны краской.
Издание Пинсона во многом совершеннее с библиографической точки зрения: лучше печать, четче гравюры, более умелая работа наборщиков (латинские фразы набраны прямым шрифтом, а английские – готическим). Однако этому достойному восхищения, но статичному фолианту недостает какой-то непосредственности, необходимой житейской сатире, – его хочется положить на стол, а не держать в руках. В Бодлианской библиотеке хранится экземпляр, когда-то принадлежавший правоведу Джону Селдену (1584–1654) – самому ученому человеку в стране, по мнению Джона Мильтона, который сам был далеко не последним в этом отношении. На передний обрез чернилами нанесен номер 16, напоминая нам о временах, когда «Корабль дураков» стоял у Селдена на полке среди 8000 томов его библиотеки. Корешком вперед книги начали ставить потом.
Меньшее по размеру ин-кварто де Ворда – совсем другой «зверь». Здесь повсюду проглядывает издательская тактика: из заглавных букв на нас смотрят гримасничающие лица, орнамент по краю слегка неуклюжий, текст усеян ксилографиями.
Характерный пример прелестной гравюры де Ворда, на ней изображен один из типов глупцов: группа «игроков на инструментах» одета в дурацкие колпаки с торчащими ушами, а их песня вызывает не похвалу, а желание вылить на них содержимое ночной вазы.
Если внимательно читать книгу де Ворда, бросается в глаза любопытная вещь: в разных местах появляются одни и те же гравюры. Разные виды дураков проиллюстрированы одинаковыми картинками: так, «глупые врачи» из 52-й главы уже появлялись в 37-й, где речь шла про «нетерпение в болезни», и это лишь один из многих повторов, причем видим мы их не только здесь, но и в других книгах. Так проявляется бережливость де Ворда: услуги гравера по дереву обходились дорого, потому целесообразнее было использовать уже имеющийся запас блоков, а не покупать или заказывать новые. Этот прием встречается во множестве публикаций. В «Собрании богов»[15] 1500 года – сборнике коротких стихов Лидгейта – упомянутые боги проиллюстрированы гравюрами, уже показывавшими совершенно не божественных паломников из «Кентерберийских рассказов» Чосера. Как отметил литературовед Сет Лерер, гравюра женщины, дающей мужчине кольцо, использована де Вордом в пяти разных поэтических книгах, в том числе в «Приятном времяпрепровождении»[16] Стивена Хоуза в 1509 и 1517 годах и «Троиле и Крессиде»[17] Чосера в 1517 году. Правда, в последнем случае «бандероли» (от латинского bandiera, «знамя», – ленты с текстом, предшественники пузырей с репликами в современных комиксах) заполнены.








