Улыбка на пол-лица

Предисловие

В своей повести я приглашаю читателя рассмотреть такие понятия, как свобода, смерть и любовь. Кто-то может спросить: «Почему именно это интересует автора?». Я отвечу: «Свобода, смерть и любовь – это то, что близко всем, что касается каждого». Повесть состоит из трех глав, которые дадут Вам, читатель, возможность задуматься. А возможно, помогут «проснуться». Эта повесть необходима тем, кто, забывшись, погрязнув в повседневной суете, считает, что жизнь вечна, что ею можно крутить как хочешь, выбрасывать в помойку прожитое время, тратить его на ненужные, ложные ценности. Убивать свою сущность, разрушать себя, либо разрешать это делать другим.

Часть 1. Свобода

Свобода поистине принадлежит лишь тем, кому хватает смелости ее защищать.

В моем понимании свобода – это возможность выбирать. Можешь мыслить, как хочешь, говорить, что хочешь, поступать, как хочешь – ты свободен…

Я расскажу вам о существовании человека на острове, за колючей проволокой, на острове, на котором практически нет жизни, за исключением пары сотен «животных» – хищников и травоядных выживающих в мертвых, тихих снегах. На острове, на котором бок о бок живут унижения, наказание и смерть…

Давайте рассмотрим понятие свободы через призму службы в армии. Почему в армии? Потому что там, как и в обычной, «гражданской» жизни, всегда найдется тот, кто будет стараться опустить тебя лицом в грязь, топить, наблюдать, как ты захлебываешься и, в конце концов, радоваться, когда ты, наконец, умрешь. Далеко не обязательно эти люди выше тебя по званию, это могут быть и люди, которые выше тебя по статусу.

Люди, стоящие выше в «пищевой цепочке», могут определять твою жизнь, могут совершать выбор за тебя. В таком случае человеку, попавшему в клетку обстоятельств, необходимо не изменять себе, оставаться собой – или же переродиться в нечто большее, чем он есть на данный момент.

Если этого не произойдет, твое нутро умрет, ты превратишься в «шавку», которая будет унижаться, выполнять все, что ей скажут, вплоть до питья воды из засранного туалета. Ты изменишься и, уже освободившись, если тебе, конечно, повезет, ты больше не сможешь поднять головы, не сможешь выражать свою волю, и так будет продолжаться всю жизнь. Поэтому за свободу надо яростно биться. Надо ценить ее и использовать на все сто процентов. Понятие свободы «кровоточит», как и во все времена, но именно сейчас оно стоит особенно остро.

«Вокруг кружатся легкие хлопья снега. Им, кажется, нет ни конца не края. Мы счастливы. Здоровая, стальная махина, с черными высокими трубами, аккуратно скользит по блестящей водной глади. Разрезает тихую, послушную синюю воду, прямо навстречу нам и нашим юным мечтам».

Армия… Время от времени на тему армии я общался со своим соседом, забытым героем афганской войны. Вот и в тот вечер, после учебы, я решил его навестить, зайти, поговорить за чашечкой кофе. Встретил он меня, как всегда, радушно. Общались мы, как обычно, на кухне.

Кухня эта была очень простой и уютной. Находясь в ней, я всегда чувствовал себя, как дома. Бледнопесочные обои, светло-коричневые шторы. Широкое окно с видом на новенький парк. Небольшой холодильник в углу, белая, но уже потемневшая от времени кухонная мебель. Напротив, у стены – прямоугольный стол, накрытый однотонной, аккуратной бежевой скатертью, на который расположилась стеклянная маленькая сахарница. По краям стола два алюминиевых стула с мягкой спинкой. Ничего лишнего, все удобно и просто.

Василий Васильевич – человек чести. Ему тогда было около шестидесяти лет. Одевался он, конечно, не в соответствии со старыми стереотипными афгано-чеченскими канонами, типа выцветшей поношенной флоры, а в обычный, серый, однотонный свитер и синие американские джинсы. Коротко подстриженные волосы и усы – почти белые. Среднего роста, широкоплечий, плотного телосложения. Мужественное, угловатое суровое лицо отражало его серьезный, твердый, непоколебимый характер. Казалось, все, что он говорит, есть факт, аксиома, которая не требует никаких доказательств. Была у него еще одна особенность. В те редчайшие случаи, когда он смеялся, его глаза оставались полными тоски. Во взгляде темных глаз можно было увидеть следы серьезных жизненных испытаний и утрат. Казалось, будто тоска будет всегда рядом с ним – останется его главной, преданной спутницей бессрочно, до конца жизни.

– Ты будешь стыдиться каждое двадцать третье февраля, понимаешь!? – хмуро глядя мне прямо в глаза, проговорил Василий Васильевич. – В то время, когда тот, кто просто служил срочную, будет гордо ходить по улицам и получать удовольствие от поздравлений и праздника.

– Согласен, – сказал я, немного опустив голову. – Это будет терзать меня всю жизнь.

– И не думай, что срочная служба – это тупая потеря времени, нет, – вежливо, но настойчиво произнес он. – Сейчас это «слепое» общество пытается навязать подобные мысли, навязать эту моду для комнатных сынков. Все талдычат – время можно потратить на что-то более полезное, на работу, например.

– Согласен. Все вокруг именно это и говорят. Но я считаю, что человек всегда успеет наработаться, так как большая часть нашего пребывания на земле уходит именно на работу, а вкусить сочный кусок жизни, конечно, немного грубой и горьковатой, будет очень полезно для становления самой личности человека, – сказал я.

– Смотри-ка, зеленый еще, а мозги-то шевелятся, – улыбнулся Василий Васильевич. – И не надо браться делать то, что тебе навязывают всякие «левые» люди. Возьмешься – и будешь до конца службы драить полы, стирать носки да чаи подносить. Нельзя свободу терять, ее ценить надо.

Василий Васильевич отошел покурить. Я на минуту задумался:

«Вообще мужская натура – такая сложная штука, – подумал я. – “Особые” экземпляры доходят до того, что ломают себе руки, ноги или все сразу, дабы отсрочить эту проклятую отправку в войска. Кто-то пытается всеми силами нарыть деньги на «отмазку», выпрашивает у родителей, окружающих, либо просто уходит в громадные долги для покупки заветного военного билета».

Я думал, как же поступить… Я, конечно, знал, что в армии будет сложно, но всегда думал о том, как же я буду жить с этим купленным билетом. Для меня это будет проявлением слабости, будет означать, что я принял позицию тряпки, мямли, доходяги и сопляка. Человека, сломя ноги убегающего от ответственности, проблем и сложностей. Такие персонажи не попадают в ряды успешных людей, а мне всегда хотелось быть среди них.

– Чего ты там сидишь, думаешь? Соображать быстро надо, – со строгой улыбкой «отрезал» поток мыслей Василий Васильевич.

Весь дом знал о подвиге Василия Васильевича – он спас экипаж вертолета, сбитого зенитным комплексом и рухнувшего на горную сопку.

Война в Афганистане… Вертолет, потеряв управление, стремительно падал. Из пробитого корпуса показались темные клубы дыма. Тревожно кружась, раздробив горный хребет, он рухнул. Пыль окутала разбитую машину. Выживший экипаж выбрался наружу и залег рядом с дымящейся махиной. Со всех сторон подбирались противники, летчики оказались в окружении. Кольцо сжималось. Василий Васильевич, будучи пилотом вертолета Ми-8, увидев, как смерть тянется к жизням товарищей-однополчан, резким маневром двинул свою машину вниз. Разрывая горло, кричал: «Прорвемся!». Вертолет садился, ослепляющий пыльный вихрь сбил внимательный обзор душманов. Безумие отчаянного советского летчика заставило их замереть на мгновение. Не потеряв ни минуты, Василий Васильевич бросился из кабины пилота в сторону окопавшегося экипажа. Навстречу – кучная стрельба свирепого недруга. Василий Васильевич ловким движением взвел затвор автомата и ровной огненной очередью ответил моджахедам. «В машину!» – рявкнул он в сторону сбитого вертолета. Как только экипаж погибшей машины поспешно загрузился, духи обрушили свинцовый град на поднимающуюся вертушку. Бронированный Ми-8 стерпел все горячие, стальные раны… На этот раз смерть осталась ни с чем.

В другие же дни взгляд Василия Васильевича тонул в крови молодых ребят – «черные тюльпаны» с цинковыми гробами стабильно отправлялись на упокоение в родные края.

Война в Афганистане, по выражению командующего сороковой армией Бориса Громова, была бы просто невозможна без вертолётной авиации. Всего через горнило Афганистана прошло около шестисот двадцати тысяч советских военнослужащих и двадцать одна тысяча гражданского персонала. Из них четырнадцать тысяч четыреста пятьдесят три человека погибли и четыреста семнадцать пропали без вести. Кто же сейчас, среди молодежи знает об этом? Кто знает о десятках тысяч загубленных жизней, о людях, которых теперь просто забыли?.. Никому нет дела до них. Даже в школах, на уроках истории не говорят об этом. Почему? Потому что не помнят? Не думают? Не ценят? Или просто не хотят вспоминать?.. Не знаю, надеюсь, это не так.

В течение пары часов поговорив о жизни, его и моей, я поблагодарил Василия Васильевича за кофе и попрощался.

Наконец, разобравшись в своих мыслях, я окончательно сделал свой выбор. На данный момент он казался очевидным и однозначным. Вопрос о желании проверить себя, пройти все тяготы тяжелой армейской жизни, был закрыт. Вопрос, благодаря которому железным, холодным отпечатком в моем запасе памяти отобразились очень яркие, наполненные жизнью моменты, которые никогда не сравнятся с повседневным существованием рядового человека.

За полгода до вручения диплома я основательно взялся за свою будущую военную службу. Первым делом я позвонил в военкомат, спросил, какие документы необходимо предоставить. Надо было собрать несколько справок и фотографий, пройти медосмотр. Далее мне сообщили, в какое время я должен подойти на медицинское обследование. Медкомиссия проходила в самом здании военкомата. На ней я наблюдал весьма занимательные действа, похожие на мышиную возню. Военкомат был полон грустных юношей с мамами, которые что-то обсуждали, тихонько перешептывались. Наверное, обговаривали сценарий, который помог бы им обойти армейский «глаз». Возможно, мне тоже надо было подготовить «сказочку» для врачей и военного комиссариата? Нет, конечно, нет. Я шел к этому выбору уверенно, с мыслью, что так правильно, что косить от армии – удел слабеньких маменькиных сынков, просто трусов. Начался медосмотр. «Грустные» парни один за другим, струйкой тянулись от одного кабинета к другому. Множество врачей проверяли все и в то же время совсем ничего. Но, кстати, именно там, к моему удивлению, я впервые узнал, что у меня не такое уж и идеальное зрение. Рассказали про астигматизм и какой-то небольшой минус.

Могильную тишину прервал какой-то бледный, худощавый парень, пройдя через всех нас, «комиссионных» ребят и мам, он без очереди зашел к терапевту, но потом моментально вышел, после чего выбежал врач в белоснежном халате, ругаясь матом, со словами – «Кто же его сюда пустил?!».

Оказалось, у парня был запущенный туберкулез открытой формы. Началось проветривание и промывка кабинета. После чего «грустная» очередь, как ни в чем не бывало, начала свое волочение снова.

В итоге, примерно часов через пять, я стоял с заполненной справкой, в которой была надпись «годен к военной службе с незначительными ограничениями». Это было из-за глаз, поврежденного носа и какой-то стадии сколиоза. Недолго думая, со справкой в руках, я отправился к главному комиссару, дабы посоветоваться, куда можно отправиться служить и в какие рода войск есть возможность попасть.

Кабинет комиссара я нашел довольно быстро. Очереди не было, только пожилые родители с сыном. Выглядели они как два офисных работника с многолетним стажем. Редкие, поседевшие волосы отца смиренно лежали на блестящей залысине. Маленькие очки с толстенными линзами то и дело сползали на кончик носа. Белая выглаженная рубашка была натянута добротным животом. Рядом сидела мать, полная женщина в симпатичном зеленом платье, и все время что-то кудахтала своему по виду изрядно уставшему мужу.

– Вадик! Да что ты опять гундишь! Устрой его к себе в институт! К Санычу подойди – и все! – громко говорила женщина. – А если не получится, деньги найдем!

– Хорошо, – спокойно, податливо кивал мужчина.

Судя по дальнейшим перешептываниям, они принесли какую-то справку, чтобы отмазать родное чадо.

Я засыпа́л под дверью военного комиссара в ожидании, когда же переступлю порог и попаду внутрь.

Наконец, подошла и моя очередь. Я зашел. Передо мной открылся большой светлый кабинет с отголосками советского периода. Светло-серые стены. Свежий, блестящий паркет. Коричневый модульный строгий шкаф на всю длину стены. Напротив, у окна, стоял широкий письменный стол из шлифованного, лакированного массива сосны. На столе лежало несколько книг, два телефона – черный и зеленый, довольно аутентичная серебристая статуэтка тигра, подставка с ручками и другими канцелярскими принадлежностями. По бокам, на стенах, ровными шеренгами, с одой стороны расположились портрет президента и герб города, с другой – несколько почетных грамот в деревянных, тонких рамах. За столом, на кожаном, немного потертом кресле, сидел старший офицер. Серьезный, седой, коротко стриженый капитан с выдающимся раздвоенным подбородком, одетый в серую рубашку с аккуратно завязанным черным галстуком. Множество золотых звезд на погонах в полной мере отражали его значимость и соответствие должности. Взгляд его серых глаз был настолько пронзителен, что смотрел он как будто бы сквозь меня. Я уселся перед ним. У нас завязался диалог.

– Молодой человек, какой вопрос вас интересует? – спросил капитан.

– Знаете, вот какой вопрос у меня… Можно ли попасть в часть рядом с домом? – спросил я, немного замявшись.

– Можно. Образование есть? – коротко спросил капитан.

– Да. Высшее, – с легкой гордостью ответил я.

– Рядом есть ВВС. С вышкой подойдете. Приходите двадцать седьмого июля, в семь утра, – четко, без раздумий, определил капитан.

– Хорошо, – ответил я. – Буду.

– С собой приносите все анализы, – добавил капитан.

– Может, что-то еще взять? – поинтересовался я.

– Нет, – отрезал капитан. – Мы всем вас обеспечим.

– Спасибо… До свиданья, – сказал я и вышел тихонько за дверь.

Туманное будущее, о котором я думал месяцами, начало постепенно прорисовываться. «Военновоздушные силы» – так интересно, значимо, серьезно. Дальняя авиация, фронтовая авиация, авиация ПВО, военно-транспортная авиация. Картинки – одна за другой, начали размашисто вырисовываться в моем сознании.

Вдруг я вспомнил, что в этот день должен быть выпускной вечер и вручение диплома. Не буду врать – немного раздосадовался. Потом плюнул:

– Да на кой он мне, этот вечер?! – проговорил я вслух. Тем более, что я уже договорился о встрече, пообещал, что приду ровно к семи утра двадцать седьмого июля.

Выйдя из здания военкомата и прогуливаясь по улице, я размышлял, как бы мне получить диплом раньше положенного времени. Как оказалось, это не так уж и трудно: мне надо было «защититься» и просто прийти в деканат забрать свою долгожданную корочку. На следующий день, после защиты дипломного проекта, я уже держал в руках бумажный плод своих упорных, мучительных трудов – то, во имя чего я работал сутками в течение пяти лет. Я получил даже целых два документа о высшем образовании, так как обучался двум специальностям параллельно. Забрал я дипломы самый первый с потока и горделиво всем их демонстрировал. Давал подержать и посмотреть, что в них такое написано. Наверное, я испортил однокурсникам впечатление при вручении диплома, так как они увидели, как он должен выглядеть, раньше положенного времени.

На следующий день я стал собираться в армию. Зубная щетка, мыло, бритвы и еще кое-какие вещи легли в спортивную крупную сумку.

Позже я встретился с Викой, моей девушкой. Она была моей мечтой. Неким образом, который сформировался в моих мыслях уже давно – с юных лет. Интеллектуальная, высокая, стройная брюнетка с длинными вьющимися волосами, от которых всегда пахло свежими цветочными духами. Тонкие брови, легкие черты лица, по которым угадывалась необузданная, чувственная натура. Не только ее… не знаю, как сказать, внешняя красота, но и глаза – они могли свести с ума: черные бездонные глаза с некой загадкой. Всматриваясь в них, я терялся, тонул в зыбкой, жаркой, таинственной тьме…

Мы познакомились через общих друзей. Первая встреча была непонятной, я стеснялся, при разговоре – заминался. Но через несколько совместных походов в клубы, наполненных ритмичной музыкой и пропитанных алкогольными парами, мы сошлись. Мы проводили много времени вместе, прониклись друг к другу чувствами… Да, это было красочное, страстное, неудержимое время. Меня словно не существовало. Я был полностью растворен в ней, находился в желанном плену. Время от времени я помогал ей с учебой – с курсачами, а под конец – и с дипломом. Ее диплом я сделал за две недели – не такая уж сложная у Вики была специальность. В таких сладких эмоциях, в беззаботности прошел почти год.

Но сегодня Вика была подавлена, ее глаза излучали грусть.

– Что с тобой, Викуша? – спросил я.

– Ничего… – недовольным голосом ответила моя девушка.

– Время пройдет быстро! – задорно махнул я рукой. – Ты не успеешь и глазом моргнуть – а я и вернулся уже! – сияя в улыбке, заглядывая в недовольные глаза Вики, сказал я.

Вика шла медленно, смотрела куда-то вниз и молчала.

– Ты только пиши, – сказал я. – Знаешь, хочу не смс-ки бездушные, хочу настоящие бумажные письма с запахом твоих духов. А еще можешь чмокнуть, чтобы губки видны были напомаженные, – держа Вику под руку, весело рассуждал я.

– Чего ты такой веселый-то? Дурак, – отрезала Вика, хмуро покосившись на меня.

– А что мне – плакать, что ли? – продолжал я смеяться.

Мы шли вдоль аллеи зеленого, густо заросшего деревьями, парка. Сквозь богатые пышными листьями ветви проглядывало улыбчивое доброе солнце. Ни облачка, ни намека на дуновение ветра или дождь. Идеальное время. Мы присели на узорчатую скамью прямо под густым ветвистым кленом. Я сорвал пару крупных листочков.

– Держи, «май свит лав», – протянул я листочки Вике. – Это тебе букет.

– Что ты все играешься? – продолжала негодовать Вика. – А ты знаешь, что ты вот уезжаешь, а мне на работу выходить?

– Да, обычно так после окончания учебы и бывает! – усмехнулся я. – Ты что, не знала? Что тут поделать?! Вроде фирму хорошую себе нашла, зарплата отличная, крутой коллектив будет! – эмоционально рассуждал я. – Все станет гораздо лучше, чем было! Перестанешь ходить в те дешевые клубы, которые мы с тобой на пару обошли! – продолжал я.

Она внезапно повернулась и посмотрела на меня своими глубокими черными глазами.

– Умеешь же ты мотивировать…Оптимизмом заражать… – с легкой улыбкой сказала Вика.

– Да?! Ах, вот почему ты со мной все шарахаешься! – расхохотался я в голос.

– Дурак ты, – рассмеялась, прикрывая ладонью белоснежную улыбку, Вика.

Я приобнял ее. Моя Вика…Обнял крепче. Мы сидели и общались, говорили обо всем на свете. Долго… Мечтали… Думали о неизведанном будущем, наивные, милые, юные…

Спустя день я устроил встречу в кафешке с одногруппниками. Решил отпраздновать окончание учебы и мой отъезд. Я счел нужным шикануть и взял бутылку Jack Daniel’s.

– Ну что, ребята, бахнем?

Широченный стол с кучей молодых ребят вокруг как-то необычно затих.

– Не-е. Завтра выпускной. Да еще на работу, – отозвался Дэн. – Тяжелый день намечается, чертежи надо править. Голова же болеть будет.

– Нет. Спасибо. Мне тоже на работу завтра. Так не хочется на работу…Да еще с утра, – отозвался Андрей.

Все бодренько подхватили слова Андрея, полностью с ним соглашаясь.

– А ты, Юль! – крикнул я в конец стола.

– Нет, спасибо. Я вообще такое не пью, да и желания нет. Завтра столько дел надо переделать, – ответила, улыбаясь, Юля.

– Может, по капельке вина, девчонки? – не унимался я.

– Не-е. Не. Не, – отозвалась вся женская часть группы.

Я рассматривал их, стараясь уловить их настроение. «Завтра утром меня ждут проблемы куда серьезнее, тяжелее, чем ваша работа и какие-то повседневные дела, – подумал я. – Зря я надеялся на поддержку университетской группы, в другие-то дни они бухали и веселились. Но почему-то именно сегодня им не хочется. Никогда мы не были по-настоящему чем-то дружным и целым».

Университетские товарищи стали так далеки в своей непохожести на меня… В итоге я один выпил почти целую бутылку. Остаток я оставил на столе. Голова кружилась, мысли смешивались. Я смотрел на ребят, и мне в голову пришло, что со всего потока отправился в армию я один, да еще по собственному желанию. Большинство парней откосили или были не годны к службе в армии.

По возвращении домой я стал «проживать» последние часы перед отправкой с родителями. Ценные часы, часы с разговорами про будущее за чашкой чая.

– Ты – мужик! Мой сын! – бодро ударив себя в грудь, воскликнул отец. – Все будет отлично!

– Старайся нам звонить… Ох, и зачем мы тебя вообще отпускаем… – пригорюнилась мама.

– Все будет нормально… – уверенно сказал я.

«Да, ближе родителей никого нет, и никогда не будет. Только они будут всегда переживать за тебя, отдавать себя, жертвовать собой. Родители – единственные, кто любит по-настоящему. Будь ты хоть нехороший человек, неудачник, либо просто последний глупец, все равно они будут тебя любить», – подумал я тогда.

Кажется, родители успокоились, и я морально был готов покинуть родной дом на долгое время.

Ровно в семь утра я уже сидел в своем военкомате. С нами, молодыми и зелеными ребятами, провел небольшую беседу какой-то лейтенант. На вид лет тридцати, одет в серую, четко по канту, выглаженную рубаху с галстуком, темные брюки и ярко начищенные туфли. Он рассказывал, как стать хорошим солдатом и отличником по службе:

– Каждый солдат должен стойко переносить все тяготы и лишения военной службы, строго хранить военную и государственную тайну. Быть честным, правдивым, добросовестно изучать военное дело и всемерно беречь вверенное ему вооружение, боевую и другую технику, военное и народное имущество, – продолжал он громким голосом, – оказывать уважение командирам и старшим, соблюдать правила воинской вежливости и отдания чести.

Далее он подробно разъяснил, как достигается высокая воинская дисциплина.

В окнах аудитории показался зеленый микроавтобус.

– Выходим! Строимся в колонну по одному! – дал команду лейтенант.

Будущие солдаты, пребывая в небольшом хаосе, выбегали по одному во двор военкомата. После этого нас посадили в микроавтобус и направили в сборочный пункт. Несколько матерей, провожая стремительно отдаляющуюся машину взглядом, под гнетом тяжело давящих эмоций расставания с сыновьями, уже не в силах сдерживать плач, моментально залились слезами.

Сборочный пункт представлял собой громоздкое, серое, ровно оштукатуренное кирпичное здание советской постройки. Наружные стены увешаны агитационными, цветастыми плакатами на патриотичный манер. Армейский корпус наполнен нервными, шумными людьми, среди которых были офицеры, прапорщики, солдаты и гражданские. В здании – несколько помещений с высокими белыми потолками. Свежевыкрашенные ровные стены, увешанные плакатами, инструкциями и нормативами. Имелась там и комната для местных, служащих солдат. В ней было четыре ряда двухъярусных металлических кроватей. Так же находилась общая аудитория с несколькими длинными деревянными скамьями, расставленными одна за другой, здесь проводилась вводная лекция. Местный старший прапорщик посадил нас в эту большую аудиторию и приказал тихонько сидеть. Появился докладчик в звании старшего лейтенанта.

– Будете болтать – будете драить полы! – рявкнул громко старлей. – Не будете выполнять приказы, – осмотрел он нас всех внимательно, – будете косячить, тогда на каждого найдется зубная щетка да туалет обосранный!

В аудитории меж скамеек послышались тихие перешептывания.

– Тише, обезьяны! Всем молчать! – рвал глотку старлей.

– Обещаю – халяву словить хер получиться! Раз пришли – терпите!

Именно там, на лекции, или, скорее, это можно было назвать на «воспитании», из уст старлея я впервые услышал изощренный русский, первосортный армейский мат.

Еще «обезьяны»… Это слово сопровождало меня до самого конца службы. Время от времени оно весьма подходило к солдатам, в особенности, когда они бухали, дрались и так далее. Но не в этот момент. Сейчас «старлей» рвал глотку чисто для профилактики, учил нас, обкладывая всех извращенным, режущим уши матом.

Спустя несколько часов всех находящихся в аудитории людей разделили на группы. Затем ровным строем отправили на улицу во двор. Там за небольшими, расположенными четко в линию, деревянными столами, нас ждали «покупатели».