Скоро буду дома. Том III: Депрессия

Глава 10. Аудиенция

Дворец начался задолго до дворца.

Сначала — кованые ворота с грифонами и первый пост гвардии, где нашу карету встретили по имени. Потом — парк: старые липы, прямые, как копейный строй, аллеи, белый гравий, на котором колёса зашуршали вкрадчиво и почтительно. Потом сам дворец — белокаменный, с золотыми шпилями, которые я столько раз видел снизу, из города, и которые вблизи оказались не украшением, а заявлением: мы можем себе позволить крыть золотом крыши. Живите с этим.

Нас вели анфиладами — зеркала, наборный паркет, портреты людей с одинаково властными подбородками, — и с каждой залой людей вокруг становилось меньше, а тишина глубже. Церемониймейстер — мой, тот самый, сухонький — материализовался из какой-то боковой двери и пошёл рядом, вполголоса отсчитывая последние наставления, как секундант перед дуэлью. У высоких белых дверей с королевским гербом он оглядел меня в последний раз — от сапог до ворота, — вздохнул с видом скульптора, сдающего заказ раньше срока, и кивнул гвардейцам.

Двери отворились.

Малый тронный зал оказался действительно малым — по дворцовым меркам: с хороший трактир, не больше. Никакой толпы придворных, никаких труб и герольдов. Свет из высоких окон, тёмное дерево, старые знамёна по стенам — и в дальнем конце, на невысоком возвышении, простое тёмное кресло с высокой спинкой.

В кресле сидел король.

Я не знал, чего ждал. Наверное, чего-то среднего между портретами из анфилады и словом «величество» — мантии, короны, тяжести. Вместо этого в кресле сидел крепкий, широкий в кости человек лет шестидесяти, седой, коротко стриженный, в тёмном без единого камня, — и смотрел на нас, как смотрит старый полковой командир на пополнение: быстро, цепко, всё разом. Корона — простой золотой обруч — лежала на подлокотнике. Как вещь. Как шляпа, которую сняли за ненадобностью.

По правую руку от возвышения стоял маркиз Эрвейн. По левую — никого. Двое гвардейцев у дверей да писарь за конторкой в углу — вот и весь двор.

Мы прошли положенные двадцать шагов и поклонились — каждый по чину: Рейнар безупречно, я, надеюсь, сносно, Кассия… Кассия присела в реверансе, глубоком и ровном, как по учебнику, и я краем глаза заметил, что смотрит она при этом в пол. Только в пол.

— Ну наконец-то, — сказал король.

Голос у него был под стать рукам — тяжёлый, спокойный, привыкший, что его слышат с первого раза. Он поднялся с кресла — легко для своих лет — и сошёл с возвышения к нам. Церемониймейстер в моей голове тихо застонал: по всем его наставлениям король не должен был никуда сходить.

— Дайте-ка я на вас посмотрю. — Он остановился напротив, сцепив руки за спиной, и посмотрел. На Рейнара. На меня — дольше. — Значит, вот вы какие. Люди, что сняли с неба Владыку грозы. Я в молодости стоял на тридцатом, — сказал он вдруг буднично, — с отрядом в одиннадцать клинков. Мы тогда потеряли четверых и ушли, не приняв боя. Я до сих пор считаю то решение верным. А вы взяли его втроём. — Он покачал головой. — Либо мир измельчал и змей уже не тот, либо… — взгляд его остановился на мне, — либо не тот кто-то из вас.

Я промолчал. Говори коротко, учил Рейнар. Молчи — ещё короче.

— Молчит, — отметил король с удовольствием, ни к кому не обращаясь. — Эрвейн, он всегда молчит?

— Только когда ему есть что сказать, ваше величество, — отозвался маркиз.

— Знаю я таких. Самые опасные люди в королевстве. — Король усмехнулся в седые усы и вернулся на возвышение. Сел. И разом, без перехода, сделался другим — не проще и не теплее, а строже: государь. — К делу.

* * *

Дальше было то, ради чего пишутся церемониалы.

Писарь в углу поднялся и зачитал — гулко, торжественно — о деянии, совершённом во славу короны и Гильдии: о тридцатом ярусе, о Владыке неба, о доблести. Потом король говорил — коротко, без красивостей, и оттого весомо: что Колодец — становой хребет королевства, что люди, раздвигающие его пределы, стоят дороже золота, которым их награждают, и что корона умеет помнить.

Потом были награды.

Рейнару — офицерский патент королевской гвардии, с правом ношения бело-золотых цветов королевского дома и — король сделал паузу и, кажется, позволил себе усмешку — «с уведомлением Академии Искателей, что их второй меч выпуска отныне числится первым по короне».

Про цвета мне успел вдолбить церемониймейстер: у каждого знатного дома они свои, и в них одето всё, что дому принадлежит, — знамёна, ливреи слуг, плащи дружины. Белое с золотом — цвета самого́ королевского дома, и права носить их не покупают ни за какие деньги: их жалуют. Надевший эти цвета всякому встречному без слов говорит: я человек короля. Тронешь меня — тронешь корону. Для третьего сына барона, которого восемь лет звали пустозвоном, это была не награда. Это был ответ.

Рейнар преклонил колено и встал таким счастливым, что на него было больно смотреть: мальчик получил ответ на все восемь лет разом.

Кассии — король помолчал — «о награде для третьего покорителя тридцатого будет объявлено особо». Кассия присела в реверансе. В пол она смотреть не перестала. Я почувствовал, как между этими двумя — троном и женщиной в тёмном платье — натянулась струна, которой не было ни в одном церемониале, и как маркиз рядом с возвышением стоит неподвижнее, чем положено стоять даже маркизам.

— Мастер Адам, — сказал король.

Я вышел на шаг и преклонил колено, как учили: правое, спина прямая, глаза на уровень руки государя.

— Гильдия дала вам золото, и это по праву её, — сказал король сверху. — Но Гильдия меряет людей ярусами, а я меряю иначе. Мне доносят о вас разное, мастер Адам. Что вы пришли с фронтира пешком и без гроша. Что вы в одиночку положили орду под стенами умирающего городка. Что вы растёте так, как не растут люди, и молчите так, как не молчат простолюдины. — Пауза. — А ещё мне доносят, что земля, с которой вы пришли, как была ничьей, так и стоит. Лен на самой кромке Предела — его не брал никто и никогда: охотников держать рубеж, за которым воет Дикий Предел, в моём королевстве отчего-то не находится. Земля со времён моего деда числится за короной — что на бумаге звучит внушительно, а на деле значит: ни хозяина, ни защиты, ни спроса. Земля без хозяина на самом краю Предела — это рана, мастер Адам. А раны, как вы знаете лучше многих, следует закрывать.

Я слушал — и уже понимал, к чему идёт, и не верил, что понимаю правильно.

— Властью короны, — сказал король, и голос его набрал ту медленную, чеканную тяжесть, от которой у писаря в углу зазвенело перо, — жалуем вас, Адам, баронским достоинством и вручаем вам в лен город Грейфолл с окрестными землями, водами и угодьями, от Старого тракта до кромки Дикого Предела, со всеми правами, доходами и обязанностями, кои надлежат баронам сего королевства. Держите эту землю, стерегите этот рубеж и отвечайте за эту границу — перед людьми и перед нами. Встаньте, барон Грейфолл.

Я встал.

Наверное, надо было что-то чувствовать — триумф, гордость, хоть что-то из того, что полагается чувствовать человеку, за два года прошедшему от нищего чужака до барона. Я не чувствовал ничего из этого. В ушах у меня стояло одно слово, и это было не «барон».

Грейфолл.

Стена, на которой я стоял. Ров, заваленный тварями. Холм за городом и ряд могил на нём — и двадцатая, крайняя, под старой сосной. Кузня Хальгримова брата. Дом Бренны. Дорога, по которой я уходил на север, не оглядываясь, потому что оглянуться было выше сил.

Мне только что подарили мои могилы. И назвали это леном.

Совпадение? Земля, «случайно» оставшаяся без хозяина, — та самая, единственная на всё королевство, где каждый камень знает меня в лицо? Я поднял глаза на короля. Король смотрел на меня — спокойно, внимательно, и в глубине этого спокойствия было ровно то же выражение, что у маркиза за ужином: выражение игрока, который сделал ход и смотрит, понял ли противник партию.

Он знал. Не «доносят разное» — он знал обо мне много и точно, и земли эти были выбраны не циркулем по карте. Зачем — вот это оставалось вопросом. И что-то мне подсказывало, что ответ я получу не при писаре.

— Благодарю, ваше величество, — сказал я. Коротко. Как учили.

— Не благодарите, — сказал король, и в его голосе мне послышалась усмешка. — Вы ещё не видели, во что превратился ваш лен. Благодарить будете, если через пять лет там будет что-то, кроме бурьяна и волков. — Он откинулся в кресле. — Бумаги подготовят к завтрашнему дню. Эрвейн введёт вас в права и в курс дел. Аудиенция окончена, господа. Корона довольна вами.

Мы поклонились — теперь уже все трое, по чину, на прощание. Писарь посыпа́л песком свои свитки. Гвардейцы у дверей взялись за створки. Рейнар, сияя, уже сделал первый шаг назад, к выходу, как предписывал церемониал.

И тут король, глядя поверх наших голов куда-то в среднее расстояние, произнёс — негромко, буднично, тоном человека, вспомнившего о последнем мелком деле на сегодня:

— Ну что, дочь моя. Тебе, как всегда, не сидится, я посмотрю.

* * *

Глава 11. За закрытыми дверями

— Ну что, дочь моя. Тебе, как всегда, не сидится, я посмотрю.

Слова упали в тишину малого зала — буднично, между делом, — и несколько мгновений я честно пытался понять их как-нибудь иначе. Оборот речи. Обращение старика к молодой женщине. Церковное что-нибудь — «дочь моя», так жрецы говорят прихожанкам.

Потом я посмотрел на Кассию — и все запасные объяснения умерли разом.

Она стояла очень прямо, глядя перед собой, — и была белой. Не бледной — белой, как её платье было тёмным. Руки, сложенные по этикету, сжались так, что костяшки проступили сквозь кожу. Она не удивилась. Вот что было главным, вот что кричало громче любых слов: она не удивилась. Она ждала этого — все восемь дней, всю дорогу в карете, весь этот год, может быть, — ждала и надеялась, что пронесёт.

Не пронесло.

— Ваше величество, — сказала она ровно. Голос не дрогнул. Только был это не её голос — без единой живой ноты, гладкий и холодный, как дворцовый паркет.

Рядом со мной издал слабый звук Рейнар. Я не рискнул повернуть голову, но краем глаза увидел — и в первое мгновение не поверил тому, что вижу. Рейнар не был ошарашен. Он выдохнул. Так выдыхает человек, с плеч которого сняли мешок, что он тащил не первую версту: с ужасом пополам, с облегчением. Он знал. Он знал — и, значит, та сцена у монумента, «впервые видимся, совершенно», его деревянная спина и бегающие глаза, — всё это было не смущением перед красивой женщиной. Это был человек, который силился не выдать королевскую тайну — и чуть не выдал её мне в первое же утро.

Одной загадкой меньше, отметил кто-то холодный и аналитический у меня в голове. Остальному во мне было не до загадок.

Король поднялся с кресла. Сошёл с возвышения — второй раз за аудиенцию, и церемониймейстер в моей голове уже не стонал, он молчал, как молчат над покойником, — и остановился напротив Кассии. Близко. Так близко, как встают не государи перед подданными, а отцы перед дочерьми.

Я смотрел на них — и не понимал, как не видел раньше. Не черты даже — черты у неё были материнские, наверное: тонкие, резкие. Но разворот плеч. Упрямый подбородок. Манера смотреть чуть исподлобья, когда несогласна, — а несогласна она была всегда. Сейчас, друг напротив друга, они были отражениями: старый гранит и молодой, но порода — одна.

— Два года, — сказал король негромко. Для нас — но говорил он только ей. — Два года, Кассия. Ни строки. Я узнаю́ о тебе из докладов, как о чужом лазутчике: жива, здорова, лезет в самое пекло. Кракен на двадцать седьмом. Владыка чащи. Теперь вот — гроза небесная. — Он помолчал. — Ты всё-таки решила довести дело до конца. Уморить меня.

— Как я погляжу, ваше величество в добром здравии, — ответила Кассия паркетным своим голосом. — Доклады не врут.

— Доклады, — повторил король. Что-то дрогнуло у него в лице — усталое, старое, совсем не королевское. — Я получаю доклады о собственной дочери. Знаешь, Эрвейн, — сказал он, не оборачиваясь к маркизу, — что самое скверное в моём ремесле? К нему привыкаешь.

Маркиз счёл за благо не отвечать.

Король ещё мгновение смотрел на Кассию — она выдерживала этот взгляд, вздёрнув подбородок, вся упрямство и оборона, — и вдруг сказал просто, без всякой чеканки:

— Оставьте нас. Все.

* * *

Нас с Рейнаром вынесло из зала, как щепки отливом. Маркиз вышел следом — неспешно, с достоинством человека, для которого в происходящем нет ничего нового. Двери затворились. Мы остались в приёмной — белой, зеркальной, с гвардейцами по углам, каменными настолько, что было ясно: эти двое не слышали ничего, не видели ничего и готовы присягнуть в этом на чём угодно.

Рейнар добрёл до простенка между зеркалами и тихо, аккуратно приложился к нему затылком.

— Ты знал, — сказал я. Не спрашивая.

— Знал, — глухо согласился он, глядя в потолок. — Адам, я… — Он сморщился, как от зубной боли. — Я видел её один раз, ещё мальчишкой, в Академии. Её привозили… неважно. Такие лица не забывают. И когда ты в то утро привёл её к монументу и сказал «это Кассия, она идёт с нами», я чуть тетиву не проглотил. А она… она успела шепнуть мне два слова, пока ты не подошёл. «Молчи. Веди себя обычно». — Он издал короткий несчастный смешок. — Обычно! Я неделю спускался в Колодец с… — он покосился на маркиза и проглотил слово, — с ней — и должен был вести себя обычно. Я тебе врал в лицо, Адам. «Впервые видимся, совершенно». Ты уж прости. Но тут либо врать тебе, либо… такие тайны, знаешь, не мои, чтобы ими делиться.

— Знаю, — сказал я. — У самого такие же.

Он посмотрел на меня, хотел что-то спросить — и не спросил. Умнел мальчик на глазах.

— Тише, оба, — сказал маркиз, не поворачивая головы. Негромко сказал, но так, что мы заткнулись разом. — И запомните, молодой человек: слово, которое вы сейчас проглотили, в этих стенах не произносят. И за этими стенами тоже. Нигде не произносят. Усвойте это раньше, чем наденете бело-золотое: в цветах короны болтливость обходится дороже.

Я стоял и складывал. Наконец-то — все куски разом, всю картину, что месяцами лежала передо мной россыпью, а я не удосужился собрать.

Маркиз, приближённый к трону, что держит при себе искательницу без рода и племени — и обращается с ней, как с фамильным серебром. «Я знаю его величество дольше, чем вы живёте на свете». Кассия, что знает всех в столице, вхожа всюду, осведомлена, как тайная канцелярия, — и при этом живёт, как перекати-поле, без дома, без родни, без прошлого. То утро у монумента и деревянный Рейнар со своим «впервые видимся, совершенно» — загадка, которую я тогда отложил на потом и которая только что разрешилась сама. Её молчание последних восьми дней. Реверанс — в пол, только в пол, чтобы не встретиться глазами. Отражение в каретном стекле, что смотрело на дворец, как на дом, из которого сбежала.

Сбежала. Вот оно, ключевое слово. Не «выросла вдали», не «жила инкогнито» — сбежала. И «награда будет объявлена особо» — не награда вовсе, а разговор, который отец два года не мог добиться от дочери и наконец устроил единственным способом, какой у него оставался: приказом явиться на аудиенцию.

Меня, стало быть, использовали и тут. Тридцатый ярус, золото, легенда — всё это, помимо прочего, было ещё и приманкой, на которую выманили из тени беглую королевскую дочь. Я мысленно приподнял шляпу перед его величеством: партия была разыграна чисто. И перед маркизом. И задал себе вопрос, на который у меня не было ответа: сколько ещё слоёв в этом пироге, о которых я не знаю.

— Вы знали с самого начала, — сказал я маркизу. Не спрашивая.

— Я знаю её с пелёнок, — ровно ответил Эрвейн, глядя на затворённые двери. — Это всё, барон, что я имею сказать по этому поводу. Остальное — не моя история. Захочет — расскажет сама. — Он помолчал и добавил, тише: — А если расскажет — цените. Она этого не рассказывает никому.

* * *

Ждали мы долго. Час, может, больше — в приёмной время течёт по-дворцовому, вязко. Из-за высоких дверей не доносилось ни звука: ни голосов, ни шагов. О чём говорят отец-король и дочь, что два года шлёт ему вместо писем доклады чужих соглядатаев, — я не представлял. Вернее, представлял слишком хорошо, и потому старался не представлять.

Когда двери наконец отворились, Кассия вышла одна.

Она шла через приёмную ровным шагом, глядя перед собой, — прямая, собранная, застёгнутая на все крючки, — и по её лицу нельзя было прочесть ничего. Совсем ничего. И именно это ничего было страшнее любых слёз: я видел её после боёв, после ран, после ночи, когда меня принесли полумёртвым, — и никогда не видел такой. Пустой, как выметенный дом.

— Едем, — сказала она, не останавливаясь.

В карете она села к окну и всю дорогу смотрела на проплывающий город. Рейнар, у которого хватило ума не раскрывать рта, изучал собственные сапоги. Маркиз изучал перчатки. Я смотрел на её отражение в стекле — на то самое отражение — и молчал, потому что из всех бесполезных вещей, которые я мог сейчас сделать, слова были самой бесполезной.

Уже у дома, когда карета остановилась и Рейнар с маркизом вышли, она вдруг сказала — тихо, не оборачиваясь от окна:

— Ты хочешь спросить.

— Хочу, — сказал я. — Но не буду.

— Почему?

— Потому что ты расскажешь сама. Когда решишь. А до тех пор это не моё дело.

Она наконец повернулась от окна. Посмотрела на меня — долго, внимательно, как будто заново пересчитывая что-то, что считала уже сосчитанным.

— Знаешь, что в тебе самое невыносимое, герой? — сказала она, и в голосе её, под всей усталостью, шевельнулось что-то живое. — Вот это вот. Именно это.

И вышла из кареты.

А я остался сидеть, барон Грейфолл, человек с золотой пластиной и чужими могилами в лене, — и думал о том, что за один сегодняшний день узнал о ней больше, чем за все месяцы рядом. И что не знаю по-прежнему ничего. Кто была её мать. Почему она сбежала. Что сказал ей отец за закрытыми дверями. И почему женщина, у которой есть дворец, корона на расстоянии протянутой руки и король в отцах, девять суток сидела на полу у кровати безродного чужака — и держала его за руку.

Впрочем, на последний вопрос ответ у меня, кажется, был.