Счастье на краю

Неделю назад мне пришло подтверждение из замка, расположенного на самом краю королевства. У замка было романтичное название — Лебединый край. В подтверждении было указано, что я подхожу и мне готовы предложить должность экономки; в конверте также лежали контракт и чек, покрывающий расходы на дорогу.

Сумма была стандартная, рассчитана на то, что поеду я на добротном, но рассчитанном на простых людей транспорте, никаких индивидуальных карет или повозок не предполагалось. Зато хватало на еду и ночлег. Ехать в замок таким транспортном примерно две недели.

И вот уже неделю я трясусь в этом дилижансе, среди не всегда пахнущих розами горожан, перемещающихся между городами и посёлками королевства, так похожего на Францию восемнадцатого века. Но на самом деле это совсем другой мир.

А этот замок — моя последняя надежда. Именно там живёт человек, который год назад забрал мою дочку. Вернее, дочку молодой женщины, в тело которой я попала.

Теперь меня зовут Мари Фантен, а ещё не так давно я была Васильевой Марией Валерьевной, которая прожила сорок лет в своём мире и умерла во время пандемии.

Я вспомнила, как год назад пришла в себя в больнице для нищих в этом странном мире с магией, после того как умерла в своём. Совершенно без памяти, денег и перспектив. Спасибо, что одна из монашек рассказала, что у меня есть дочь, но никто не мог сказать, где и под чьим присмотром я её оставила.

И вот наконец я смогла её разыскать. Говорят, владелец замка — страшный человек, когда-то он убил свою жену и дочь. Меня все отговаривали ехать. Но разве может кто-то остановить Марию Валерьевну?

Визуал Мари Фантен

Глава 1.

Год назад

Первым, что я увидела, был высокий серый потолок, на котором не было никаких ламп, проводов, противопожарной сигнализации — ничего. Я совершенно точно была не дома. Последнее, что я помню, — это как я начала задыхаться. Такое странное ощущение: ты пытаешься вдохнуть, но внутри тебя как будто перекрыли возможность впустить в себя воздух. Потом, как сквозь туман, пробиваются даже не фразы, слова: ИВЛ, кома.

И вот я попробовала вдохнуть, воздух наполнил лёгкие, но сразу же захотелось прокашляться. Попыталась приподняться, но жуткая слабость не позволила, поэтому удалось лишь перевернуться на правый бок.

Так странно, пол тоже не был похож на больничный. Чистый линолеум, по крайней мере, когда я в последний раз лежала в больнице (это, конечно, было давно, там был светло-зелёный линолеум, который несколько раз в день протирали водой, остро пахнущей хлоркой).

Здесь же были доски, причём следы песка, какой-то пыли и соломы, явно принесённой с улицы, давно никем и ничем не убирались.

Пока пыталась выкашлять комок, который мешался в горле, ко мне подошла женщина в чёрной рясе и ласково что-то начала говорить, придерживая мою голову.

Она говорила, как мне показалось, по-французски; прошло несколько секунд, прежде чем я осознала, что понимаю, о чём она говорит.

— Мари, я рада, что ты выжила. Погоди, я принесу тебе воды.

Она поправила подушку, помогла мне улечься повыше и вскоре принесла мне воды в глиняной кружке.

После нескольких глотков воды стало легче. И я попыталась задать вопрос, ещё не понимая, я его на русском задам или тоже на французском. Я окончила французскую школу и неплохо знала язык, но, конечно, не как носитель.

— Где я? — спросила и только потом поняла, что говорю всё-таки по-французски.

Голос был точно не мой, очень мягкий, мелодичный, словно журчащий ручеёк. У меня же был низкий голос, хрипловатый из-за повреждения связок, полученного в детстве после сильной ангины.

Монашка с жалостью посмотрела на меня, погладила по голове, словно маленького ребёнка.

— Ты в лечебнице Святого Франциска. Здесь всем оказывают помощь.

И тут я обратила внимание, что, помимо меня, в комнате стоит ещё с десяток кроватей, на которых кто-то лежит.

— А-а почему я здесь?

И снова монашка с жалостью на меня посмотрела:

— Всё-таки ритуал почти убил тебя, девочка. Ты хоть что-то помнишь?

Я замотала головой, всё ещё не веря в происходящее. Какой, на фиг, ритуал? Какая девочка?

Оказалось, что зовут меня Мари Фантен, мне двадцать три года, и здесь я оказалась, потому что не могу оплачивать лечение. А поплохело мне из-за того, что я решила продать свою… магию. Но что-то пошло не так, и, судя по всему, Мари умерла. Я, наверное, тоже умерла, там, в двадцать первом веке, под аппаратом ИВЛ, и оказалась здесь, в магическом мире в королевстве, похожем на Францию восемнадцатого века.

И ещё у меня есть дочь, а так как на работу здесь не принимали девушек с детьми, то она жила в какой-то семье, которой я посылала деньги на её содержание. Но меня выгнали с работы, и всё, что мне оставалось, — это либо пойти на панель и начать продавать себя, либо продать магию. Видимо, Мари ещё не настолько отчаялась, чтобы продать себя, и решила, что сможет пережить ритуал забора магии, хотя он и считался очень опасным.

Но постоянные лишения, голодания и стрессы ослабили организм девушки, и Мари умерла.

На этом монашка отвлеклась, кто-то на соседней койке пришёл в себя и застонал. Она пообещала ещё раз подойти ко мне и принести что-нибудь поесть.

Я же лежала, глядя в серый потолок, и вспоминала.

***

Я Васильева Мария Валерьевна, сорока лет от роду, бездетная, последнее время вечно сидящая на диетах с полной бесполезностью для своих девяносто трёх килограммов при росте метр шестьдесят пять. Когда всех посадили на карантин из-за ковида, переехала к маме и вот сама заболела. Вызванный врач, измерив уровень кислорода в крови, сделал тест, покачал головой, выписал какие-то лекарства и «доброжелательно» так сказал:

— Вес у вас большой, девушка. Если почувствуете себя плохо, сразу вызывайте скорую, не ждите.

Я ещё тогда пошутила, что, мол, за девушку отдельное спасибо.

Хотя, после того как ушла от мужа семь лет назад и сделала аборт, когда узнала, что он живёт на две семьи и там у него уже двое детей, всего за три года набрала двадцать килограммов и вот теперь больше похожа на бегемотика, чем на девушку.

У нас долго не получалось с мужем зачать, и вот наконец мне удалось забеременеть. И надо же такому случиться, что мне захотелось сразу об этом сообщить мужу. Поехала к нему на работу, у него свой офис небольшого архитектурного бюро в центре города. Офис располагался в жилом доме на первом этаже. Вхожу в офис и сталкиваюсь с моложавой блондинкой, выходящей из офиса и ведущей за руку двоих детей, мальчиков.

Отступаю, чтобы дать возможность выйти, и тут вижу, как её нагоняет мой муж, подхватывает одного из мальчишек на руки, чуть подбрасывает, целует. В это время второй протягивает к нему ручки и кричит:

— Папа, и меня, и меня!

Он подбрасывает и второго, целует женщину и говорит:

— Сегодня ночевать не приду, меня не ждите, буду завтра.

Я сразу позвонила его другу, который вроде бы считался другом нашей семьи, и задала тому вопрос в лоб.

Он не стал мяться и скрывать, сказал, что да, все знали. Положила трубку и поехала к нотариусу.

Уже через два часа все документы были переделаны.

Дело в том, что мне от отца досталась фабрика по производству декоративных изделий из керамики. Собственно, так мы и познакомились с мужем. Он как архитектор присутствовал на одном из обучений, которые проводила наша компания. Я тогда уже активно помогала отцу и презентовала наши изделия, где их применять, как с ними работать и так далее.

А муж, тогда ещё просто свободный дизайнер без своего офиса и без квартиры, подошёл ко мне, чтобы уточнить пару вопросов. Потом мы начали встречаться, и уже через полгода он предложил мне руку и сердце.

А через год ушёл из жизни отец, и его дело в свои руки взяла я. Мужу помогла открыть архитектурное бюро, много он не зарабатывал, но самореализовывался.

«Ага, хорошо так самореализовался», — подумала я, вспомнив блондинку с двумя детьми.

В общем, из всех завещаний и страховых программ муж был удалён согласно брачному договору; вот здесь спасибо папе, я могла в одностороннем порядке выйти из брака, если не было детей.

Мужу написала, что мне надо срочно уехать на неделю, и занялась расторжением брака. Первым делом пошла и сделала аборт. Справку о том, что не беременна, отнесла юристам. Только потом я поняла, какую страшную ошибку я совершила, но в тот момент словно чёрная пелена накрыла меня, я считала, что всё делаю правильно. Дура!

Через неделю, измотанная, но нисколько не сомневающаяся в правильности того, что делаю, вернулась домой. Осмотрелась вокруг. Большая двухэтажная квартира в престижном районе в шикарном новом доме бизнес-класса. Мужа дома не было, но была записка, что он соскучился и постарается приехать с работы пораньше. Времени было мало, поэтому первым делом я собрала его вещи и отправила ему на работу. Охрану предупредила, что нахожусь в процессе развода и мужа пускать нельзя. Прописан он не был, квартира полностью принадлежала мне, поэтому вопросов у управляющей компании не возникло.

Следующий звонок был агенту по недвижимости. Выставила квартиру на продажу. Себе же попросила подобрать что-то поскромнее в этом же районе.

Уже через неделю я жила в прекрасной двухкомнатной квартире с видом на пруд. Огромные окна в пол, низкие широкие подоконники с подушками, тихий закрытый двор.

С мужем я больше не общалась, удалив его контакт и заблокировав. Получила кучу сообщений от «друзей», которые писали, что очень рады, что я наконец-то прозрела. Их я тоже заблокировала.

Радость ушла из жизни, меня накрыло осознание, что я совершила непоправимую ошибку, которую уже не исправить. Чувство вины переполняло меня. Я убийца, своими руками уничтожила… себя. И я «умерла».

Нет, я продолжала жить, спать, дышать, есть, ходить на работу, но на самом деле это я просто притворялась. Боль и вина разъедали меня. Я перестала за собой следить, ударилась в бизнес и сладкое: тортики, пирожные и мороженое. Когда спохватилась, то выяснилось, что надо менять весь гардероб. Шмотки оверсайз сидели на мне в обтяжку. Сахар в крови зашкаливал. Зрение упало, сердце начало сбоить.

Решила, что надо взять себя в руки, попробовать исправить ошибку. Но голодания, спортзал, врачи, диеты, иглоукалывания, таблетки — ничего не помогало. Вернее, помогало, но стоило остановиться, и всё моё возвращалось. В конце концов я плюнула на это и успокоилась, пока не пришла пандемия.

И вот я заболела и однажды утром не смогла вдохнуть. Хорошо мама была рядом, она вызвала скорую, и меня срочно госпитализировали.

А сейчас я проснулась здесь.

Да, я прощупала себя под тонким серым одеялом: нет жирненького живота, зато явно торчат тазовые кости, рёбра и почти нет груди.

И вообще, такое впечатление, что я недоедала, и довольно долго.

Глава 2.

После жидкого бульончика, больше напоминавшего тёплую водичку с картофелиной, забылась сном. Во сне мне приснилась маленькая девочка, светленькая, с кудряшками; голубые глазки смотрели серьёзно. На девочке было поношенное серое платьице и большие, явно не по размеру, башмаки.

Дочь. Вдруг осознала, что это моя дочь. Я не знала никогда эту девочку, но вдруг поняла, что это мой второй шанс, что я могу исправить ту фатальную ошибку, которую совершила по большой глупости. Это мой шанс стать мамой, и этого ребёнка я спасу, а он спасёт меня.

Вскочила так, что даже закружилась голова. Но почему она в таком виде, как будто уличный ребёнок? Может, это просто какие-то воспоминания?

Ночью ещё несколько раз просыпалась. Девочка больше не снилась, но один раз приснился какой-то плешивый мужик, который кричал на меня, что я обманщица и мошенница и он не заплатит мне ни су*, а я плакала и умоляла его, даже встала на колени.

(*су — денежная единица и монета Французского Королевства во второй половине XIII—XVIII веков)

Следующий раз я проснулась под утро. Кто-то сильно кашлял, потом затих, а ещё через некоторое время пришли монашки, и с ними — здоровый мужик, который завернул тощее тело и вынес куда-то, словно сломанную куклу.

Я поняла, что надо отсюда уходить. Да, слабость ещё была страшная, но страшнее было заполучить какую-нибудь заразу в этой лечебнице, куда брали всех.

В узкие окна пробивался серый свет, ко мне снова подошла монашка, с которой я говорила в первый день.

— Как ты, Мари?

— Я хочу уйти. Мне надо найти дочь, но я совсем не помню, где я её оставила.

— Куда же ты пойдёшь? У тебя совсем нет денег, — жалостно сказала монашка, потом строго посмотрела на меня и спросила: — Надеюсь, ты не решила идти по лёгкому пути распутных женщин?

Меня даже передёрнуло, как представила себе, что здесь в условиях антисанитарии непонятно какие болезни и люди — и я пойду по пути Сонечки Мармеладовой?

Ну уж нет! Насколько я знаю, работы всегда много, просто люди думают, что это тяжело, но я лучше свинарник убирать буду, чем пойду торговать собой.

Тем более, — на этом моменте моих размышлений стало весело, — что вряд ли дадут много, уж больно я тощая.

— Нет, конечно, матушка, пойду искать работу. Может, вы мне подскажете, что бы я могла делать?

На мгновение показалось, что монашка не очень хотела, чтобы я уходила, но, возможно, я ошибалась.

— На фабрику снова тебя не возьмут, там всё тот же управляющий, который тебя выгнал, когда узнал, что у тебя есть ребёнок, — начала говорить монашка.

Я удивилась:

— А почему нельзя иметь ребёнка?

Монашка сочувственно покачала головой:

— Можно, конечно, но если у тебя есть муж или ты вдова, а не девица, которая нагуляла ребёнка неизвестно от кого.

«Упс, — подумала я, — вот это поворот, значит, мужа-то нет. Так это даже хорошо. Зачем мне какой-то незнакомый мужик?»

— И что, теперь меня никуда не возьмут? — понимая всю неприглядность картины, переспросила я.

— В городе вряд ли, — мягко ответила монашка. — Вот если бы ты умела считать, писать, тогда можно было бы поискать работу в небольших имениях за городом.

«Бинго! Вот и мой козырь!» — подумала я, а вслух сказала:

— Так я умею и читать, и писать, и считать.

Монашка посмотрела на меня с подозрением:

— Пойдём.

Помогла мне встать с кровати, надеть толстые тапки на завязках и повела из общей комнаты куда-то по узкому коридору.

Меня ещё знатно пошатывало, но я понимала, что если продолжу лежать, то так здесь и останусь.

Вошли в небольшую комнату, похожую на келью. В углу и вправду стояла узкая кровать, рядом — небольшой стол, на нём были письменные принадлежности.

— Садись, — неожиданно строго сказала монахиня. Положила передо мной желтоватый лист бумаги и сказала: — Пиши.

— Что писать?

— Имя своё пиши.

Сначала неуверенно: было заметно, что рука Мари не была приучена держать перо. Но моя-то была, поэтому несколько медленно, но у меня получилось вывести первые буквы имени, а вот уже фамилию я написала довольно быстро.

Потом матушка Боншон (оказывается, у монахини тоже было имя, которое она мне продиктовала, чтобы посмотреть, как я пишу другие слова) задала мне несколько элементарных арифметических задач.

С этим, конечно, я справилась ещё быстрее. Ну серьёзно, самым сложным было сложение и вычитание цифр до тысячи.

Довольная проведённым тестом, матушка Боншон взглянула на меня и озадаченно проговорила:

— Но почему ты, грамотная, пошла работать на эту ужасную фабрику? Ты могла бы устроиться на совсем другие деньги и уже точно не продавать магию.

— Я не помню, матушка, — ответила я, радуясь, что у меня есть официальная причина, так сказать.

Монахиня погладила меня по голове:

— Вот и волосы свои ты продала. Теперь пока не отрастут, не сможешь понять, осталась у тебя магия или сожгли тебе каналы-то. Забрать-то не смогли, а вот вовремя не остановили, ты и выгорела.

Матушка снова с жалостью посмотрела на меня и продолжила:

— Ну, волосы — это не страшно! Платок завяжем, сейчас многие так носят, а то объясняй каждому, что с волосами. Дам я тебе письмо рекомендательное в один дом, в дне пути от столицы. Там им нужна экономка, которая может и еду сготовить, и убраться. Денег у них немного, но люди порядочные.

Предложение, конечно, было шикарным, но меня смущал один момент.

— Матушка, а я же не помню ни какие цены, ни где что покупать.

— Не волнуйся, Мари, я всё им напишу, там тебя и научат. Только платить, конечно, много не смогут, но всё-таки больше, чем ты на своей фабрике получала за двенадцать часов тяжёлого труда.

Как бы мне ни хотелось уйти уже сегодня, пришлось остаться ещё до утра следующего дня. Я озвучила свои опасения матушке Боншон, и она — ну что за чудесная женщина! — оставила меня на ночь в свободной келье. Мне даже дали таз и допустили в местную помывочную.

Правда, пол там был склизкий, а толстые тапки меня заставили снять. Вместо мыла дали горшок с какой-то вонючей жижей, похожей на смесь золы и жира. Но учитывая, что приютившее меня тельце недельку точно не мылось, то и это меня порадовало. Главное, что вода была почти горячей.

Я спросила у матушки Боншон, неужели магией нельзя что-то сделать с чистотой и с подачей воды. Монахиня снова грустно погладила меня по голове, вздохнула и сказала:

— Совсем ты как маленькая стала, ничего не помнишь. Магия такая называется бытовая, и она очень дорогая. Редко у кого бывает, все такие маги — дворяне, и они на особом учёте, служат королю за большие деньги. А у кого-то из простых редко бывает, да и то крохи. Это если в роду кто-то из аристократов нагрешил. Вот у тебя как раз такая бытовая магия-крошка и была, поэтому и вцепились в тебя, и всё пытались вытащить, да, видно, не судьба.

Матушка вздохнула и продолжила:

— Может, и хорошо, что ты оказалась здесь. Никто и не вспомнит, что ты не выжила. А то вдруг магия восстановится, и тогда они снова захотят отобрать её у тебя. Контракт-то твой не вернули. Поди докажи, что он не выполнен с их стороны.

***

Утром, хорошо выспавшись: в келье было значительно теплее и спокойнее, никто не хрипел, не кашлял, не стонал, и даже сны мне в эту ночь не снились, — я оделась в простое серое платье, которое было мне великовато, хотя матушка Боншон утверждала, что это именно моё платье. Получив от матушки последние напутствия и рекомендательное письмо, в которое матушка положила и результаты моего «тестирования», я вышла из лечебницы.

Снаружи светило солнце, душу грело то, что есть такие люди, как матушка Боншон, которая дала мне с собой булочку и ещё вложила мне в руку две монетки, сказав, что за одну меня довезут до Шантильи, где находится дом семьи Моран, который и был конечной точкой моего путешествия, а на вторую я смогу купить себе поесть в дороге, потому что ехать мне примерно четыре часа.

Есть не хотелось, решила, что денёк потерплю. Монетку отложила подальше и пошла искать станцию дилижансов, чтобы купить билет.

До отъезда из Парижа мне ещё надо было зайти на фабрику, найти товарок Мари, которым она, возможно, могла рассказать, где и у кого оставила дочку.

М-да, магическая версия Парижа не впечатлила. Возможно, в богатых кварталах и было чисто, но то, что я видела, проходя по краю центрального округа, выглядело грязно, нище и вонюче. Хотя по расположению монастырь Святого Франциска находился почти в центре, недалеко от Лувра. Навоз на улицах, которые, кстати, были вымощены брусчаткой, был наименьшим из зол. Клошары кучками возились практически около всех храмовых зданий, которых в центре было очень много.

От Сены ощутимо попахивало, был конец весны, видимо, переход от холодного времени на тепло спровоцировал гниение того, что накопилось в этой «романтичной» реке.

Фабрика располагалась на другом берегу Сены, там, где не было дворцов и было мало храмов, зато виднелись трубы производств; из некоторых уже валил чёрный дым.

Что же производили на той фабрике, где работала Мари?

Перейдя на ту сторону, сразу ощутила большую разницу. Нищих здесь почти не было. Оно и понятно: некому было подавать. Люди почти все ходили в такой же серой одежде, которая была и у меня, были хмурыми, и даже продажные женщины, встречавшиеся иногда на перекрёстках, были одеты серо.

«Рабочий район», — решила для себя и, сделав уверенный вид, пошла искать фабрику.

К удивлению, нашла, причём я бы точно прошла мимо, но вдруг меня окликнула одна из женщин, направлявшихся к зданию фабрики.

— Мари, ты ли это?

Я подошла, женщина улыбнулась, у неё не хватало двух верхних зубов. Я остановилась, женщина явно знала Мари.

— Ты что, Мари, не помнишь меня? Я же Кларисс, — с удивлением в голосе произнесла женщина.

— Прости, я не помню никого, магию хотела продать, чуть не умерла.

Женщина, которая назвалась Кларисс, тут же смягчилась и покачала головой:

— Всё-таки решилась, да? Получилось?

Я покачала головой:

— Нет, не вышло. Очнулась в лечебнице для нищих, ничего не помню.

Кларисс начала поглядывать на толпу женщин, стоявших на входе в здание.

— Послушай, Мари, мне пора, — сказала она, озираясь, как будто боялась, что кто-то увидит её стоящей рядом со мной.

Но я не могла отпустить её просто так: возможно, она знала, где мне искать дочь.

— Постой, Кларисс, может, я говорила, где оставила свою дочь?

Но Кларисс уже отходила от меня, на ходу качая головой.

— Ты никому не говорила про дочь.

Вдруг из-за спины раздался неприятный мужской голос — неприятный потому, что говоривший странно тянул согласные, произнося их сильно в нос.

— Так-так, и кто же это у нас здесь? Неужели шлюха Мари Фантен? Я что, тебе в прошлый раз плохо объяснил?

Я обернулась и увидела того самого плешивого мужика из моего сна, перед которым Мари падала на колени.

Одет он был не в пример толпившимся у входа на фабрику работягам. Добротный, чистый камзол чёрного цвета, брюки серые, ботинки из хорошей кожи. Под камзолом была желтовато-белая рубаха и завершал образ шейный платок тоже серого цвета, как и брюки.

— Чего уставилась? Оглохла, что ли?

Поняла, что вот этот плешивый и есть управляющий фабрикой, и он вполне может знать, где находится дочь Мари: откуда-то же он узнал о тщательно скрываемом секрете. Но нормально спросить мне помешала злость, ведь из-за этого чмо Мари пришлось пойти на смертельный ритуал. И вместо того чтобы поклониться и ответить, я спросила:

— Господин, а откуда вы узнали, что у меня есть дочь?

Управляющий даже замолчал, так его возмутило моё нахальство, но он всё же решил вернуться к своему противному тону.

— Если ты пришла обратно проситься, то это бесполезно. Ты же видела договор — на работу берём только бездетных.

Проговорив это, плешивый развернулся и пошёл к входу на фабрику, где прикрикнул на женщин, которые расступились перед ним, и вскоре он исчез за дверями.

Как только управляющий вошёл внутрь фабрики, я почувствовала, что кто-то тронул меня за локоть. Это была очень пожилая женщина, у неё было мало зубов и от неё плохо пахло.

Женщина, я бы даже сказала старуха, откашлялась, смачно сплюнула и хриплым голосом сказала:

— Мари, помнишь ли ты старую Лю?

— Нет, я не помню никого, — сказала я, стараясь не морщиться от запаха немытого тела, исходящего от женщины.

— Я слышала, что ты спрашивала Кларисс и господина Гризмо о дочери. — Старуха снова закашлялась, снова сплюнула.

Меня начало подташнивать — настолько она была противной.

Я промолчала, почему-то мне казалось, что старуха ничего не знает, просто решила поживиться за мой счёт.