Научи меня оставаться

Глава 13. Запретный интерес

Через неделю, когда ноябрьские сумерки опустились на город уже к четырём часам дня, Катя сама пришла к Лере домой. Без предупреждения — вещь, которая для Лериного расписания была сродни стихийному бедствию. Но вид подруги, стоявшей на пороге с размазанной от сырости тушью и непривычно поджатыми плечами, заставил Леру забыть о правилах.

Тамара Владимировна деликатно ушла в свою комнату, оставив девочек на кухне с большим чайником.

Катя долго молчала, обхватив горячую чашку ладонями. На ней не было её привычного пушистого кардигана — только старое, растянутое худи, в котором она казалась совсем маленькой.

— Лер, я, кажется, с ума схожу, — наконец глухо произнесла она, не поднимая глаз. — Мне нужно тебе кое в чём признаться. Только пообещай, что не осудишь.

— Кать, да что ты. Что случилось? — Лера придвинулась ближе, чувствуя, как внутри привычно заворочалась тревога.

Катя сделала судорожный глоток чая, словно набираясь смелости.

— Это из-за Савельева. Из-за Артёма.

Металлическая ложечка в руке Леры тихо звякнула о край блюдца. Что-то, что последние дни лежало в ней тихо и плоско, вдруг сдвинулось с места.

— Я не знаю, как это вышло, Лер, — Катя подняла на неё глаза, и в них не было ни капли прежнего кокетства — только растерянность и какой-то детский, наивный испуг. — Он не выходит у меня из головы. Вообще. Помнишь, как он тогда в коридоре на меня рявкнул? Про то, что мир вокруг меня не вращается? Меня ведь парни всегда только на руках носили, заглядывали в рот, стелились ковриком. А он... он смотрит на меня как на пустое место. Или как на назойливую муху. И меня это так цепляет, Лер! До дрожи.

Катя вдруг поднялась, прошлась по кухне — кольца звякнули о чашку, которую она зачем-то взяла с собой, — и снова села. Не напротив, а рядом, почти вплотную.

— Я пыталась с ним заговорить вчера у расписания. Пошутила как-то глупо, предложила кофе попить. А он просто прошёл мимо, даже взгляд не задержал, понимаешь? Будто меня вообще не существует. Я после этого пришла домой и полночи проревела. Родителям сказала, что голова болит, они там вокруг меня с таблетками бегали, а мне тошно... Мне так хочется, чтобы он хотя бы просто посмотрел на меня — по-настоящему. Пусть наорёт, пусть разозлится, но только не это его ледяное равнодушие.

Лера сидела неподвижно. Внутри неё, за фасадом безупречного, понимающего спокойствия, происходило что-то страшное. Ей казалось, что Катя сейчас своими тонкими, ухоженными пальцами залезла прямо в её закрытый чулан и перебирает там её собственные, самые ценные и болезненные воспоминания: пожарную лестницу, горячую руку со сбитыми костяшками, ледяной бетон.

Но Катя ничего этого не знала. Она видела перед собой прежнюю Леру — надежную, добрую подругу, которая всегда поможет и поймет.

— Лерка, ну ты же умная, ты людей видишь, — Катя умоляюще схватила Леру за руку. Её ладонь была липкой и дрожащей. — Что мне делать, а? Как к нему подойти? Может, мне как-то измениться надо? Одеваться по-другому? Или, наоборот, поймать его где-нибудь после пар, когда он один? Посоветуй что-нибудь, пожалуйста. Я без него жить не могу, меня прямо выворачивает всю...

Лера посмотрела на их соединенные руки. Ладонь Кати была горячей, импульсивной. Ладонь Леры — привычно холодной.

Ей нужно было ответить. Нужно было разжать губы и произнести слова, которые от неё ждали. Маска идеальной подруги, которую она носила всю жизнь, требовала мягко улыбнуться, успокоить и дать хороший, дельный совет. Но впервые в жизни Лера почувствовала, как эта маска душит её, не позволяя сделать даже самый короткий вдох.

Глава 14. Чужие окна

Ноябрь окончательно лишил город красок, оставив только грязно-серый асфальт и низкое, тяжелое небо. После субботнего взрыва в вестибюле Лера больше не оборачивалась на стук двери. Она заставила себя смотреть только прямо — на доску, в конспекты, на аккуратный почерк профессора Ковалева.

Поведение Савельева в последние две недели казалось странным — на лекциях он не появлялся, его пустая парта на четвертом ряду успела стать привычной, но Лера несколько раз мельком видела его огромную фигуру в дальнем конце коридора у деканата. Он ходил с какими-то бумагами, хмурый, ни на кого не глядя.

Вчера староста Маша, вернувшись с кафедры, громко объявила на всю аудиторию:

— Наш Савельев, оказывается, пытался перевестись от нас. На заочный или вообще на другой факультет. Только кто его переведет с такими хвостами? Теперь либо пусть сессию сдает, либо отчисление.

Лера слушала это, низко наклонившись над тетрадью по фольклору. Пальцы, сжимавшие синий маркер, едва заметно дрожали.

В четверг после пар Лера задержалась в библиотечном корпусе, автобус в четырнадцать десять уже ушел, нарушив её безупречный график, и ей пришлось пешком возвращаться к остановке через старый сквер. Сырой ветер швырял в лицо ледяную крошку.

Она увидела его случайно.

У забора швейной фабрики, прямо под вывеской круглосуточного копировального центра, стоял старый, побитый микроавтобус с открытой задней дверью. Около него топтались двое мужчин в грязных спецовках, лениво перетаскивая внутрь увязанные бечевкой стопки книг и какие-то старые коробки, а рядом, оперевшись плечом о мокрую кирпичную стену, стоял Савельев.

На нем была всё та же тяжелая куртка, но на правом рукаве пониже локтя теперь красовался рваный, безобразный клок, из которого торчал серый синтепон. Лицо Артема казалось серым от недосыпа, у его ног, прямо в грязной луже на асфальте, стоял огромный, туго набитый спортивный баул с оторванной наполовину лямкой, из приоткрытой молнии торчал угол старого шерстяного одеяла и серое голенище какого-то ботинка.

— Слышь, парень, — крикнул из машины один из грузчиков, вытирая нос рукавом. — Забирай свой хлам, нам ехать надо. С хозяйкой твоей мы рассчитались, ключи она забрала.

Артем не двинулся с места. Он даже не повернул головы, только челюсть привычно сжалась.

— Оставь там, — глухо бросил он.

— Куда «там»? На землю, что ли? Дождь же хлынет сейчас, пропадут вещи-то.

— Мне плевать. Оставь.

Лера замерла, боясь сделать даже вдох. Она сделала один шаг из-за куста, её ладонь уже потянулась к ремню сумки, чтобы достать телефон.

И тут в памяти с ледяной четкостью вспыхнул его крик в вестибюле: «Пожалеть меня решила? Нашлась спасительница из благополучного квартала! Мне не нужны твои подачки, поняла?»

Лера остановилась. Шагнула обратно в тень.

Под её подошвой хрустнула тонкая ледяная корка на луже — этот звук показался ей оглушительным, но Артем не обернулся. Он медленно наклонился, подхватил баул за уцелевшую ручку и, волоча его по мокрому асфальту, пошел в сторону трамвайного кольца. Его огромная фигура медленно растворялась в наползающем тумане.

Лера стояла неподвижно, прижав холодные ладони к груди. Сердце колотилось так сильно, что было больно дышать.

Автобус пришел в семнадцать пятнадцать, Лера села у окна, прислонившись лбом к ледяному стеклу. Мимо проплывали чужие, совершенно незнакомые окна, в которых один за другим загорались теплые вечерние огни. Лера смотрела на них и молчала.

Глава 15. Лёгкая

Катя Васильева не любила тишину — тишина заставляла её думать, а думать в ноябре было вредно для цвета лица. Поэтому в пятницу вечером она оказалась в «Пятом углу», полуподвальной чебуречной у трамвайного кольца, где пахло пережаренным маслом и дешевым табаком. Это место обходили стороной приличные девочки вроде Леры Воронцовой, но Кате здесь нравилось: тут всегда было шумно, горел ядовитый неоновый свет и никто никого ни о чем не спрашивал.

Она сидела на высоком шатком табурете у глухого окна, лениво прокручивая ленту в телефоне. На Кате был пушистый, вызывающе-белый свитер, который в этом заплеванном интерьере смотрелся как застрявшее облако.

Савельев вошел около девяти.

Катя не видела, как он открыл дверь, но сразу почувствовала, как по ногам потянуло ледяным сквозняком. Артем был без шапки, волосы намокли от измороси. Он не смотрел по сторонам, просто дошел до стойки, швырнул на липкий пластик несколько смятых купюр и глухо бросил бармену:

— Кофе. Черный. И два чебурека.

Катя замерла, спрятав подбородок в высокий воротник свитера. Её сердце, до этого дремавшее под мерный стук трамваев, вдруг сделало кувырок. Она вспомнила свои ночные слезы, свой испуг перед его ледяным взглядом у расписания, но вместо того, чтобы сбежать, Катя привычно, на автомате, натянула на лицо самую беззаботную из своих улыбок.

Она соскользнула с табурета и, звеня браслетами, подошла к стойке.

— О, Савельев! Какими судьбами в наших трущобах? — её голос прозвучал звонко, разбивая угрюмый гул заведения. — Не знала, что ты ценитель местной высокой кухни.

Артем медленно повернул голову. Его глаза были красными от лопнувших сосудов, а челюсть сжалась так, что на щеках проступили желваки. Катя приготовилась к тому, что он сейчас наорет на нее, развернется или просто пройдет сквозь нее, как мимо стены.

Но Артем только тяжело, хрипло выдохнул и перевел взгляд на шипящий кофейный автомат.

— Васильева, — выговорил он, словно ему было трудно шевелить губами. — Отвали, а. Не до тебя.

— Ну уж нет, — Катя бесцеремонно забрала с подноса его картонный стаканчик с кофе и зашагала к своему угловому столику. — Одногруппников надо поддерживать в минуты гастрономического кризиса. Иди сюда, тут стул свободный.

Артем постоял секунду, глядя на её белую спину, а потом, тяжело стуча ботинками, пошел следом. Он сел напротив нее, с грохотом опустив на стол тарелку. Места ему было мало: его длинные ноги уперлись в Катины колени, но он даже не двинулся, чтобы это исправить. Он просто начал есть — быстро, механически, словно не чувствуя вкуса, глядя в одну точку на стене за Катиным плечом.

Катя не стала спрашивать про его долги, про деканат или про то, почему от него пахнет сырым подвалом. Она просто подперла щеку ладонью и принялась болтать.

— А у нас на потоке, представляешь, Ковалев сегодня три автографа поставил прямо на зачетках. Девчонки из первой группы его караулили у туалета... А еще Димка из политеха купил себе подержанную «девятку», она заглохла прямо посреди перекрестка на Ленина, мы её всей толпой толкали...

Она говорила без умолку, пересказывая глупые сплетни, шутя над преподавателями и смеясь собственным шуткам. Её голос журчал, как мелкий ручей, заполняя всё пространство между ними. Артем молчал. Он съел чебуреки, обхватил пальцами горячий картонный стакан и закрыл глаза.

И вдруг Катя заметила, как его плечи, до этого поднятые и каменные от напряжения, медленно опустились. На его лице не появилось улыбки, он не стал вежливым, но тяжелая, удушающая ярость, которая обычно исходила от него, начала утихать. Он просто сидел в этом шуме, слушал её ванильную болтовню и впервые за долгое время не оглядывался на входную дверь. Ему не нужно было защищаться, потому что Васильева не пыталась заглянуть ему в душу. Она вообще не лезла внутрь — она просто создавала вокруг него безопасную стену из слов.

— ...в общем, если он еще раз мне напишет, я ему скажу, что уезжаю в Антарктиду спасать пингвинов, — закончила Катя и сделала глоток своего остывшего чая.

Артем открыл глаза. Он посмотрел на нее — прямо, без своей обычной колючей настороженности.

— Ну ты и трещотка, Васильева, — негромко сказал он. В его голосе впервые прозвучало что-то похожее на усталое удивление.

— Какая есть, — Катя весело закинула ногу на ногу. — Зато со мной не скучно. Завтра здесь же в восемь? Я принесу тебе конспект по языкознанию, Машка просила передать.

Артем промолчал. Он поднялся, натянул капюшон по самые брови и пошел к выходу, но у самой двери на секунду задержался и коротко, едва заметно кивнул.

В понедельник утром Лера стояла у окна на втором этаже университета, прижимая к груди тяжелую папку с рефератом. Занятия еще не начались, и коридор был полон сонных, переговаривающихся студентов.

Катя влетела в корпус как обычно — смеясь и что-то доказывая старосте Маше, но Лера смотрела не на нее.

Чуть позади, у самой лестницы, остановился Савельев. Он по-прежнему был в своей куртке, но теперь вместо дыры там была аккуратная, хоть и кривая строчка черных ниток. Катя обернулась к нему, что-то быстро сказала и протянула синюю тетрадь. Артем взял её, кивнул и, развернувшись, пошел к расписанию — на его лице не было злости.

Лера смотрела на них через толпу, чувствуя, как внутри, в самой глубине той гнетущей пустоты, медленно проворачивается ледяной нож. Она не сделала ни шагу вперед, просто крепче сжала папку.

Глава 16. Правило молчания

Катя прибежала во вторник вечером. На ней снова был её пушистый белый свитер, от которого теперь едва уловимо пахло не только ванильными духами, но и горьким табачным дымом чебуречной. Она влетела в комнату Леры, сбросила на ходу мокрые ботинки и с размаху упала на идеально заправленную кровать, сминая безупречные складки покрывала.

— Лерка, ты не представляешь! Не представляешь! — Катя зажмурилась и уткнулась лицом в Лерину диванную подушку, а затем резко перевернулась на спину. Её глаза лихорадочно блестели. — Это просто космос какой-то. Мы вчера снова сидели в той жуткой забегаловке у кольца. Я принесла ему Машкин конспект, думала, швырнет в меня. А он взял. И мы сидели там два часа. Два часа, Лер!

Лера сидела за письменным столом. Перед ней лежал раскрытый учебник по старославянскому языку, а в руке был зажат тонкий карандаш. При звуках Катиного голоса грифель тихо, с едва слышным сухим хрустом переломился, оставив на белой странице жирную черную черту.

Лера не обернулась. Она бережно отложила карандаш в сторону, аккуратно совместив его край с линией линейки.

— Он почти ничего не говорит, понимаешь? — продолжала Катя, не замечая тишины. Её кольца звенели, когда она всплескивала руками, подбирая слова. — Я трещу обо всем подряд, а он просто сидит и слушает. Иногда так странно смотрит на меня, будто я из зоопарка сбежала. Но он не уходит! И знаешь... он вчера проводил меня до трамвая. Шел рядом, огромный такой, руки в карманах. Я ему говорю: «Савельев, у тебя куртка порвана, давай зашью, позорище какое». Он буркнул что-то сердитое, а сегодня утром пришел — и ведь зашил! Сам! Ну, криво, конечно, как курица лапой, но зашил!

Катя скатилась с кровати и подбежала к Лере, умоляюще заглядывая ей в лицо.

— Лерка, ну скажи, это же значит что-то? Ну не стал бы он просто так сидеть со мной и слушать мою глупость? Мне кажется, я ему нравлюсь. Ну хоть капельку. Он со всеми как волк, а со мной... со мной он тихий. Что ты молчишь? Скажи мне, как эксперт по человеческим душам, у меня есть шанс?

Ей нужно было ответить. Маска идеальной подруги, которую Лера носила всю жизнь, требовала привычного алгоритма: мягко улыбнуться, погладить Катю по плечу, сказать какую-нибудь поддерживающую, теплую глупость. Въевшееся в кровь правило вежливости кричало, что нужно смолчать о пожарной лестнице, о ледяном бетоне, о чашке теплого чая и о том, как у нее самой внутри всё выгорает от каждого Катиного слова.

В комнате пахло лавандовым освежителем и старыми книгами. Из кухни доносился мерный, успокаивающий стук серебряной ложечки — бабушка пила свой вечерний чай. Весь Лерин мир, выстроенный по часам и линейкам, требовал тишины.

Лера медленно повернула голову к Кате. На губах сама собой проступила легкая, привычная полуулыбка, за которой не было видно ничего, кроме вежливой пустоты.

— Конечно, Кать, — голос Леры прозвучал ровно, без единой лишней вибрации. — Ты очень яркая. С тобой любому человеку тепло и легко. Наверное... наверное, ему сейчас нужен именно такой свет.

Катя восторженно взвизгнула и крепко, до хруста в ребрах, обняла Леру.

— Лерка, ты золото! Лучшая подруга на свете! Что бы я без тебя делала!

Катя еще долго что-то щебетала, а Лера сидела неподвижно, позволяя себя обнимать. Внутри неё, под этой безупречной, понимающей улыбкой, медленно закрывалась какая-то важная, последняя дверь. Каждая буква этой послушной, правильной лжи ложилась на дно её собственной души тяжелым, холодным камнем. Она выбрала привычную безопасность молчания — и прямо сейчас платила за нее самую высокую — невозвратную цену.

Глава 17. Раф без лаванды

Декабрь начался с настоящего снега — не той серой каши, что тает, едва коснувшись асфальта, а плотного, скрипучего, который за одну ночь укутал город и приглушил все звуки. «Букинист» в такие дни промерзал насквозь: старое подвальное окно у потолка запотевало изнутри, и Лера каждые полчаса протирала его сухой тряпкой, чтобы видеть хотя бы полоску серого неба.

Она сидела за кассой уже третий час, механически перебирая накладные, когда колокольчик над дверью звякнул. Не так резко, как в тот ливень — тихо, почти виновато.

Артем стоял на пороге, отряхивая снег с плеч. В руке он держал два картонных стаканчика, зажатых между пальцами так, будто боялся их уронить.

— Не помешаю? — спросил он, и это было настолько на него непохоже — спрашивать разрешения, — что Лера на секунду забыла, что нужно ответить.

— Заходи, — сказала она наконец, откладывая накладные в сторону.

Артем прошел между стеллажами тем же тихим, аккуратным шагом, каким ходил в сентябре, и остановился у кассы. Поставил один стаканчик перед ней.

— Раф, — буркнул он, не глядя ей в глаза. — Без лаванды. Я спросил.

Лера смотрела на стаканчик так долго, что Артем неловко переступил с ноги на ногу.

— Холодно, остынет, — буркнул он, злясь, кажется, не на нее, а на себя — за то, что вообще притащил этот кофе.

Она взяла кофе обеими руками, чувствуя тепло сквозь картон.

— Спасибо, — тихо сказала Лера. Повисла пауза, и она, не выдержав ее, тут же добавила: — Тебя Катя отпустила? Вы вроде сегодня встречались.

Что-то мелькнуло в его лице — быстро, как тень от птицы за окном.

— Позже встречаемся, — он пожал плечом и сел на тот же низкий кожаный пуфик, что и в сентябре, вытянув ноги в проход между стеллажами. — Я мимо шел.

— Мимо чего? — не удержалась Лера. «Букинист» стоял в стороне от всех маршрутов, которые вели в общежития или к трамвайному кольцу, и оба это знали.

Артем не ответил сразу. Он крутил свой стаканчик в руках, разглядывая пенку.

— Мимо, — повторил он глухо. — Какая разница.

Лера не стала настаивать. Она давно научилась не входить в комнату, дверь которой человек держит закрытой на щеколду, — даже если очень хочется постучать. Вместо этого она сделала глоток кофе и почувствовала, что он действительно без лаванды, ровно такой, каким она его любила, и от этого простого совпадения внутри стало необъяснимо тесно, будто кто-то придвинул стены ближе друг к другу.

— Ты как вообще, — спросила она, меняя тему, — с жильем-то?

Артем усмехнулся, но в этот раз без злости, скорее устало.

— Нашел, — сказал он. — Егорыч, с моей ночной смены, пустил в подсобку при складе. Там раскладушка есть и обогреватель, который бьет током через раз. Не дворец, но сухо.

— Ты работаешь по ночам? — Лера нахмурилась. — Когда ты вообще спишь?

— Между парами, — он пожал плечом, как о самом обычном деле. — Или никогда. Один хрен, все равно от бессонницы толку больше, чем от снов.

Он сказал это легко, но Лера вспомнила его руки на подоконнике в туалете в сентябре, вспомнила, как дрожали его плечи на пожарной лестнице, и поняла: за этой легкостью прячется то, о чем он никогда не заговорит сам.

— Это ведь тяжело, — сказала она, не отводя взгляда. — Совсем без своего угла.

— Люди живут и хуже, — отрезал Артем, и в его голосе снова появилась привычная жесткость — верный знак, что разговор подполз слишком близко к тому месту, где обычно начинается жалость. — Не начинай.

— Я не начинаю, — Лера сжала стаканчик крепче. — Я просто сказала, что это тяжело. Это не то же самое, что жалость.

Он посмотрел на нее — впервые за весь разговор дольше двух секунд, — и что-то в его лице дрогнуло: он и сам, кажется, не понимал, где проходит эта граница.

— Извини, — глухо сказал он. Не за это конкретное слово. Скорее — авансом, за что-то большее, что так и не было произнесено вслух с того дня в вестибюле. Термос, брошенные в лицо слова про «благотворительность» и «правильную девочку» так и висели между ними невысказанным долгом, и оба знали, что этот раф без лаванды был первым взносом.

Лера могла сказать: «Я приняла извинение». Могла спросить прямо: «А что у вас с Катей?» Могла, наконец, сказать правду — что ей больно смотреть, как Катя с восторгом пересказывает их вечера в чебуречной, что она соврала подруге в лицо неделю назад и с тех пор не может смотреть в зеркало без стыда.

Она не сделала ничего из этого. Вместо этого она аккуратно поставила стаканчик на край стойки и сказала:

— Ничего. Бывает.

Артем странно посмотрел на нее — так, будто ждал другого ответа и сам не мог понять, разочарован он этим или, наоборот, испытывает облегчение от того, что разговор не пошел дальше.

Он допил кофе за две минуты, поднялся, отряхнул джинсы.

— Ладно, — сказал он, засовывая пустой стаканчик в карман куртки вместо мусорного ведра, по привычке не глядя по сторонам. — Мне туда.

Уже у самой двери он остановился, положив ладонь на дверную ручку. Не обернулся.

— Спасибо, что не выгнала, — сказал он тихо, почти теми же словами, что и в сентябре, у этой же самой двери. Лера узнала фразу сразу, но ничего не сказала в ответ.

Колокольчик звякнул, дверь закрылась, впустив в подвал облако морозного воздуха.

Лера долго сидела неподвижно, глядя на опустевший пуфик в углу. В руках у нее остывал раф без лаванды — принесенный тем, кто месяц назад кричал ей в лицо, что ему не нужны ее подачки, и кто, оказывается, запомнил, какой она пьет кофе.

Впервые за две недели ей хотелось не сжаться, не спрятаться под свитер, а сказать кому-то правду. Хотя бы себе.

«Я соврала Кате, — подумала она, глядя на морозные разводы на стекле. — Мне не все равно. Мне давно не все равно».