Скоро буду дома. Том III: Депрессия

Глава 12. Без свидетелей

За бумагами меня вызвали на следующий день к полудню.

Я ждал канцелярии: стол, писари, воск, печати, час скучных формальностей — и наружу, бароном при документах. Вместо этого молчаливый камергер провёл меня мимо канцелярии, мимо приёмных, вверх по узкой лестнице, которой не полагалось быть в парадной части дворца, — и отворил невысокую дубовую дверь без герба.

За дверью был кабинет. Небольшой, обшитый тёмным деревом, с картой королевства во всю стену, с заваленным бумагами столом — рабочая комната человека, который действительно работает, а не изображает. У окна стоял маркиз Эрвейн. А за столом, без короны, в расстёгнутом у ворота тёмном камзоле, сидел король — и что-то быстро писал, и не поднял головы, пока не дописал.

Ни писаря. Ни гвардии. Ни камергера — тот затворил дверь снаружи.

— Садитесь, барон, — сказал король, отодвигая бумагу. — Ваши патенты. — Он толкнул через стол кожаную папку. — Всё подписано и скреплено ещё утром. Как видите, для этого вы мне были не нужны.

Я взял папку, но открывать не стал.

— Значит, я здесь для другого.

— Эрвейн, — сказал король с удовольствием, — я начинаю понимать, за что ты его ценишь. Да, барон. Вы здесь для другого. Для разговора, которого не было. Ни сегодня, ни когда-либо. Здесь нет писаря — и это не небрежность, это суть. — Он откинулся в кресле и посмотрел на меня тяжело и прямо. — Я знаю, что вы сожгли в порту. И кого.

Я не дрогнул — к этому ходу я был готов со вчерашнего дня, с той минуты, как понял, что земли мне выбирали не циркулем.

— Ваша светлость докладывает добросовестно, — сказал я, глянув на маркиза.

— Моя светлость служит мне тридцать лет, — сказал король. — И последние десять из них мы с ним вдвоём ведём войну, о которой не знает моё собственное королевство. Войну, которую мы, к слову, проигрываем. — Он поднялся, прошёл к карте на стене. — Что вам рассказал Эрвейн про Орден, я знаю. Грибница. Ячейки, что не знают друг друга. Всё так. Теперь я расскажу то, чего он вам не рассказывал, потому что не имел права без меня. Слушайте и не перебивайте.

И я услышал.

* * *

— Я знаю про Орден двадцать лет, — говорил король, стоя у карты спиной ко мне. — Двадцать лет, барон. Я всходил на трон молодым и самоуверенным и полагал, что нет в королевстве силы, которую нельзя сломать королевской волей. Я ошибался. Первые десять лет я пробовал ломать. Хватал тех, на кого падала тень. Пытал. Казнил. Знаете, что я выяснил? Ничего. Ровным счётом ничего — каждый взятый знал три имени таких же слепых, как он сам, и ни нитки дальше. А потом мой канцлер — человек, которому я доверял корону и жизнь, — умер в одну ночь, здоровым, во сне, за три дня до того, как собирался подать мне какой-то доклад, которого я так и не увидел. И я понял две вещи. Первая: они — во дворце. Вторая: я не знаю, кто.

Он повернулся.

— Вы понимаете, что это значит — не знать, кто? Это значит: я не могу собрать совет, не гадая, кто из сидящих за столом перескажет его этой ночью своему хозяину. Не могу двинуть гвардию, не спрашивая себя, чьи в ней уши. Не могу объявить Орден вне закона — потому что нельзя объявить войну тени: они просто лягут глубже, а заодно я объявлю всему миру и всем соседям, что в моём доме двадцать лет живёт зараза, с которой я не в силах совладать. Троны, барон, падали и от меньшего. — Он вернулся за стол. — Поэтому мы воюем так, как воюем. Тихо. Двое. Теперь — трое.

— Почему я? — спросил я. — Вы меня не знаете. Я чужак без прошлого, а вы только что перечислили, почему не доверяете даже собственному двору.

— Именно поэтому, — сказал король. — Вы чужак. Вы — единственный человек в этом королевстве, про которого я точно знаю, что он не Орден. Знаете откуда? Они вас выкрали, приковали к столу и собирались выпотрошить, а вы сожгли их со всем гнездом. Такое, — он усмехнулся без веселья, — не инсценируют. Ваша ночь в порту — лучшая верительная грамота, какую я видел за двадцать лет. Все прочие мои люди могут оказаться их людьми. Вы — не можете. Вы уже заплатили за это право кровью, своей и их.

Логика была безупречна. Холодная, королевская, но безупречна — я сам считал бы так же.

— Хорошо, — сказал я. — Теперь про землю. Вы дали мне Грейфолл не потому, что «рану надо закрыть». Вернее, не только поэтому.

Король и маркиз переглянулись — коротко, как люди, между которыми этот взгляд заменяет фразу «я же тебе говорил».

— Не только, — согласился король. — Смотрите сюда, барон. — Он ткнул пальцем в карту, в дальний её край, где за штриховкой фронтира начиналась немая, неразмеченная ширь Дикого Предела. — Что вам известно о том, какие искры собирает Орден?

— Предельные, — сказал я. — Любые. И колодезные — только хозяйские, с боссов. Ваша светлость просветила.

— Верно. А теперь сложите. Колодезные искры добываются здесь, под столицей, под моим носом — тут им тесно и опасно, тут мы с Эрвейном давим их скупщиков, как только нащупаем. А предельные? — Палец короля обвёл фронтир — длинную ломаную линию поселений вдоль кромки. — Предельные добываются вот тут. На краю мира, где нет ни моих глаз, ни гильдейского учёта, ни одного человека короны на сто вёрст. Где каждый городок сам себе закон, каждый скупщик пишет в книгах что хочет, а искатель, вынесший искру из дыры, продаёт её тому, кто больше даст, и не спрашивает имени. Двадцать лет Орден черпает силу Предела — вот отсюда, с фронтира, вёдрами, — а я двадцать лет не могу даже увидеть, как он это делает. У меня нет там никого. Ни единого человека.

Он посмотрел на меня.

— Теперь есть.

* * *

Вот оно. Всё сошлось — до последней мелочи, как сходится у хороших игроков: и «случайно» пустовавший лен, и «рана на границе», и скорость, с которой готовили бумаги.

— Барон Грейфолл, — сказал король, и теперь он не рассказывал — ставил задачу. — Хозяин фронтирного лена, восстанавливающий родной город. Никому не подозрительный: куда же ещё ехать человеку, как не домой. Вы будете строить — стены, дороги, торговлю. Настоящие. Чем громче стройка, тем лучше: за стуком топоров не слышно тихих вопросов. А тихие вопросы вы будете задавать. Кто скупает искры вдоль кромки. Какими дорогами они уходят. Кто платит выше гильдейской цены и не торгуется. Где у этой реки исток. — Он помолчал. — Я не жду от вас чуда, барон. Орден копал свои норы двадцать лет — за год вы их не вскроете. Мне не нужен штурм. Мне нужна нить. Одна настоящая нить с фронтира — та, которую они не ждут, потому что двадцать лет привыкли, что там их никто не ищет.

— А когда нить найдётся?

— Тогда мы с вами поговорим ещё раз. Без свидетелей. — Король побарабанил пальцами по столу. — Сноситься будете через Эрвейна и только через него. Ко мне — никаких писем, никаких гонцов: письмо к королю от фронтирного барона — это событие, а события замечают. У Эрвейна свои каналы, проверенные. Для всего мира вы — его человек, он вас открыл, он вам покровительствует. Это правда, и это удобная правда: за ней не видно второй.

Я сидел и раскладывал услышанное — привычно, по полкам. Задача была ясная, логика чистая, прикрытие безупречное. Строить — по-настоящему. Искать — тихо. Найти нить и не дёргать. Всё это ложилось на мои собственные планы так ладно, что было бы подозрительно, не понимай я: это не совпадение, это чужой расчёт. Меня в очередной раз двигали по доске — и в очередной раз туда, куда я и сам хотел идти. Умелые в этом королевстве игроки. Все до одного.

— Я согласен, — сказал я. — С одним условием.

Король поднял бровь. Похоже, слово «условие» в этом кабинете звучало нечасто.

— Мои люди — мои, — сказал я. — Те, кого я беру с собой и кому доверяю, — не ваши глаза и не глаза его светлости. Я не поведу за собой людей, за которыми надзирают. Спрашивайте с меня — с них не спрашивайте.

Король посмотрел на Эрвейна. Эрвейн чуть заметно пожал плечами: я же говорил.

— Принято, — сказал король. — Что-нибудь ещё?

— Ещё вопрос. Почему вы уверены, что я не найду нить — и не потяну её сам? В порту я уже показал, как я умею ждать.

Впервые за весь разговор король улыбнулся по-настоящему — быстро, жёстко, одними углами губ.

— А я и не уверен, — сказал он. — Я на это в некотором роде рассчитываю. Человек, который сжёг их лабораторию за одну ночь, стоит трёх моих терпеливых стратегий. Просто в следующий раз, барон, — он подался вперёд, — постарайтесь, чтобы после пожара что-нибудь осталось. Мне. Пепел — это красиво, но читать по нему трудно.

* * *

Он поднялся — разговор был окончен. Я тоже встал, взял папку с патентами. У самой двери его голос догнал меня:

— И последнее, барон.

Я обернулся. Король стоял у окна, спиной, глядя вниз, во двор, — и голос его вдруг стал другим. Не королевским. Усталым.

— Моя дочь едет с вами. В Грейфолл. Она сказала мне это вчера — не спросила, заметьте, сказала. — Пауза. — Я не стану её удерживать: её никогда никто не мог удержать, в этом она вся в мать. Я прошу вас об одном. Берегите её. Она о таком не просит и попросить не позволит — поэтому прошу я.

Что-то надо было ответить. «Да, ваше величество» — было бы по этикету и было бы ложью умолчания: её не надо было беречь, она сама берегла меня девять суток. «Она справится сама» — было бы правдой и жестокостью.

— Она дважды спасала мне жизнь, ваше величество, — сказал я. — Долг за мной. Я его верну.

Король не обернулся. Только кивнул — отражению в оконном стекле.

— Ступайте, барон. Стройте свой город.

Я вышел из кабинета без герба на двери, с папкой под мышкой, с королевской войной в нагрузку к собственной — и с одним лишним знанием, которое весило больше всех патентов: Кассия едет со мной.

Она сказала ему. Не спросила — сказала.

Я спускался по узкой лестнице и ловил себя на том, что улыбаюсь. Совершенно не к месту. Совершенно не ко времени.

Совершенно ничего не мог с этим поделать.

* * *

Глава 13. Ты не спросил

Она пришла ночью, за три дня до отъезда.

Я не спал — сидел у открытого окна своей комнаты в маркизовом доме, разложив на столе списки: люди, припасы, инструмент, всё, что барону надлежит везти в разорённый лен. Работа была честная и скучная, и я был ей благодарен: она занимала ту часть головы, которая иначе занималась бы вещами, о которых думать не следовало.

В дверь не постучали. Она просто открылась, и на пороге встала Кассия — босая, в простой рубахе до колен, с бутылкой тёмного стекла в одной руке и двумя кружками в другой.

— Не спишь, — констатировала она. — Хорошо. Ненавижу будить.

Она прошла мимо меня, села на подоконник — с ногами, спиной к ночному саду, — зубами вытащила пробку, разлила по кружкам что-то, пахнущее вишней и дымом, и одну кружку сунула мне.

— Пей.

— Что это?

— Моя храбрость, — сказала она. — Пей, говорю.

Я выпил. Она тоже — до дна, не поморщившись, — налила себе ещё, обхватила кружку обеими ладонями и какое-то время смотрела в неё, как в колодец.

— Ты не спросил, — сказала она наконец. — Три дня прошло. Любой другой на второй час начал бы: а как, а что, а почему, а расскажи. Рейнар вон ходит кругами, как кот у сметаны, аж скулы сводит — до того хочет спросить и боится. А ты молчишь. — Она подняла глаза. — Поэтому слушай. Раз в жизни расскажу сама, от начала и до конца, и больше к этому не возвращаемся. Перебьёшь — замолчу и уйду. Понял?

— Понял.

— Вот и умница. — Она глотнула ещё. И начала.

* * *

— Мою мать звали Лиара. Она была горничной во дворце — из простых, из-за реки, дед её рыбачил. Я её помню… — Кассия помолчала. — Я её помню лучше всех на свете. Она смеялась так, что оборачивалась улица. И упрямая была — говорят, я в неё, хотя по мне так я против неё овца.

Отец тогда был молодым королём. Только взошёл, двадцать три года, война на носу, совет из старых стервятников, каждый тянет в свою сторону. И вот среди всего этого — девчонка с бельевой корзиной, которая единственная во всём дворце не боялась ему дерзить. Знаешь, как они познакомились? Она выговорила ему в коридоре за то, что он ходит по мытому. Королю. За мытый пол. — Кассия усмехнулась в кружку. — Он потом говорил: в то утро он впервые за год услышал, как с ним разговаривает живой человек.

Дальше можешь сам догадаться. Любовь — настоящая, из тех, что раз в жизни и не у всех. Он хотел жениться. Всерьёз хотел, — она глянула на меня, будто ждала недоверия, — я знаю, что хотел, мне Эрвейн рассказывал, он тогда уже был при отце. Совет встал на дыбы: король женится на прачкиной дочке — соседи сожрут, знать взбунтуется, трон зашатается. Ему выкатили всё: долг, корону, кровь, войну, что стояла у порога. И он… — она повела плечом, — он был король раньше, чем человек. Его так вырастили. Он уступил.

Мать он не бросил — вот этого не было, что бы там ни шептали по углам. Купил ей дом за рекой, тихий, с садом. Приезжал — тайно, без свиты, раза два в месяц, чаще не мог. Там я и родилась. Там и выросла — до тринадцати лет. И знаешь что, герой? Это было счастливое детство. Самое настоящее. У меня была лучшая мать на свете и отец, который приезжал ночами, привозил мне ножи и учил метать их в старую грушу, пока мать ругалась, что из ребёнка растят разбойника. Я до восьми лет не знала, кто он. Думала — купец. Богатый добрый купец, папа, который часто в отъезде. Мне хватало.

Она замолчала. Долго молчала. Я не перебивал — я помнил уговор, да и что тут было говорить.

— Мать сгорела за полгода, — сказала Кассия ровно, тем особенным ровным голосом, каким говорят давно отболевшее, что болит всё равно. — Лекари, чародеи, светила из академии — отец привозил всех, кого можно привезти, и все разводили руками. Есть хвори, которые не лечатся ничем: ни травами, ни чарами. Чары затягивают раны, ты знаешь. А тут раны не было. Она просто гасла — как искра, из которой выходит свет. В конце она уже меня не узнавала. Путала с собой молодой. Говорила мне: «Не отдавай меня во дворец, слышишь, там холодно». — Кассия усмехнулась криво. — Во дворец забрали меня.

* * *

— Отец сделал единственное, что мог, и худшее, что мог: забрал тринадцатилетнюю дикарку из дома с грушей — во дворец. О, всё по уму: официально я числилась «воспитанницей короны», сирота из хорошей семьи, его величество милосерден. Комнаты, наряды, учителя. Этикет — вот откуда мой реверанс, что ты видел, по учебнику: меня им мучили три года. Языки, танцы, геральдика. Дворец, Адам, — это очень красивая машина по перемалыванию людей в придворных. И меня перемалывали — со всем старанием.

Только вот беда: назвать меня дочерью он не мог. Бастард при живой памяти о матери-горничной — это скандал, это оружие для всех, кто точит нож на трон. Так что днём я была «воспитанницей», приседала в реверансах и молчала, когда положено. А вечерами отец приходил в мои комнаты — тайно, в собственном дворце тайно, понимаешь? — и мы играли в карты, и он был почти тем купцом из моего детства. Почти. Между нами уже стояла корона, и с каждым годом её было всё больше, а его — всё меньше.

Я продержалась четыре года. А потом услышала — случайно, из-за портьеры, дворец весь из портьер, — как двое из совета обсуждают, за кого меня выгоднее «пристроить». Не выдать замуж — пристроить. Незаконная дочь — это, оказывается, тоже фигура, если правильно разыграть: старому герцогу — знак милости, соседскому княжичу — намёк на родство с короной, без обязательств, но с ниточкой. Они раскладывали меня, как раскладывают вексель, Адам. Спорили о процентах.

В ту же ночь я собрала нож, плащ и материнскую цепочку — и ушла через кухню. Мне было семнадцать.

Она допила кружку. Налила ещё — рука не дрожала.

— Дальше просто. Академия Искателей меня, положим, не ждала — зато фронтир не спрашивает бумаг, а ножи я метала с шести лет, спасибо папе-купцу. Отец нашёл меня через два месяца — вернее, Эрвейн нашёл; он всегда меня находит, у него это вроде проклятия. Я ждала, что потащат назад силой. А отец… не потащил. Прислал через Эрвейна одно письмо, три слова: «Хотя бы живи». И я живу. Восемь лет живу, герой, — своей головой, своими ножами, своим именем. Вернее, без имени — но своим.

— А Эрвейн?

— А Эрвейн с тех пор — мой пастух, — она фыркнула. — Смотрит издали, доносит отцу, что овца жива, подкидывает работу, когда я на мели, и делает вид, что это всё случайно. Я делаю вид, что не замечаю. Такой у нас уговор длиной в восемь лет. Он хороший человек, наш маркиз. Худший шпион на свете — потому что любит тех, за кем шпионит.

* * *

— За закрытыми дверями, — сказал я. — Вчера. Он предлагал тебе вернуться?

— Он предлагал мне имя. — Кассия смотрела в окно, в тёмный сад. — Узаконение. Титул. «Награда за тридцатый ярус» — удобный повод, понимаешь? Героиню можно возвысить, не объясняя, чья она дочь. Он всё продумал, он всегда всё продумывает. — Она помолчала. — Я отказалась. Он не удивился. По-моему, он предлагал не потому, что надеялся, а потому, что не предложить не мог. Мы восемь лет играем в эту игру: он предлагает — я отказываюсь — он говорит «упряма, как мать» — и на этом до следующего раза.

— Почему отказалась?

Она повернулась ко мне. В темноте глаза у неё были совсем чёрные.

— Потому что имя — это поводок, Адам. Красивый, золотой, но поводок. Прими я титул — и я снова фигура на их доске: меня можно выдать, пристроить, разыграть. А так я — никто. Знаешь, сколько свободы в слове «никто»? — Она усмехнулась, и усмешка вышла усталой. — Правда, у «никто» есть цена. Помнишь, у источника, я тебе говорила: большинство идёт вниз, потому что наверху их никто не ждёт. Так вот, это была не совсем правда. Меня — ждут. Отец ждёт, восемь лет, каждый доклад Эрвейна. Просто между мной и им — трон, совет, портьеры и целое королевство. И я выбрала: пусть лучше меня ждут издали, чем разложат вблизи. — Она глотнула. — Из всех сирот, герой, самые смешные — те, у кого живы родители.

Я молчал. Под рубахой, у сердца, лежало тёплое кольцо, и я думал о том, как страшно рифмуются судьбы: женщина, у которой есть отец — и между ними трон. Мужчина, у которого есть семья — и между ними миры. Оба — «никто» в чужом городе. Оба выбрали идти вниз.

— Зачем ты мне это рассказала? — спросил я тихо.

Кассия долго не отвечала. Потом слезла с подоконника, подошла — близко, так, что я почувствовал вишнёвый дух от её кружки и тепло от её плеча, — и посмотрела на меня снизу вверх, без всякой усмешки.

— Затем, что ты не спросил, — сказала она просто. — Всю жизнь из меня либо тянут — кто такая, откуда, чья, — либо знают без спросу и молчат с этим знанием, как Эрвейн, как Рейнар, бедный, чуть не лопнул. А ты — не спросил. Сказал: расскажешь сама, когда решишь. — Она пожала плечами. — Вот я и решила. Ты первый человек за восемь лет, которому я это рассказала своим голосом. Цени, герой.

— Ценю, — сказал я. И это было чистой правдой.

Мы стояли слишком близко. Ночь была слишком тихой, вино — слишком тёплым, и её глаза были слишком близко от моих, и на одно длинное, опасное мгновение весь мой аналитический аппарат, вся моя арифметика цен и последствий — замолчали.

Она качнулась ко мне. Или мне показалось. Или я качнулся первым — не знаю, честно, не знаю до сих пор.

Тёплое кольцо шевельнулось у меня на груди — просто от движения, физика, ничего больше, — но мне хватило.

Я отступил на полшага. Одно крошечное полшага — и целую пропасть.

Кассия остановилась. Посмотрела на меня — долгим взглядом, в котором не было ни обиды, ни удивления, а было понимание, от которого стало только хуже, — и улыбнулась. Криво, знакомо, спасительно.

— Дом, — сказала она. Не спрашивая. — Всё ещё дом.

— Всё ещё дом, — сказал я.

— Что ж. — Она забрала со стола бутылку, отсалютовала мне ею и пошла к двери — босая, прямая, непобеждённая. У порога обернулась: — Знаешь, что самое смешное, герой? Упрямее меня в этом королевстве только один человек. И это, к несчастью, ты. — Дверь открылась. — Спокойной ночи, барон. Через три дня едем в твою глушь. Покажешь мне свою грушу.

— У меня не было груши.

— Значит, посадим, — сказала она и вышла.

А я остался сидеть над списками, в которых больше не понимал ни строчки, с тёплым кольцом на груди и вишнёвым духом в пустой комнате, и думал о том, что некоторые пропасти не становятся меньше от того, что ты не делаешь шага.

Они просто ждут.

* * *

Глава 14. Дорога

Из столицы мы выходили обозом в одиннадцать телег, и на то, чтобы просто выбраться за городские ворота, у нас ушло полдня.

Барон, как выяснилось, не может просто сесть в карету и поехать. Барон движется. За моей каретой — чёрной, лаковой, одолженной маркизом вместе с кучером, — тянулись телеги с инструментом и припасами: пилы, топоры, гвозди бочками, парусина, зерно, соль, лекарские припасы. За телегами — люди. Два десятка мастеровых, нанятых в столице на баронское золото: плотники, каменщик с двумя подмастерьями, кузнец — молодой, из учеников Хальгрима, сам Хальгрим, услышав, куда я собрался, только глянул поверх горна и сказал: «Возьми Тобба. Руки уже есть, дури ещё много — фронтир вылечит». Ехала повитуха, согласившаяся на переселение за двойное жалованье и подъёмные. Ехал молчаливый человек маркиза — счетовод, умевший, по словам Эрвейна, «считать так, что цифры не врут». И десяток охраны — наёмники с проверенными бумагами, которым платил я и только я.

Мои люди — мои. Это условие я выторговал у короля и намерен был держать.

Рейнар ехал верхом, в новеньком бело-золотом плаще, от которого его распирало так, что смотреть было больно и весело разом. Формально он был откомандирован «для сопровождения и охраны барона Грейфолла» — король умел упаковывать подарки в приказы. Кассия… Кассия первые полдня ехала в карете напротив меня, извелась, на первом же привале выторговала у охраны запасную лошадь и дальше ехала верхом, в своём потёртом дорожном, и была наконец похожа на себя.

Обоз шёл медленно. Верховой одолел бы этот путь за восемь дней, карета — за одиннадцать; обоз полз по тракту со скоростью гружёной телеги, и выходило все четырнадцать. Четырнадцать дней в одну сторону. Я записал эту цифру в свой внутренний гроссбух — пока просто записал, ещё не зная, что она станет одной из самых важных цифр этого года.

А дорога тем временем разматывалась назад.

* * *

Именно назад — вот что было странно. Год назад я шёл по этому тракту в другую сторону: пешком, с чужим мечом за спиной и грошами в кармане, из мёртвого Грейфолла в столицу, которую знал только по рассказам. Теперь тракт разматывался в обратном порядке, как лента, которую перематывают к началу, — и каждый день дорога подсовывала мне что-то из той, прежней жизни.

Постоялый двор, где я ночевал в общей зале на соломе, потому что койка стоила две меди, а у меня было полторы. Теперь хозяин выбежал к карете сам, кланялся и божился, что для его милости готовы лучшие комнаты. Я его не винил — и на солому не обижался: тогда она была честной.

Развилка у старого дуба, где я полдня просидел, пережидая ливень, и делил лепёшку с бродячим псом. Роща, где ночевал в холода, зарывшись в листья.

А на девятый день пути, под вечер, дорога вошла в холмы, и я узнал поляну.

Я велел встать лагерем раньше времени — благо место было удобное, ручей и трава для лошадей. Обоз занялся кострами. А я прошёл сотню шагов от тракта, на поляну между старых берёз, и остановился.

Здесь стояли телеги дорожных шакалов. Вон там горел их костёр. Там лежали часовые — те, что уже никогда не встали. А вот здесь, у крайней берёзы, лежала связанная женщина с пепельными волосами, и я, дурак, спешил, пилил верёвку и был страшно горд собой.

— Ностальгируешь? — раздалось за спиной.

Кассия стояла в трёх шагах, скрестив руки, и смотрела на ту же берёзу.

— Осматриваю поле битвы, — сказал я. — Самое опасное место на всём тракте. Меня здесь били.

— Тебя здесь били заслуженно, — уточнила она. — Ты развалил мне операцию, которую я готовила две недели. Дала себя связать, стерпела их лапы и их разговорчики, полдня тряслась в телеге мордой в сено — и всё для того, чтобы какой-то фронтирный герой с чужим мечом явился из кустов и всех перерезал. — Она покачала головой. — Я тебя чуть не убила тогда, знаешь?

— Знаю. Ты сообщила. Кулаками.

— Что здесь происходит? — К нам подошёл Рейнар — привлечённый, надо думать, тем безошибочным чутьём, каким он всегда находил разговоры, не предназначенные для его ушей. — Какие кулаки? Кого убивала?

Мы переглянулись.

— Ты не знаешь, как мы познакомились, — сообразил я.

— Я знаю, что вы старые знакомые ещё с тракта, — Рейнар перевёл взгляд с меня на неё. — А что?

И Кассия — с удовольствием, в лицах, с подробностями, которых я предпочёл бы не вспоминать, — рассказала. Как шла по следу шакальей шайки. Как дала себя взять, чтобы её свезли в логово. Как некий герой, не разобравшись, вырезал ночью весь конвой и разрезал на ней верёвки с самым спасительским видом. И как она, вместо благодарности, отвесила ему в плечо всё, что думала о самодеятельных спасителях.