Скоро буду дома. Том III: Депрессия

Глава

СКОРО БУДУ ДОМА

Том III: Депрессия

ADAM WALKER

Содержание

(в Word: правый клик по списку → «Обновить поле» для номеров страниц)

Глава 1. Незнакомый потолок

Первым вернулся потолок.

Высокий, белёный, с тёмными балками поперёк — чужой потолок, какого я никогда не видел. Я смотрел на него долго, не понимая, ни где я, ни как сюда попал, ни даже толком — кто я. Сознание возвращалось медленно, кусками, как возвращается отлив: вода уходит, и из-под неё проступают камни, водоросли, дно. Сначала — потолок. Потом — что я лежу. Потом — что лежу на чём-то мягком, чистом, тёплом, и это так не вязалось с последним, что я помнил, что я даже не сразу поверил.

А последнее, что я помнил, было холодным.

Камни мостовой, поднявшиеся навстречу. Глухой тупик. Мальчик у стены, и его слабо вздымающаяся грудь. И тьма, что сомкнулась надо мной, как вода над утопающим.

Я не утонул.

Эта мысль пришла отдельно, сама по себе, и какое-то время я просто лежал и держал её, как держат в ладонях что-то хрупкое. Я не утонул. Я жив. Я лежу под чужим белёным потолком, в чистой постели, и где-то рядом потрескивает огонь в очаге, и пахнет не гарью, не кровью, не искровым раствором, а чем-то тихим — воском, сухими травами, нагретым деревом.

Я попробовал шевельнуться — и едва смог. Тело не слушалось. Не так, как слушается избитое или израненное, — а так, будто из него вынули всё до капли и забыли налить обратно. Руки лежали вдоль тела чужие, тяжёлые, пустые. Я попытался сжать кулак и сжал его едва наполовину, и это малое усилие отозвалось дрожью во всём теле и испариной на лбу.

Я был выжжен дотла. Я знал это чувство — встречал его на стене Грейфолла, после, когда сила во мне отгорела и осталась одна зола. Но тогда зола успела за несколько дней снова стать углями. А сейчас я лежал и понимал: на этот раз я опустошил себя глубже, чем когда-либо. До самого дна. И дно это ещё долго будет наполняться.

И тут не помогли бы никакие лекари, никакие чары. Магия в этом мире умела затягивать раны — но ран на мне не было. Меня подкосило не железо. Из меня вытекла досуха сама сила, надорванное нутро, — а этого не зашить и не залечить заклятьем. Такое лечит только время. Я знал это и заранее смирился: впереди были не дни, а недели медленного, унизительного возвращения в собственное тело.

И всё же — не пусто. Я прислушался к себе, осторожно, как прислушиваются к незнакомому дому ночью. Там, под рёбрами, в самой глубине, где раньше была глухая запертая дверь, теперь что-то было. Что-то новое. Оно не рвалось, не жгло — оно тихо, ровно гудело, как гудит большая вода за плотиной, далеко, на пределе слуха. То, что сорвалось во мне там, в лаборатории, когда я выпустил всё и ударил в запертый замок. Оно никуда не делось. Оно ждало.

Я не знал, что это. Я не знал, что мне с этим делать. У меня не было сейчас сил даже как следует испугаться.

Я повернул голову — это удалось, хоть и с трудом, — чтобы оглядеться.

И увидел Кассию.

* * *

Она спала.

Сидела на полу у самой кровати, на низком стуле или скамеечке, и спала, уронив голову и плечи на постель, рядом с моей рукой. Одна её ладонь лежала поверх одеяла, у моего локтя, — будто она держала меня за руку и заснула, не выпустив. Пепельные волосы рассыпались, закрыли лицо. Дышала она глубоко и ровно, как дышат в том тяжёлом сне, в который проваливаются не от покоя, а от полного, до самого донышка, изнеможения.

Я смотрел на неё и не сразу понял, что у меня перехватило горло.

Она была не та Кассия, которую я знал. Та была — колкая, ладная, всегда собранная, всегда на шаг впереди, с насмешкой наготове. Эта — осунулась. Под глазами легли тёмные тени, какие ложатся не за одну ночь. Платье было простое, мятое, домашнее. И в том, как она спала — неудобно, скрючившись, на жёстком, лишь бы рядом, лишь бы не уходить, — было что-то такое, от чего я отвёл взгляд, будто подсмотрел не предназначенное мне.

Она сидела тут. Долго. Не день и не два.

Она за меня боялась.

Я не знал, сколько я пробыл там, по ту сторону тьмы. Но я знал теперь, чем были для неё эти дни. Я видел это по её теням под глазами, по скрюченной во сне спине, по руке, что так и осталась лежать у моего локтя, когда сон сморил её на полуслове заботы.

И что-то во мне дрогнуло. Тепло и больно разом.

Не делай этого, сказал я себе. Тихо, привычно, как говорил уже не раз. Не смотри так. У тебя есть Мира.

Мира.

Я закрыл глаза, и она встала передо мной — как всегда вставала, стоило позвать. Как засыпала, уткнувшись мне в плечо. Как смеялась. Как держала Лео на руках в то последнее утро, которого я тогда не знал, что оно последнее. Лео, что боится темноты и засыпает только с лампой. Я не знал, спит ли он сейчас. Я не знал даже, есть ли там сейчас «сейчас», идёт ли там время, как здесь, или стои́т, или несётся вскачь. Я не знал ничего — кроме того, что они там, за тысячей миров, за всей этой бездной тьмы, и что я обещал вернуться.

Я помнил. Я всё помнил. Я любил их так же, как в первый день, и тосковал так, что в груди начинало ныть, стоило только позволить.

И всё-таки рядом, у моего локтя, лежала чужая тёплая рука. И я не убрал свою.

Сил не было. Так я себе сказал. Сил не было даже на это.

* * *

Кассия проснулась резко, как просыпаются те, кто спит вполглаза, готовый вскочить. Вскинула голову, откинула волосы с лица — и встретилась со мной взглядом.

Несколько мгновений она просто смотрела на меня, ещё не до конца проснувшись, не веря. А потом её лицо сделало странную вещь: оно дрогнуло, поплыло, как будто она вот-вот заплачет, — и тут же собралось обратно, спряталось за привычную колкую усмешку, торопливо, неловко, словно она застёгивала что-то, что я успел увидеть распахнутым.

— Ну наконец-то, — сказала она хрипло со сна. Голос у неё дрогнул и сорвался, и она кашлянула, пряча это. — А я уж думала, ты так и будешь дрыхнуть до зимы, герой. Тяжело же тебя дозваться.

— Сколько? — выговорил я. Голос вышел чужой, тихий, как шорох. — Сколько я… спал?

— Девять дней, — сказала она. И всё-таки не выдержала тона — он переломился: — Девять дней, Адам. Тебя нашли в порту, в каком-то тупике, и ты был… — Она запнулась. Сглотнула. — Я думала, ты не очнёшься. Лекари думали. Все думали.

Она замолчала. Потом, будто рассердившись на себя за эту слабость, нахмурилась и снова натянула усмешку:

— Так что не вздумай больше так делать. Я не для того девять дней протирала тут стул, чтобы ты опять куда-нибудь влез и сдох.

— Рейнар, — сказал я. Это было первое, что я должен был спросить, и стыдно, что не первым спросил. — Мальчик. Он…

— Жив, — сказала Кассия, и впервые в её голосе мелькнуло что-то светлое. — Жив, представь себе. Изранен страшно, но жив. Он в соседней комнате. Его тоже выходили. — Она посмотрела на меня внимательно, и взгляд её стал мягче, чем ей, должно быть, хотелось. — Ты его вынес, Адам. На себе. Не помнишь?

Я помнил. Огонь, дым, ремни, что лопнули, как гнилая нить. «…бронза?» — выдохнул он мне тогда разбитыми губами. Я помнил.

— Помню, — сказал я.

— Дурак ты, — сказала Кассия тихо, без всякой колкости, одними губами. — Геройский дурак.

И накрыла мою руку своей. И на этот раз я знал, что вижу её ясно — не сквозь дым, не на краю гаснущего сознания, а вот так, наяву, при свете дня. И знал, что должен бы убрать руку.

Я не убрал.

За окном, которого я ещё не видел, кричали чайки, и где-то далеко звонил колокол, и шла, не зная обо мне, чужая огромная жизнь чужого огромного мира, в котором я застрял — и в котором, кажется, начинал, сам того не желая, пускать корни.

Я знал только, что я жив. Что мальчик жив. Что дом всё так же далеко.

И что устал я так, что даже тосковать по нему сегодня не было сил.

* * *

Глава 2. Светлый Клинок

К Рейнару я пошёл сам. И один.

Прошло ещё несколько дней, прежде чем тело начало возвращать хоть что-то из отнятого. Силы сочились обратно медленно, по капле, как наполняется колодец после засухи, — но на четвёртый или пятый день после того, как я очнулся, я уже мог сидеть, потом — стоять, держась за спинку кровати, потом — сделать несколько шагов вдоль стены. Кассия ворчала, что рано, что лекари не велели, что я опять что-нибудь себе сорву. Я не спорил. Я просто дождался, когда она вышла, поднялся, держась за всё, что попадалось под руку, и побрёл к двери.

Это надо было сделать самому. И одному.

Соседняя комната была через коридор. Десять шагов, не больше. Я одолел их, как одолевают горный перевал, — останавливаясь, переводя дух, держась за стену. Дурацкое, унизительное чувство: тело, что недавно валило хозяев ярусов и разносило лаборатории, теперь не могло пройти коридор без передышки. Но я дошёл. Толкнул дверь. Вошёл.

* * *

Рейнар лежал на такой же кровати, как моя, у окна, и был похож на то, что остаётся от человека, а не на самого человека.

Лекари сделали много — и магией, и руками. Раны были закрыты: порезы затянулись бледными рубцами, ожоги сошли молодой розовой кожей, сломанные пальцы срослись. Чарами лечения тут поработали на совесть — там, где неделю назад было кровавое месиво, теперь была почти целая плоть.

Но я знал то, что знал в этом мире каждый, кому случалось бывать битым: чары затягивают раны, но не возвращают того, что из тебя вытекло вместе с кровью. Силу. Кровь. Само нутро. Это не лечит ни одна магия — это лечит только время, отдых да горячая похлёбка. И потому Рейнар, у которого снаружи почти не осталось ран, лежал пластом, обескровленный, выжатый до костей, страшный именно этой пустотой при зажившем теле. Лицо его, уже без открытых ран, всё равно было серым, ввалившимся, чужим. Он исхудал так, что под кожей проступали кости. Магия подняла его с того света — а от смертной усталости, в которую его вогнали, ему ещё предстояло выкарабкиваться самому, неделями.

И всё же — он был жив. Дышал ровно. И, когда я вошёл, повернул голову и открыл глаза.

Несколько мгновений он смотрел на меня молча. А потом разбитые губы тронула знакомая кривая усмешка — слабая тень прежней, но та же самая.

— Гляди-ка, — проговорил он хрипло, едва шевеля губами. — Бронза. Сам пришёл. На своих двоих. — Он перевёл дыхание; даже говорить ему было тяжело. — А мне сказали, ты девять дней лежал колодой и тебя соборовать собирались. Брехали, выходит.

— Брехали, — сказал я и опустился на стул у его кровати, потому что стоять больше не мог. — Тебя, я смотрю, тоже рано хоронить.

— Меня? — Он усмехнулся и тут же сморщился от боли. — Меня, бронза, голыми руками не возьмёшь. Я двужильный.

Бронза. Я едва не улыбнулся. Так он окрестил меня в первый же день, там, в Грейфолле, — серебряный щёголь, второй меч выпуска, что свысока, через губу глянул на мою фронтирную бляху и потрёпанную куртку. «Не дрейфь, бронза, со мной не пропадёшь». С тех пор я перерос ту бляху на двадцать с лишним ярусов, а кличка осталась — и теперь, из его разбитых губ, звучала уже не насмешкой, а чем-то вроде позывного, понятного двоим.

Усмешка сползла с его лица. Он помолчал, разглядывая меня запавшими глазами, и сказал уже без всякой бравады, тихо:

— Ты за мной пришёл. В то логово. Один, без оружия, зная, что это западня. Пришёл и вытащил.

— Пришёл, — сказал я.

— Зачем? — спросил он прямо. — Я тебе никто, Адам. Напарник на пару спусков. Ты меня и знал-то без году неделю. Зачем ты полез в петлю за чужим человеком?

Я подумал.

— Затем, — сказал я, — что своих не бросают. А ты к тому времени стал своим. Не заметил как.

Рейнар отвернулся к окну. Я успел заметить, как дёрнулся у него кадык. Когда он снова заговорил, голос был ровный — слишком ровный.

— Я слышал, ты там всё спалил, — сказал он. — Лабораторию. Их всех. И его.

— И его, — подтвердил я.

— Вален, — выговорил Рейнар имя, как выплёвывают что-то горькое. — Магистр Вален. Мой наставник. — Он коротко, страшно усмехнулся в потолок. — Восемь лет, Адам. Восемь лет он меня ломал и лепил в Академии. Гонял до кровавых мозолей. Называл пустозвоном, белоручкой, дворянским сынком, из которого толку не выйдет. Я его ненавидел — и я хотел, чтобы он мной гордился. Так бывает с теми, кто тебя учит. — Голос у него сел. — А он с самого начала водил меня на верёвочке. Подсунул меня в ту дыру в Грейфолле, чтобы я там сгинул и не путался под ногами. А когда я не сгинул — выкрал, привязал к стулу и резал, чтобы выпытать про тебя. Восемь лет. И всё это время я для него был — расходный материал.

Он замолчал. Я не лез с утешением. Я знал, что такое, когда у тебя из-под ног выдёргивают человека, на которого ты опирался, — Дорн научил меня этой пустоте. Тут нечего сказать. Можно только посидеть рядом, чтобы не молчать одному.

— Я рад, что ты его убил, — сказал наконец Рейнар. — И мне за эту радость не стыдно.

* * *

Мы помолчали. За окном кричали чайки — значит, мы и впрямь были где-то у воды.

А потом Рейнар сказал то, ради чего, я думаю, и держался все эти дни, ждал, когда я приду.

— Я слышал, — сказал он.

— Что слышал?

Он повернул голову и посмотрел на меня в упор, серьёзно, без тени усмешки.

— Всё, — сказал он. — Я был в сознании, Адам. Там, на стуле. Я только притворялся, что уже не соображаю, — так меньше бьют. Я слышал всё, что ты сказал Валену. Перед тем, как сорваться. — Он не отвёл взгляда. — Про другой мир. Про Землю. Города из стали выше гор. Повозки без лошадей. Голоса через полмира. И корабли, что плывут между звёзд.

Я молчал. Внутри сделалось холодно и очень тихо. Я думал, что эта тайна сгорела вместе со всеми, кто был в том зале. Я ошибся. Один её слышал — и выжил.

— Вален решил, что ты издеваешься, — продолжал Рейнар. — Что плетёшь сказку, лишь бы потянуть время. Я видел его лицо. Он не поверил ни единому слову. — Рейнар помолчал. — А я поверил.

— Почему? — спросил я тихо. — Почему ты поверил в то, во что не поверил твой наставник, который видел в сто раз больше моего?

— Потому что я тебя знаю, — сказал Рейнар просто. — А он — нет. Он видел донесения. Цифры. Слухи. А я с тобой ходил в Колодец. Я своими глазами видел, как ты делаешь то, чего человек делать не может. Как ты прёшь вниз, ярус за ярусом, будто тебя кто-то гонит. Как ты дерёшься, как растёшь, как не боишься смерти — потому что, я теперь понимаю, у тебя смерть не главный страх, а главный страх — не вернуться. — Он перевёл дух. — Я давно чуял, что с тобой что-то не так. Не плохо — а просто не так, не по-нашему. Я списывал на чудачество. А оно вон что. Ты не отсюда. И знаешь, Адам, — он слабо усмехнулся, — как только я это услышал, всё про тебя вдруг сошлось. Будто кто-то наконец объяснил загадку, над которой я голову ломал. Ты не сумасшедший и не врёшь. Ты просто очень, очень далеко от дома.

У меня перехватило горло — во второй раз за эти дни. Я молчал, потому что не доверял голосу.

— Так вот, — сказал Рейнар, и в голосе его появилась твёрдость, какой я ещё у него не слышал, — слушай меня, Адам, и слушай хорошо, потому что повторять я этого не люблю. Они резали меня, чтобы я рассказал про тебя — кто ты, откуда взялся, в чём твоя сила. Я не сказал ни слова. Ни единого. — Он перевёл дух. — А про другой мир я узнал случайно, там же, на стуле. И вот тебе моё слово: эта тайна умрёт со мной. Может, я единственный, кто её знает во всём этом мире, — и пусть так и останется. Никому. Никогда. Хоть режь меня снова, хоть осыпь золотом. — Он перевёл дыхание. — Ты пришёл за мной в петлю. Я тебе теперь должен жизнь. Светлый Клинок долги отдаёт. Считай, что твою тайну стережёт ещё один клинок. Мой.

Я смотрел на этого избитого, исхудавшего мальчишку, который под пытками не сказал ни слова о человеке, знакомом без году неделю, — и понимал, что вот сейчас, в этой тихой комнате у воды, я обрёл то, чего у меня не было с самой смерти Дорна. Того, кто знает обо мне всё — и всё равно стои́т за меня.

— Спасибо, — сказал я. Это было скудно, но другого у меня не нашлось.

— Сочтёмся, — буркнул Рейнар и закрыл глаза; разговор вымотал его дочиста. — Иди уже, бронза. На тебя смотреть — самому худо. Краше в гроб кладут. Оба хороши.

Я поднялся — медленно, держась за стул.

— Поправляйся, Светлый Клинок, — сказал я.

— И ты, — отозвался он, не открывая глаза. — И вот ещё что, Адам.

— Что?

— Дом, — сказал он тихо, уже почти засыпая. — Ты до него доберёшься. Я не знаю как. Но если кто и может продраться через всю эту бездну обратно к своим — сколько бы там ни было ярусов до дна, — так это ты. Я в это верю. Имей в виду.

Я не нашёлся, что ответить. Я вышел, тихо притворив за собой дверь, и долго стоял в коридоре, держась за стену, — и не только потому, что не было сил.

Дом, сказал он. Ты доберёшься.

Хотел бы я в это верить так же, как он.

* * *

Глава 3. Дом маркиза

Чей это дом, я узнал на следующий день после того, как сходил к Рейнару.

Я как раз одолел своё главное на тот момент достижение — путь от кровати до кресла у окна — и сидел, отдыхая от этого подвига, когда дверь отворилась и вошёл маркиз Эрвейн.

Он был такой же, как всегда: подтянутый, негромкий, в тёмном без единого лишнего шва. Только теперь, глядя на него из кресла в чужой спальне, я наконец сложил то, что должен был сложить раньше: добротная тишина этого дома, вышколенная прислуга, что приносила еду и не задавала вопросов, лекари, что приходили дважды в день, чайки и колокол за окном — тот самый квартал у воды, вверх от порта, где дома прячутся за оградами и зеленью.

— Ваш дом, — сказал я вместо приветствия.

— Мой, — согласился Эрвейн, придвигая второе кресло и садясь напротив. — Прошу простить, что не представил вам его раньше. Вы были не в том состоянии, чтобы ценить гостеприимство. — Он окинул меня взглядом, цепким и быстрым, как у лекаря. — Уже сидите. Хорошо. Лекари говорили — раньше чем через месяц не встанете.

— Лекари не знали, с кем имеют дело.

— Лекари, — сказал маркиз, — впервые в жизни имели дело с человеком, у которого нет ни одной раны — и который при этом девять дней был ближе к мёртвым, чем к живым. Они щупали вас, разводили руками и говорили мне странные вещи. Что тело ваше цело, а внутри — выжжено. Что так не бывает. Что лечить нечего: чарами затягивают раны, а не пустоту. — Он помолчал. — Мне стоило некоторого труда убедить их не задавать вопросов. К счастью, я умею убеждать.

— Как я здесь оказался?

— Кассия, — просто сказал Эрвейн. — Когда вы исчезли ночью из своей комнаты, не сказав никому ни слова, она подняла на ноги половину моих людей. К утру весь порт уже говорил только о пожаре — а она перебирала переулок за переулком. Вас нашли в тупике, в двух кварталах от пепелища. Вы лежали рядом с мальчиком, и никто из моих людей поначалу не взялся сказать, кто из вас двоих ближе к покойнику. — Он посмотрел на меня ровно. — Она не отходила от вашей постели девять дней. Полагаю, это вы уже заметили.

Я заметил. Я промолчал.

* * *

— Ну что ж, — сказал маркиз, откидываясь в кресле. — Раз вы уже сидите, поговорим. Начнём с новостей, которых вы не слышали. — Он сложил пальцы домиком, знакомым жестом. — Столица, мастер Адам, вторую неделю не говорит ни о чём, кроме той ночи. Пожар в порту видели с другого берега. Огненные снопы над складом — синие, золотые — обсуждают в каждом трактире, в каждой гостиной и, поверьте, в каждом кабинете дворца. Народ попроще решил, что это знамение Создателя. Народ поумнее — что рванул чей-то тайный склад искр, и теперь гадает чей. Гильдия молчит, как воды в рот набрала. Стража нашла на пепелище кости — много костей — и очень хочет знать, чьи они. — Он сделал паузу. — А я сижу и слушаю все эти разговоры, зная то, чего не знает никто из них: что сгорело той ночью и кто устроил городу этот, как его теперь зовут в народе, фейерверк.

Я выдержал его взгляд.

— Вы ждёте, что я начну оправдываться.

— Я жду, что вы расскажете, — сказал Эрвейн. — С того места, на котором мы расстались в этом самом доме. Мы условились действовать вместе, терпеливо, не спугнув. А через несколько дней вы исчезаете ночью, и тайная лаборатория Ордена — та самая, куда они, как я вам и говорил, свозили искры, и которую я безуспешно искал не один год, — взлетает на воздух вместе со всеми, кто в ней был. В получасе ходьбы от моего дома, в порту, у меня под носом. Согласитесь, мне любопытно, что уместилось между этими двумя событиями.

И я рассказал.

Почти всё. Записку под дверью. Склады в конце набережной. Валена — имя, которое я до того придерживал, теперь смысла придерживать не было: и человек, и ячейка обратились в пепел. Фиолетовый дым. Плиту, оковы, колбы с сердцами дыр. Допрос. Рейнара, привязанного к креслу, и серповидный нож. И то, как во мне что-то сорвалось — я не стал вдаваться, что именно, сказал лишь: сорвался, — и чем это кончилось для лаборатории и для всех, кто в ней был.

О Земле я не сказал ни слова. О том, что оковы я разорвал не яростью, а тем, что хлынуло из-за сломанного замка, — тоже. Маркиз получил правду — ровно ту, которую мог унести.

Он слушал не перебивая, глядя в окно, и лицо его не менялось. Только когда я дошёл до серповидного ножа и до того, что Вален делал с Рейнаром, — у него едва заметно дёрнулась щека.

Когда я закончил, в комнате долго было тихо.

* * *

— Магистр Вален, — проговорил наконец Эрвейн. — Наставник из Академии Искателей. Двадцать лет безупречной службы. Учил половину золотых искателей этого города. — Он покачал головой. — Вот, значит, как глубоко они сидят. А я его знал, представьте. Раскланивался на приёмах. Пожимал руку.

— Я должен вам сказать одну вещь, — сказал я. Это надо было сказать прямо, и я сказал прямо: — Я сорвал всё, что мы с вами условились строить. Вы просили терпения — я сжёг единственную нить к Ордену за одну ночь. Вален был узлом, через который можно было идти выше. Его люди знали, откуда свозят сердца и куда. Их записи, их книги — там были годы их работы, и всё это могло стать нашим. Я всё это уничтожил. Не по плану, не по расчёту — в ярости. Я вышел из себя, и охота, которую вы вели годами, откатилась к началу. — Я посмотрел ему в глаза. — Простите. Вы поставили на меня, а я оказался дурным вложением.

Эрвейн выслушал это молча. Потом отвернулся к окну и какое-то время смотрел на воду за стёклами.

— Ничего, — сказал он.

Я ждал чего угодно — холодной ярости, расчётливого разочарования, разрыва. Но не этого спокойного, почти легкомысленного слова.

— Ничего? — переспросил я. — Я только что рассказал вам, как собственными руками сжёг годы вашей работы.

— А я вам сейчас расскажу, что вы сожгли на самом деле, — сказал маркиз, поворачиваясь. В глазах у него было что-то, чего я не ждал: не гнев и не досада, а спокойный, глубокий расчёт человека, который уже всё пересчитал заново. — Вы рассуждаете как охотник, потерявший след. А я политик, мастер Адам, и я считаю иначе. Смотрите. Что мы имели месяц назад? Тень, о которой я знал, а она не знала, что я знаю. Одну ниточку, которую предстояло годами разматывать, не дыша. И это был хороший план — для мира, в котором Орден не трогает вас первым. — Он подался вперёд. — Но они тронули. Они выкрали вашего напарника, заманили вас в ловушку, приковали к столу и собирались вскрыть, как лягушку. Ваша смерть была делом дней. Мой терпеливый план не учитывал одного: что охотились уже на вас. Так что давайте начистоту: той ночью вы не сожгли мой план. Вы сожгли их план. А это, согласитесь, разница.

Я молчал, переваривая.

— А теперь о том, что мы приобрели, — продолжал Эрвейн, и голос его стал твёрже. — Впервые за все годы моей охоты Орден не взял своё. Они потеряли ячейку, лабораторию, годы работ, своего человека в Академии — и не получили взамен ничего. Все, кто был в том зале, кто слышал вас и видел, — мертвы. Да, кто-то из ячейки мог уцелеть — курьер, наблюдатель, тот, кто писал вам записку. И они знают, кого заманивали. Но поставьте себя на их место, мастер Адам. Они взяли пленника — одного, без оружия, усыплённого, скованного адамантом. Верное дело. А наутро от их логова остались головешки и кости, и из всех, кто там был, не выжил никто. Они не знают, как вы это сделали. Не знают, что вы такое. Не знают, что вы успели увидеть и узнать в той лаборатории, кому рассказали и кто за вами стоит. — Он усмехнулся, тонко и холодно. — Вы понимаете, что это значит? Годами они были тенью, которая пугала нас. А теперь эта тень сама узнала, что бывает, когда хватаешь в темноте не ту добычу. Впервые — они. Боятся. Нас.