Грешники

Молчит, уткнувшись в моё плечо.

Мне приятно её обнимать – что уж, хотя сложно не отметить, что прижимается она слишком тесно, так себя почти замужние не ведут. Хотя… это же не я «почти женат».

Любил я её когда‑то страшно. Детдомовская девчонка, попала туда уже довольно поздно – в тринадцать, от того была дико колючая и зашуганная. Столько времени у меня ушло, чтобы она оттаяла, снова научилась доверять. Мне хотелось её оберегать, жалеть. Хотелось оградить от проблем. Клялся, что всегда буду рядом, никогда не брошу и прочее‑прочее, что там ещё обещают в безбашенные двадцать три. Вообще, мать её, если её можно так назвать, была жива, когда Оля в детский дом попала, просто её лишили родительских прав. Государство с метрами опрокинуло, ведь номинально у неё они вроде как были – старый бабкин дом, а по факту там всё давно было пропито. После скромной росписи с Ленинском ЗАГСе я сразу же прописал её в своей однокомнатной, пообещав, что теперь она точно никогда не останется на улице.
Хотя бы это слово сдержал, раз с остальным «долго и счастливо» не получилось.

– Оля, всё. Ну, ты чего, в самом деле.

– Да, да, извини, – всхлипывает и наконец‑то отлипает. Промокает уголки глаз сложенной ранее в квадратик салфеткой. – Не знаю, нашло что‑то вдруг.

– «Киндзмараули» на тебя нашло. Це́лую уговорили. Пошли, до остановки провожу.

Оставляю «на чай», и мы вместе выходим в не по‑октябрьски морозный вечер. Оля держит меня под руку, мы неторопливо идём рядом, словно не было этих семи лет порознь. Не было развода, войны, её нового будущего мужа и моих попыток построить ещё одну неудачную ячейку уже с другой женщиной.

Я не люблю её больше. Но всё равно она какая‑то… своя, что ли, родная.

– Ты когда уехал, ну, после развода, я разбитая была жутко, – неожиданно делится, ёжась от холода.

– Серьёзно?

– Да. Рыдала месяц, наверное, не переставая. Жалела страшно, что потеряла тебя.

– Ой, врёшь ты всё, Градова. Или какая ты теперь будешь?

– Буранова.

– У природы нет плохой погоды, – улыбаюсь каламбуру, а она вдруг тормозит, пристально заглядывая мне в глаза.

– Ты думал обо мне, Саш? Хоть иногда?

– Думал.

Улыбка тает.

На тёмную копну её волос ложатся первые неразумные снежинки, она чуть‑чуть пьяненькая и такая податливая…

– Я тоже думала.

Смотрим друг на друга несколько секунд, а потом она сама меня целует. Долго так, основательно.

– Мне кажется, я больше никогда не полюблю кого‑то так же, как тебя, – шепчет мне в губы, а я уже жалею, что поддался минутной слабости. – Правда. И Антона я никогда так, как тебя, не любила. Он не плохой, нет, но… не ты. Ты же первым у меня был.

– Оль…

Понимаю головой: вот это всё – лишнее. Она моя бывшая, всё, страницу перевернули, давно уже разными дорогами. Она замуж выходит, ну зачем ворошить?

– Ты где остановился? – спрашивает вдруг.

– У знакомых.

– Может…

– Не может, извини, – снимаю с себя её руки и набрасываю на голову капюшон. – Мне пора. Созвонимся насчёт нотариуса, да? Такси вызвать тебе?

– Не надо, тут несколько остановок всего. Я дойду.

– Тогда пока, – засунув руки в карманы куртки, ухожу, не оборачиваясь, ощущая затылком её растерянный взгляд.

Зря. Очень зря, Оля. Ну зачем ты это всё, дурочка! Даже со мной. Ведь жалела бы потом.

Идти домой совсем не хочется, хотя бы потому, что дома у меня в этом неприветливом городе нет. Только комнатка в двушке жены брата, с её чокнутой на всю голову дочкой. Меня предупреждала Варя, что девчонка – палец в рот не клади, но чтобы настолько…

Сама Варя совершенно не такая: мягкая женщина с податливым характером, но эта… эта дьяволёнок во плоти.

После встречи с бывшей на душе полный раздрай. Как‑то муторно. И, вопреки принципам, хочется надраться. Сколько я не пил нормально? Года полтора точно.
Ноги сами собой заносят в какую‑то забегаловку. Громкая музыка, в воздухе витает аромат пива и гренок. Народу – немерено.

Удивительно, но среди этой вакханалии кто‑то умудряется смотреть по треснутой плазме бой – наш парень против какого‑то американского рэмбо. Не интересуюсь боями, имён не знаю.

– Столиков нет, простите, – перекрикивая шум, просвещает молоденькая официантка в фривольной короткой юбке. Судя по амбре, слегка поддатая. – А хотя… – тянет шею, – вон у окна освободился на двоих.

Столик занять успеваю, чему очень рад. Реально хочется посидеть, посмотреть дурацкий бой, выпить дешёвого пива. Хорошо жить же. Особенно ясно это понимаешь, если был когда‑то на волосок от смерти.

– Пиво, – тяну руку с вытянутыми средним и указательным пальцами. – Два.

Официантка кивает и скрывается за барной стойкой. Повесив куртку на спинку стула, осматриваю помещение. Обычная провинциальная кафешка, где и свадьбы, и поминки, и первое свидание, и так – чисто с другом посидеть. В столице такого давно уже не найти, всё пафосное, «тематическое»: вэйп‑бар, бар‑суши, кальянная.

– Ваше пиво, – на стол, не побоюсь этого слова, с грохотом опускается кружка с тяжёлым дном, хлопья пышной пены плюхаются на экран моего телефона. – Извините.

Поднимаю глаза…

– Привет, бо́рзая. А ты чего здесь?

Дочь Вари, в такой же фривольной юбке, как её предшественница.

– Я здесь подрабатываю после учёбы. А ты здесь чего?

– Вот, пива зашёл выпить.

– А, – и подумав: – Это ты зря, пойло здесь дерьмовое, из наших тут никто не пьёт.

– А я уже «ваши»?

– Ну, вообще, да, чего это я? – И, занеся над обшарпанным блокнотом ручку, деловито: – Чесночные гренки? Орешки? Кальмары в кляре?

Забавная.

– Посиди со мной, – киваю на стул напротив. – Попроси, чтоб нормальное налили. Я угощаю.

– Ты что! – озирается по сторонам. – Нам нельзя с клиентами отираться, штрафуют сразу.

– А с гостями, кто оставляет щедрые чаевые?

Она секунду как будто бы мнётся, а потом застывает, глядя куда‑то перед собой. Выражение лица разительно меняется:

– Если что‑то будет нужно – зовите, – и убегает.

Поворачиваюсь в ту сторону, куда она только что смотрела, и сразу понимаю, на кого был обращён её взгляд. Молодой черноволосый парень стоит у барной стойки и пялится на меня с откровенной яростью.

А вот и наш темпераментный Казанова, по ходу, подоспел.

Впрочем, как она мне там сказала вчера: не лезь не в своё дело? Она права – меня это не касается.

Салютую ему кружкой и делаю глоток пива. Действительно, откровенная гадость, но я всё равно пью, режим уже нарушен, а убить вечер здесь всё равно больше не на что.

Интересно, а что дочь Вари вообще забыла в этой дыре? Я и про кафе это, и про город. Здесь же молодым совсем делать нечего. Ни работы приличной, ни перспектив. Ни «жениха нормального». Да здесь даже ни одного ВУЗа, так, одни шараги. Где она тогда учится?

Снова словно невзначай смотрю в сторону барной стойки: «казановы» на прежнем месте нет. Вики тоже нигде не видно, хотя её коллеги‑подружки рассекают по заполненному залу, с ног сбиваются.

Отворачиваюсь. В попытке расслабиться разминаю движением головы шею, смотрю через мутное окно на проезжающие мимо редкие развалюхи. Хватит уже, ну сколько можно жить в режиме боевой готовности? Пора прекращать. Я не в армии, войны здесь тоже нет, разве что исключительно война полов.

Как‑то одна подруга назвала меня «бойцовским псом», я оскорбился, а она, может, не так уж и была неправа. Ведь я действительно всегда начеку, везде ищу подвох, непрерывно держа руку на пульсе.

Довольно быстро добиваю первую порцию пива. Осматриваюсь. Этих двоих по‑прежнему нет.
Конечно, меня лезть никто не просил, и вообще… но всё‑таки она дочь Вари, мало ли. Просто удостоверюсь, что там нормально всё, и вернусь. Судя по воплям у плазмы, там как раз не за горами третий раунд, успею.

Оставив куртку на спинке стула, поднимаюсь, ещё раз быстро осматриваю помещение, а потом выхожу на улицу…

– Отстань уже, Рустам! Ты не понял? Просто отвали! Я на работе! Меня турнут сейчас из‑за тебя!

– А ты давай не уходи от темы. Думаешь, я дебил? Не видел, как ты ему улыбалась? Этому вахлаку. Кто это? Точно не местный, всех местных я знаю. Кто‑то городской? Специально к тебе приехал, да? – и наверняка больно встряхнув её за плечи: – На меня смотри!

– Да говорю тебе – я не знаю, просто клиент!

– Кому ты чешешь?! Отвечай давай!

– Проблемы? – хлопаю парня по плечу, но тот даже не сразу реагирует. Бью ладонью сильнее, и только тогда он оборачивается. Чёрные глаза зло сужаются. Узнал.

– Чего тебе от моей девчонки надо?

– Мне – ничего. Думаю, тебе тоже. Она же попросила отвалить.

– Чего‑о? – брезгливо морщится. – Ты кто такой вообще?

– Я тот, кто может совершенно случайно выбить тебе к хренам собачьим все зубы, если ты сейчас же её не отпустишь.

– Саш, хватит. Не лезь! – вмешивается Вика, но я вытягиваю руку, отодвигая её подальше.

– Саша? Всё‑таки знаешь его! – петушится её дружок. Низкорослый, но довольно крепкий. Такой по морде точно нормально дать может. Особенно женщине. – Это что за хрен, Вик?

– Да я не знаю его толком! Клянусь! Это матери хахаль или кто он ей там. Брат хахаля.

– Я не понял – это ты и с матерью, и с дочкой, что ли, хочешь? – задирает до локтей рукава кожаной куртки и встаёт в стойку. – Ну иди сюда, если такой смелый. Кто кому ещё зубы пересчитает.

Честно? Смешно, вот правда. Я настолько уже далёк от местечковых разборок, что вот это всё казалось бы сейчас даже забавным. Если бы не одно весомое «но» – по ходу, он бьёт Вику, а это едва ли не первое в списке того, что мне претит.

Смотрю на девчонку – тушь рамазана. Снова до слёз довёл и, кажется, делает он это с завидной регулярностью. И если уж такая, как Вика – а она не из слабых – плачет, то спускать это точно нельзя.

– Ну, чего ты? Очканул? – пружиня, подступает ближе, не убирая от груди сжатых кулаков. – Иди сюда, недоделанный.

Поднимаю глаза к небу – чёрное, красивое. Проклёвываются звёзды. Господи, вечер‑то какой был хороший…

Набираю полные лёгкие воздуха и на выдохе заряжаю ему лбом в табло. Пацанчик, покачиваясь на пятках, несколько раз трясёт башкой в тщетной попытке прийти в себя.

Неприятное чувство, по себе знаю. Голова потом будто мокрой ватой забита, и тупишь. Хотя ему не грозит. Куда уж больше.

– Ты совсем больной?! – визжит Вика и, прижав ладонь ко рту, не знает, что делать дальше: то ли на меня кинуться, то ли жениху помочь. – Ты же его убить мог! Посмотри, как кровь из носа хлещет!

Дурочка молодая. Ну ты слепая или как? Да хрен с ним.

Берусь за ручку двери:

– Подождать тебя? Вместе домой пойдём, если хочешь.

– Иди в задницу лучше! И не лезь, куда тебя не просят!

Вообще, она права, меня никто не просил.

– Как хочешь.

Возвращаюсь обратно в кафе, забираю куртку и снова выхожу на улицу: вмиг растерявший спесь казанова стоит поодаль, трогает пальцами драгоценный клюв.

Да не сломал, не трясись ты так.

Вика, дрожа от холода, стоит рядом с ним, а на меня смотрит волчонком. Впрочем, как и на него.

– Ну и нужен он тебе такой? – торможу рядом и киваю на притихшего «жениха», а потом перевожу взгляд на растерянную дочь Вари: – Внутрь иди, пневмония – штука неприятная. Два раза болел, – и, накинув куртку, ухожу.

Весело у них здесь. Прям то ли «приколы нашего городка», то ли «бандитский Петербург». Впрочем, пусть варятся в своём котле как хотят. Я домой. Спать.

***

Слышу, как шуршит в замочной скважине ключ. Скрип двери. Громкий хлопок и снова поворот ключа.

Пришла. Время два часа ночи. А утром ей на учёбу, и куда только мать её смотрит? Она знает вообще, чем тут её дочь занимается?

Брат мой человек небедный, вполне может содержать и себя с Варей, и сына их общего, и Вику. И вроде как они отправляют ей ежемесячно нужную сумму. Тогда зачем она в кафе это работать потащилась?

Лежу, пялюсь в темноту, прислушиваясь к звукам за стеной. Вика ходит там туда‑сюда, чем‑то шуршит. Отчётливо потянуло табаком. А потом улавливаю скрип деревянных половиц прямо возле двери моей комнаты. Подошла. Притихла. И не уходит.

– Спать иди, – произношу в пустоту.

Впустив прямоугольник тусклого света, в спальню бесцеремонно заходит Вика. В свободной майке, едва прикрывающей бёдра, по плечам рассыпаны влажные волосы. И сходу так:

– Ты зачем Рустама ударил? Я тебя просила?

– Он тебя бьёт?

– А тебе больше всех надо, что ли, я не пойму? Мне, вообще‑то, девятнадцать, сама за себя постоять могу. И за тебя, если потребуется.

– Так бьёт?

Сажусь, спустив одеяло до талии. Ловлю на своей голой груди её взгляд. Она ловит мой на своих ногах.

Ненамеренно посмотрел, клянусь, как‑то так получилось.

– Ну, бывает, – дёрнув плечом, прислоняется к стене на скрещенные за спиной ладони. – Если психанёт, может замахнуться. Придурка кусок. Но он ревнивый просто как чёрт.

– А ты поводы даёшь?

– Я же не смертница. Попробуй только посмотри просто хоть на кого‑то, сам видел реакцию.

– И зачем он тебе такой, Вик? Если руку один раз поднял, поднимет ещё. Это я тебе как мужик говорю. Если заложено что – поганой метлой не вымести.

– А ты типа мозгоправ? – вскидывается. – Не лечи, ладно? Уже залеченная по самые гланды, без тебя как‑нибудь разберусь.

Маленькая, а язык без костей. Осуждаю муд**ов, которые руку на женщин поднимают, сам бы эти руки им повыдёргивал, но ведь выводит же. Стоит и нарывается. Куда такое годится?

– Не разговаривай так со мной, идёт?

– А то что будет?

– От меня – ничего. Я тебе никто и скоро уеду, а вот жизнь ошибок не прощает.

– Ну ты, блин, и зануда, дядь Саш, – закатывает глаза.

– Какой я тебе дядя? Мне тридцать четыре всего.

– Уже! У нас разница ого‑го, так что ты для меня старпёр. Пошли покурим?

– Не курю. И тебе не советую.

– Бла‑бла‑бла, – проходит мимо и бесцеремонно снимает со спинки кресла мой свитер. Натягивает поверх майки и, щёлкнув шпингалетом, выскальзывает на балкон в холодную осеннюю ночь.

С голыми ногами! И непросушенной головой! Ну что за…

А впрочем, ну кто я ей, в самом деле? Не отец, не муж, не опекун.

Вижу через давно не мытое стекло, как она быстро подносит фильтр к губам, затягивается и тут же выдыхает дым. Огонёк загорается и потухает. Загорается и потухает. Замёрзла, но всё равно стоит, упёртая. Чего кому доказать хочет?

– А ты знаешь, что у нас с Маратом сестра есть? – спрашиваю, повысив голос, чтобы она услышала через едва прикрытую дверь. - В Питере живёт.

– Не знаю, – затягивается. – Мне пофигу.

– Так вот, ей сорок два уже, а детей нет. Тоже вот так любила с голыми ногами покурить зимой выйти.

– А я не хочу детей, – швыряет окурок с балкона и заходит в дом. – Вообще. От кого рожать, если кругом одни козлы?

Стягивает свитер и небрежно кидает обратно на кресло.

– Прям‑таки все?

– Все. Ну, может, кроме тебя, – улыбается посиневшими губами. Темно, губ не вижу, но знаю, что синие – ноль на улице – Ты же вон какой правильный.

– Почему? Я тоже козёл, – улыбаюсь ей в ответ.

Красивая ладная девушка с длинными ногами. Когда, в какой момент ты вдруг решила играть в стерву? Не идёт же.

– Спать иди, – ложусь, натягивая одеяло обратно. – Тебе на учёбу утром.

– Это да. Задолбала эта учёба, – подходит к двери, берётся за ручку и уже как будто собирается выйти, но вдруг останавливается:

– А ты надолго сюда вообще?

– Скоро уеду. Уже надоел?

Она пару секунд молчит, а потом с барского плеча:

– Ладно, потусуйся тут ещё пару дней, так и быть, – широко улыбнувшись, закрывает за собой дверь и уже оттуда: – Хорошо, что ты ему по морде дал. Посильнее надо было. И это… – молчит. – Извини, что наорала там. Ну, «не лезь» и всё такое. Я просто испугалась, что у тебя теперь проблемы из‑за этого идиота будут, ну и… Короче, ладно.

В коридоре щёлкает выключатель, хлопает дверь её комнаты, потом скрипит задвижка шпингалета.

Улыбаюсь, глядя в серый потолок, по которому пляшут тени костлявых веток.

Дурочка Варькина дочь. Дурочка, но симпатичная.