Чистый батат

# Чистый батат

## Хроники Проекта «Тихий свет»

### Часть первая. Изъятие

Доктор Аннели Сааринен помнила запах того утра — влажный сосновый воздух финского побережья, кофе в термосе, который она так и не допила. Помнила, как держала на руках сына — три месяца от роду, тёплый, пахнущий молоком, абсолютно доверчивый.

Процедура длилась четыре минуты.

Они называли её по-разному в разных странах. В протоколах ВОЗ фигурировало сухое «нейрохимическая модуляция конкурентного импульса». Журналисты писали «операция тишины». Сама Аннели, разработавшая треть базового алгоритма, в личных записях называла это просто — *изъятие*.

Не агрессии. Это важно.

Агрессия — слово неточное, годящееся для заголовков. Изымалось другое: острое, колющее ощущение, что твоё существование обретает смысл только через сравнение с чужим. Что чужой успех — это твоя потеря. Что мир — уравнение с нулевой суммой.

Ген конкуренции — тоже неточное слово. Скорее — *паттерн*. Нейронная привычка, записанная в структуру лимбической системы за сотни тысяч лет выживания в условиях дефицита. Дефицита давно не было. Привычка осталась.

Её сына звали Матиас.

Он стал первым добровольцем нового поколения.

Проект получил финансирование неожиданно легко — слишком легко, как потом скажут критики. Восемнадцать государств подписали соглашение о резервации в течение одного года. Латвия согласилась первой.

Это никого не удивило. Страна теряла население десятилетиями — целые волости Курземе и Латгалии пустели так тихо, что никто не замечал, пока не приезжал и не видел заросшие поля, заколоченные хутора, школы без детей. Пятьдесят тысяч человек, готовых приехать, обустроиться и работать — это было не экспериментом с точки зрения Риги. Это было спасением.

Территория охватывала часть Курземе с выходом к Балтийскому побережью и примыкающий угол Латгалии с её озёрным краем. Леса, холмы, янтарные пляжи на западе, тихие озёра на востоке. Брошенные хутора, которые предстояло поднять. Земля, которая помнила людей и ждала их обратно.

Пятьдесят тысяч человек.

Аннели понимала, почему элиты согласились так быстро. Им нужен был контейнер. Место, куда можно поместить идею и наблюдать за ней через стекло. Изолированный эксперимент. Управляемая утопия. Латвийское законодательство, европейский контроль, прозрачность — всё это делало проект удобным. Ограниченным. Безопасным.

Они не понимали — или не хотели понимать — что идеи не живут в контейнерах.

### Часть вторая. Хутора

#### I. Как устроен был их мир

Первые годы ушли на восстановление.

Это был труд не героический — обыкновенный, ежедневный. Чинили крыши старых хуторов, расчищали заросшие поля, прокладывали дороги между деревнями. Латгальские озёра давали рыбу, курземская земля — рожь и картофель, балтийское побережье — янтарь и ветер. Жили скромно, но без нужды. Завозили то, что не могли вырастить сами — и постепенно завозили всё меньше.

Первые годы дались не всем одинаково.

Карлос приехал из Барселоны. Сорок два года, небольшой строительный бизнес, который он поднял с нуля за пятнадцать лет — каждый день сравнивая себя с конкурентами, каждый месяц считая, кто впереди, кто сзади. Это было его топливом. Он это знал и не стыдился.

Процедуру он прошёл в последний день перед отъездом. Ничего не почувствовал — небольшое головокружение, как после резкого вставания. Сел в поезд до Риги. Смотрел в окно.

На третий день в резервации он проснулся в пять утра — как всегда — и лежал, глядя в потолок. Обычно в это время голова уже работала: что сделать, кого обогнать, что успеть раньше других. Сейчас — тишина. Не успокоение. Именно тишина, как в комнате, где только что выключили шумевший годами холодильник. Холодильника нет. Но тишина непривычная, почти тревожная.

Он встал. Оделся. Вышел на улицу.

Сосед Эйнар уже топил печь в пекарне — огонёк в окне, запах дыма. Карлос зашёл. Они разговаривали до рассвета — не о делах, просто так. Карлос не помнил, когда последний раз разговаривал просто так.

Прошло около года, прежде чем он понял, чего хочет лично он — не в сравнении с кем-то, а сам по себе. Оказалось — строить. Не бизнес. Просто — строить руками. Он стал одним из лучших плотников резервации. Не потому что лучший. Просто потому что наконец делал то, что нравилось.

Аннели записала в дневнике в тот год:

*«Карлос сегодня показал мне стол, который сделал. Дубовый, тяжёлый, с резьбой по краям. Я спросила, сколько времени ушло. Он сказал — не считал. Я поняла, что это и есть ответ».*

Иначе переживала первый год Марта.

Они приехали вместе с мужем Томасом — оба биологи, познакомились в аспирантуре, двадцать лет вместе. Их отношения всегда строились на негласном соревновании — кто первый опубликует, кто получит грант, чья гипотеза окажется точнее. Они оба знали об этом и считали это здоровым. Держало в тонусе. Держало вместе.

После процедуры соревнование исчезло.

Первые недели они были вежливы друг с другом — непривычно вежливы, как малознакомые люди в одном купе. Разговоры стали короче. Паузы — длиннее. Однажды вечером Марта поняла, что не знает, о чём говорить с мужем, если не о работе и не о том, кто прав.

Она пришла к Аннели. Сидела долго, молчала. Потом сказала:

— Я не знаю, кто мы друг для друга теперь.

Аннели не ответила сразу. Потом спросила:

— А до процедуры — знала?

Марта думала об этом несколько дней.

Потом они с Томасом начали ходить вечером на озеро — просто так, без разговоров. Смотрели на воду. Иногда говорили — о том, что видят, не о том, кто умнее. Это было странно и непривычно, и иногда неловко. Но через несколько месяцев Марта написала сестре письмо, в котором было одно предложение, которое Аннели потом попросила разрешения записать:

*«Я наконец познакомилась с Томасом».*

Посторонние, приезжавшие в резервацию впервые, как правило замолкали уже на въезде.

Не потому что там было что-то грандиозное. Никаких белых башен, никаких садов с фонтанами. Те же деревянные хутора с резными ставнями, те же огороды, те же велосипеды у порогов. Но было в этом пространстве что-то неуловимо иное — как тишина в комнате, где только что перестали спорить, только эта тишина длилась уже много лет и успела стать архитектурой.

Первое, что замечали гости — никто никуда не торопился.

Не в смысле медлительности. Люди работали, двигались, разговаривали. Но в их движениях не было этого характерного внешнего напряжения — ощущения, что ты опаздываешь, что кто-то уже впереди, что нужно успеть раньше. Велосипедист пропускал пешехода не потому что так написано в правилах, а потому что смотрел на него и видел — *человек идёт*.

Хозяйство резервации строилось просто: каждый делал то, что умел, и столько, сколько мог без ущерба для себя. Никаких норм выработки. Никаких премий за скорость. Пекарь Эйнар вставал в четыре утра не потому что конкурент откроется раньше, а потому что тесту нужно время, и он это уважал. Хлеб у него получался такой, что люди приходили не за хлебом — за разговором с Эйнаром. Он знал всех по именам. Знал, кто любит покислее, кто без тмина, у кого в этом месяце были трудности и кому стоит положить лишнюю булку просто так, не объясняя.

— Как ты помнишь всё это? — спросила его однажды Аннели.

— Как можно не помнить? — искренне удивился он.

Медицинский центр располагался в бывшем районном доме культуры в центре территории — большое кирпичное здание, которое отремонтировали одним из первых. Врачей не хватало — как везде, — но здесь это ощущалось иначе. Пациент не чувствовал, что отнимает чужое время. Врач не чувствовал, что пациент — задача в очереди из сорока таких же задач. Они садились друг напротив друга и разговаривали. По-настоящему. Терапевт Сигрид говорила, что половина жалоб разрешается в первые двадцать минут разговора — не потому что она такой хороший диагност, а потому что человек, которого слышат, начинает сам понимать, что с ним происходит.

Записи к специалистам существовали, но никто не ждал месяцами. Если у окулиста было занято, он сам перезванивал и говорил: «Я могу принять вас во вторник вечером, мне не трудно задержаться». Не потому что так положено. Просто — потому что человеку нужна помощь, а он умеет помочь.

Магазины работали странно по меркам внешнего мира: без ценников на треть товаров, которые распределялись по потребности — продукты, лекарства, детская одежда. За остальное платили, но цены устанавливались коллективно раз в квартал на открытых встречах в том же доме культуры. Никто не пытался заработать больше соседа. Заработать достаточно — и этого было достаточно.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.