Первый из четырех: Нокорада

Глава 1. Отражения

15 день 1089 года с момента появления Светлых, весна

Крылатая тень на мгновение заслонила солнце, жалившее кожу подобно уксусному пауку. А может, Хуро это почудилось из-за нестерпимой весенней жары, привычной для севера континента. Рынок Яшменного Перелива оглушающе пах пряностями: к сушеным кинзе, базилику и розмарину, раскрывавшимся в горячем и влажном воздухе, примешивались еле ощутимые ароматы шафрана и кислых листьев черновника. На проезжавших мимо рынка телегах позванивали колокольчики, вторя размеренным движениям запряженных красных волов. Их лоснящиеся шкуры то и дело подергивались от прикосновений ненасытного гнуса. Люди сновали по рынку подобно той же мошкаре, сбиваясь в разномастные стайки у прилавков со специями, красками для тканей и самоцветами. Хуро Арген вытер лоб рукавом, на мгновение ощутив, как нагрелись волосы, и мысленно поблагодарил себя за то, что оставил плотный белый кафтан в стойле. Хуро медленно шел через толпу, глазами выискивая вывеску травника, и с каждой пройденной лавкой надежда угасала. Торговцы — народ вольный, и Гроуб мог запропаститься на окраинах города, где тянулись пышные северные сады, или вовсе уехать.

— Любезный! — Из-за покосившегося прилавка высунулся высокий тучный мужчина с усами и перегородил Хуро дорогу рукой. С нее, широкой, как медвежья лапа, и покрытой выгоревшими на солнце волосами, свисали подвески с искусно ограненными камнями и кристаллами. — Не интересуешься украшениями для своей единственной?

Хуро подавил желание отмахнуться. Раз Светлые так решили, придется раскошелиться.

— С удовольствием посмотрю. — Помедлив для приличия, он указал на крупный кристалл желтого кварца, оплетенный стальными нитями, переходившими в цепочку. — Вот это подойдет к ее глазам. Сколько с меня?

Торговец расплылся в улыбке, вынул из-за прилавка холщевый мешочек и ловко расправил его толстыми и слегка кривыми пальцами, черными от каждодневного соприкосновения с металлом. Остальные украшения, оставшиеся висеть на его руке, тонко звякали, сталкиваясь друг с другом.

— Сезон только начинается, любезный, так что камни отборные, и их обрамление готовилось без спешки. Но цену ломить не буду, я не так воспитан. — Усач крякнул, отправил подвеску в мешочек и перевязал его тонким кожаным шнуром. — Три золотых или один медяк.

Хуро вынул из кармана медную монету. За триста таких можно было купить вола, и кто был не воспитывал торговца, он явно не привил ему чувство сдержанности при выставлении цены.

— Скажи, где мне найти травника Гроуба Сабла? — спросил Хуро как бы между прочим, пряча мешочек с подвеской в набедренную сумку. — Говорят, у него есть хорошие микстуры от лихорадки.

— У Гроуба-то? — Усач усмехнулся и потер пальцами подбородок, оставляя на нем темные следы. — У него чего только нет, любезный. Но дела лучше вести с его матерью, а то Гроуб, как голодный шакал — только отвернешься, а он уже вцепился. — Торговец махнул рукой. — Иди до конца ряда, потом свернешь налево и увидишь большую палатку с железками, которую его мать, Финия то бишь, держит. Гроуб не сидит на одном месте, но часто рядом с ней ошивается.

Описание травника насторожило Хуро, но он надеялся, что Гроуб не откажет в разговоре, иначе крюк, который пришлось сделать прошлым вечером, был зазря. Лекари в местной лечебнице предложили добавить в питание больше мяса и дольше спать, но без осмотра не смогли даже осторожно предположить, что за болезнь терзала Тис. Только одна из них, сухенькая старушка с согнувшейся под весом лет спиной, посоветовала найти Гроуба и заглянуть к жрецам в святилище. Последнего Хуро, разумеется, делать не посмел — жрецы Светлых были нечеловечески проницательны, и не хватало еще, чтобы они узнали о болезни правительницы Молчаливого Предела. Тис разозлится за расспросы без одобрения с ее стороны, но Хуро больше не мог выносить неопределенности.

Он достиг конца ряда, свернул налево и сразу заметил затянутый полосатой тканью деревянный прилавок, за которым высилась напоминавшая дом пристройка. Полки заполняли железные фигурки животных, людей и цветов. Особенно много было свернувшихся кольцом змеек — символа Яшменного Перелива. Отдельно выставлялись статуэтки Светлых — держащихся за руки мужчины и женщины с двумя полными лунами за плечами. Обычно такие фигурки помещали на домашние святилища или расставляли около окон, чтобы божества приглядывали за жилищем. Верхнюю перекладину занимали ветряки с чайками, коршунами и акктрусами — четырехкрылыми птицами, обитавшими у берегов морей и крупных рек. Хуро, хоть и побывал во всех частях континента, видел акктруса лишь однажды, когда навещал родителей в порту: большая серая птица пронеслась у него прямо над головой и спикировала к воде, чтобы выхватить пару рыбешек с блестящей чешуей.

— Светлого дня! — Хуро отвлекся от товаров и подошел ближе. Высокая женщина с песочной косой толщиной с руку, сидевшая на табурете рядом с полками, наконец удостоила его взглядом. — Госпожа Финия? Я ищу вашего сына.

— Если тебе травы нужны, то скажи мне, и я вынесу. Если хочешь с ним встретиться, приходи завтра рано утром. — Финия покачала головой, и ее серьги с подвесками засверкали под полуденным солнцем. — Сегодня никак.

Хуро уже выученным движением достал три толстые медные монеты и стопкой поставил на стол.

— Госпожа, завтра я буду уже далеко от Яшменного. Обещаю, доставлять вашему сыну хлопоты не стану, только спрошу кое-что. Говорят, травника талантливее на всем севере не сыщешь.

Финия устало нахмурилась.

— Забирай свои медяки и уходи, — сухо произнесла она. — Есть вещи, перед которыми ни талант, ни деньги власти не имеют.

Хуро собирался возразить, но тут из пристройки за прилавком раздался шум, словно об пол грохнули связкой веток. Финия вскочила и исчезла в темном проеме, послышались приглушенные спорящие голоса. Через какое-то время торговка, мрачнее прежнего, появилась на пороге пристройки.

— Заходи. Гроуб сказал, что сможет с тобой побеседовать. Но не мучай его долго, прошу тебя.

Голос Финии едва заметно дрогнул, она отошла от двери и вновь опустилась на табурет. Между начинающих седеть бровей пролегла тяжелая глубокая морщина, видимо, ставшая привычной для ее лица.

Воздух в пристройке оказался спертым, смешанным с запахами мяты и сушеного корня кровянки. Единственное окно прикрывал необработанный отрез серой ткани, на тумбе в углу стояла курильница в виде надутой жабы, испускавшая из продырявленных глиняных боков терпкий дым. На придвинутом к стене у окна топчане лежал юноша на вид чуть старше Хуро. Соломенно-желтые волосы травника растрепались, в уголках губ краснели язвы. Сухая кожа обтянула его кости, словно одежда, сшитая не по размеру. Гроуб болел серьезно и неизлечимо, что было понятно и без обучения лекарскому искусству. Глаза, окруженные потемневшей кожей, обратились на Хуро.

— Светлого дня. — Гроуб тут же зашелся мучительным лающим кашлем, но приступ вскоре прекратился. — Прости, сегодня слишком жарко, вот и занемог сильней обычного. Не бойся, это не поветрие. — Он глянул на Хуро уже с интересом. — Штаны у тебя из шерсти, лицо бледное, значит, издалека к нам прибыл? Ты южанин?

— Светлого дня. Нет. — Хуро присел на край топчана, у ног травника. — Я с востока континента, из Молчаливого Предела.

На лице Гроуба проскочило едва заметное удивление. Он с трудом поднялся и привалился боком к стене.

— Из гильдии, значит? Важная птица. — Гроуб снова закашлялся. — Не ожидал, что кто-то из ваших посетит нашу лачугу, да еще и с просьбой о помощи. Ты ведь за этим здесь?

Хуро кивнул:

— Мне сказали, ты разбираешься не только в травах, но и в болезнях. Моя сестра, кажется, занемогла, но ни один лекарь не может сказать, что именно не так.

Все же проболтался. Хуро раздосадовано прикусил щеку. С другой стороны, своего титула он не называл, а травник, живущий за сотни верст от Предела, вряд ли знал о делах в гильдии.

— Ты хочешь, чтобы я раздавал советы, не видя больного? Ох, брат, лекари так не делают. — На мгновение Гроуб задумался. — Но лекарем мне уже не быть, так что наплевать. Говори.

— Я заметил это пару недель назад, почти сразу после Затмений, — начал Хуро, стараясь обрисовать все в полной мере. — Она стала бледной, забывчивой, мало ест и жалуется, что голова часто болит. А еще глаза теперь какие-то темные.

— Хочешь сказать, белок посерел? — уточнил Гроуб, указав пальцем на собственные глаза, и Хуро вновь закивал. — А что ваша знахарка?

— Сестра ей так ничего и не рассказала.

— Ну разумеется, — усмехнулся травник. — Любимое занятие всех болящих — думать, что пройдет само, а потом отправиться на погребальный костер. Сколько ей?

— В третий день лета будет сорок три года.

— Да-а, молодая совсем, — протянул Гроуб, постукивая пальцами по колену. — А ты не замечал у нее черных пятен на коже?

— Нет… То есть, — Хуро замолчал, вспоминая. — Вообще-то были маленькие черные точки на пальцах, но я решил, что это следы от чернил. Она много пишет.

Гроуб тяжело вздохнул и, морщась, встал с топчана. Слегка пошатываясь, он побрел к тумбе.

— Следы от чернил, да? — Гроуб медленно опустился на колено и, открыв скрипящую дверцу, принялся выставлять на пол холщевые мешочки и склянки с растворами. — Несколько недель назад ко мне заглядывал стражник из Серебряного Города. Верь или не верь, жаловался на те же напасти, что и у твоей сестры, а в придачу у него на шее были черные пятна размером с медяк. Я дал ему это.

Он бросил через плечо черный мешочек, и Хуро поймал его на лету. От ткани пахло сушеным черновником и чем-то металлическим.

— Растертый ликритонис, — ответил Гроуб, опережая вопрос Хуро, и начал укладывать свои запасы обратно. — У меня припрятан большой кристалл — подарил один купец, когда я избавил его от нарывов.

— И что же, стражнику это помогло?

Травник закрыл тумбу и, кашляя, поднялся на ноги.

— Должно было помочь, как я думаю, только вот он ушел к Светлым, не успев за порог ступить. Видимо, тоже надеялся исцелиться сам и начал искать лекарство, когда стало уже поздно.

Среди жаркого дня Хуро обдало холодом — то ли от этих страшных слов, то ли от того, с каким безразличием их озвучил травник. Мешочек покалывал пальцы, словно был соткан из стеблей самого колючего жаролистника, стекавший по лбу пот стал неприятно липким.

— Не знаю, что это за хворь, но с ней явно не стоит шутить. — Гроуб вновь устроился на топчане. — Ликритонис надо расплавить на огне, потом остудить и бросить в бочонок с холодной водой. Пусть пьет эту воду в день по чашке. Твоей сестре должно стать лучше.

— А если не станет? — как-то глухо произнес Хуро.

Гроуб развел руками.

— Значит, никудышный из меня вышел бы лекарь. Но ликритонис разве что мертвых не поднимает, так что не переживай.

Хуро бережно уложил мешочек с лекарством в сумку и вынул кошель с золотыми. Травник замотал головой.

— Нет-нет, убери. Мать сказала, ты ей уже медяки дал, этого достаточно. — Гроуб опустился на соломенную подушку и сощурился от полоски света, выбившейся из-под ткани на окне. — Только… Слушай, брат, если доживу до осени, сможешь ненадолго забрать меня в Предел? После наступления холодов всегда становится чуть легче, так что дорогу перенести смогу. Страсть как хочется поглядеть на мир с высоты и на зверюг ваших.

— Договорились. Значит, до осени, Гроуб.

Улица окотила горячим воздухом, который теперь казался свежим речным потоком. Хуро поклонился матери Гроуба и зашагал прочь, еле переставляя ноги от взявшейся из неоткуда усталости. Он тайно надеялся, что травник, как и прочие, скажет, что у Тис какая-то пустяковая хворь, выдаст местные травы и все станет как раньше, просто и понятно. Теперь же тягостные мысли, окрепнув, вытягивали из Хуро последние крупицы спокойствия, и лишь мешочек с самым редким минералом на континенте не позволял окончательно поддаться панике. Хуро хотелось поскорее оказаться дома, в Молчаливом Пределе, окруженном холодными ветрами и облаками, неприступном и вечном.

На выходе из ряда показалась шумная кучка людей, одетых в пестрые мантии, расшитые замысловатыми узорами. По лютням, дудочкам и колпакам с бубенцами Хуро догадался, что это были артисты из Звонкого Города. Большая часть его жителей кочевала, давая представления в поселениях по всему континенту, и лишь изредка наведывалась к родне, оставившей путешествия. Потому-то Звонкий за все время своего существования не обзавелся крепкими стенами, и его территорию занимали одни шатры да палатки. Иногда Хуро ловил себя на зависти: жизнь бродячих артистов казалась легкой и свободной, не в пример той, что была у связавших свою судьбу с гильдией. Переписывание старых фолиантов и свитков, миссии, решение чужих споров — и так все годы до скончания времен. Может, это и понравилось бы ему, сделай Хуро выбор вступить в гильдию по своей воле, но он появился на свет в семье первого правителя в роду и был связан долгом с момента, как открыл глаза.

Чтобы не столкнуться с музыкантами, он нырнул под навес одной из лавок. Со стены за прилавком на Хуро разом глянули десятки его копий: здесь продавали зеркала. Круглые, квадратные, в форме звезд и полумесяца, в железных, костяных и деревянных рамках, они слегка качнулись, когда он шагнул на деревянный помост. Торговец, лениво развалившийся на плетеном кресле, приоткрыл глаза и вопросительно поднял брови.

— Простите, — Хуро замялся и тут вспомнил, что хотел купить еще в Травяном Перевале. — Я ищу тетради, потолще и покрепче. Видимо, мне в другую лавку.

— Ну что вы, господин! — Мужчина оживился, поднялся с кресла и поднял руки в успокаивающем жесте. — Погодите, я скоро вернусь с тем, что у нас есть.

Торговец вышел из-под навеса и растворился в пестрой толпе, похоже, совсем не заботясь о сохранности своих товаров. Хуро скрестил руки на груди и от нечего делать вновь повернулся к зеркалам. Поверхность одного из них, висящего на высоте его роста, оказалась треснута, и по щеке отражения пролег несуществующий шрам. Хуро потер лицо, словно пытаясь смахнуть наваждение.

«Надо наконец поговорить с Лимом».

Глава 2. Птичник

Лим стиснул ошейник, прижав успевшие замерзнуть пальцы к теплому желтому меху, и поднялся на Перстень по скользкой от дождя каменной площадке, увлекая Пепла за собой. Весна выдалась необычно холодной, и пришедшие из-за Червивого моря ветры день за днем обрушивались на Молчаливый Предел и распростертую перед ним долину. Ночами тучи скрывали за надувшимися от влаги боками обе луны, и Старик все чаще припоминал времена Гиблой десятки, когда голод, порожденный нескончаемыми ливнями, забирал жителей континента целыми семьями. Лим не думал, что бедствие повторится, но становился мрачнее, стоило заметить очередное изменение, и вместе с тем стыдился своих мыслей. Все же Тис была спокойна, а если правительница не видела в происходящем ничего дурного, то Лиму, простому птичнику, не престало строить тревожные догадки.

Они с Пеплом вышли на Перстень в том месте, где он начинал вытягиваться в огромный острый шип, обращенный к долине. Перстнем называлась широкая стена высотой в двадцать локтей, создававшая на вершине замка подобие колодца, дно которого образовывала площадь. Острие было высотой вдвое больше, чем остальная часть стены. Оттуда окрестности казались миниатюрой на странице книги, а блестящие вдалеке башни Серебряного Города — булавками, воткнутыми прямо в землю. Долина, усыпанная красновато-оранжевыми всполохами, прикидывалась спящей. Но Лим знал, что где-то там, среди оплетенных темнотой кустов, молодой травы и еще не вполне оперившихся листьями деревьев, уже ищут корм стада косуль.

Хотя дичи еще было немного, молодняк не оставался без пропитания благодаря охотничьим навыкам Пепла. Лим же, чье присутствие во время промысла было совсем необязательным, использовал утренние часы чтобы ненадолго остаться наедине со своими мыслями и позволить им течь без преград, как Кривой реке, рассекавшей долину напополам. Тяжелая работа не позволяла Лиму делать этого днем, а по вечерам силы оставались только на чтение переписанных сотни раз фолиантов и отход к беспокойному короткому сну, прокладывающему дорогу к новому кусочку жизни, не отличавшемуся от предыдущего.

Лим всмотрелся в небеса над Пределом, но там не было ничего, кроме рваных облаков, лениво бредущих куда-то за мировую грань. «Побери тебя тьма, Хуро, — раздраженно подумал он. — Где ты опять пропадаешь?»

— Ладно, — по привычке пробормотал Лим себе под нос, проверил подпруги, взобрался Пеплу на спину и затянул проходившие над коленями ремни. Он надел толстые кожаные перчатки, подшитые изнутри мехом, одернул серый шерстяной кафтан и дважды хлопнул зверя по правой лопатке.

Грифон встряхнулся, напряг лапы и взлетел с Перстня одним мощным прыжком. Ледяной воздух ударил в лицо, и Лим едва смог вдохнуть. Их учили, что в непогоду лучше подниматься с одной из нижних площадок, постепенно набирая высоту, но отдавать этому даже крупицу драгоценного утреннего времени было жаль. Несколько взмахов черных крыльев — и Пепел уже парил над началом долины. Он поднялся чуть выше и начал кружить, высматривая добычу. Лим наконец продышался, убрал растрепавшиеся каштановые волосы под капюшон и задержал взгляд на рассветном небе, вымазанном золотыми и лавандовыми красками. Участвовать в охоте напрямую Лим не мог: его, как и всех в гильдии, связывала со Светлыми клятва — никогда не проливать кровь.

Хуро должен был вернуться еще на минувшем закате, но не явился вовремя, как это и случалось обычно. Их сходство держалось лишь на том, что они появились на свет в один день. С годами Хуро сильно вытянулся, окреп и потерял всякий интерес к обучению, предпочитая проводить дни за визитами в разбросанные по континенту города. Лим же, несмотря на каждодневный труд, остался худосочным, охочим до знаний из старых свитков и книг, и старался не покидать окрестностей Предела. Самой большой разницей стало положение в гильдии. Лим почти перестал размышлять об этом и не злился на Светлых за их выбор: однажды Хуро придется взвалить на себя ношу ответственности за почти тридцать душ и связь с божествами, а Лиму будет достаточно охаживать поголовье грифонов и приглядывать за соколами, относившими срочные послания. Свободы на долю птичника выпадало чуть больше, а может, Лим просто утешал себя этим.

Пепел резко повернул черную голову влево и прижал уши. Лим крепче взялся за тянувшиеся от ошейника поводья и слегка наклонился, силясь разглядеть, что привлекло внимание зверя. С такой высоты это было сложно, но все-таки Лим различил небольшое стадо косуль, шедшее в сторону реки. Охота закончится быстро. Не взмахивая крыльями и не издавая звуков, Пепел начал снижаться. Зная, что за этим последует резкий бросок, Лим еще раз проверил стягивающие бедра ремни, отпустил поводья и ухватился за ручку на передней луке седла. Обычно такие седла использовали путешествующие между городами почтовые, потому что Молчаливый Предел дарил им самых быстрых зверей, на спине которых было непросто удержаться. После того, как во время охоты Лим слетел на землю и едва не сломал шею, такое сделали и для Пепла. Лиму же остался на память уродливый шрам, пропахавший левую щеку от глаза до губ. Эту отметину Лим носил с гордостью, как и свой серый, а не черный как у остальных рабочих, кафтан.

Грифон прижал крылья к бокам и, словно пущенный из пращи камень, устремился к косулям. У Лима вновь перехватило дыхание, внутренности сжались в тугой комок, подступающий к горлу, капюшон слетел с головы. Стадо, до последнего не замечавшее зверя, бросилось врассыпную, но три косули замешкались, что стоило им жизни. Лим с трудом разжал окостеневшие от напряжения пальцы и глянул назад. Небеса за Пределом посветлели окончательно, а сам замок, выраставший немым исполином из темной скалы, отбрасывал неровную тень на землю перед собой. Пора возвращаться.

Лим хрипло вздохнул, дважды хлопнул зверя по лопатке, и Пепел, вцепившись в туши передними лапами, тяжело взлетел. Лим не собирался поднимать грифона слишком высоко до самого замка, чтобы не тратить силы попусту, но Пепел решил иначе: услышав что-то, он издал громкий клекот и взмахнул крыльями, ловя поток воздуха и устремляясь в небо. Лим поднял голову. Над ними кружил Репейник — грязно-коричневый почтовый грифон. Перемахнув за седьмой десяток лет, он оставался одним из самых быстрых в Пределе. Почтовые грифоны отличались от прочих широкой грудью, легким костяком, вытянутыми крыльями и появлялись на свет даже у обычных родителей. Нельзя было предугадать, сколько почтовых вылупятся из кладки.

Грифоны поравнялись, и Лим, улыбнувшись, приветствовал брата кивком. Хуро выглядел измотанным, но не разочарованным: видимо, ему удалось договориться в Травяном Перевале о пошиве плащей на будущую осень. Хуро вообще-то не был владельцем Репейника, он мечтал летать на таком же звере, как Север: белом, словно раскаленное солнце. Но за двадцать лет жизни братьев еще один подобный грифон так и не появился на свет, и Хуро часто выбирал Репейника просто потому, что путешествия на его спине не успевали наскучить.

Переговариваясь щелчками клюва и клекотом на одном только им понятном языке, грифоны направились к дому. Лим ощущал, как Пепел напрягается, таща добычу на такой высоте, но ничего не мог с этим сделать: общение с сородичами из стаи для грифонов часто оказывалось важнее комфорта. Хуро же, в чем Лим был уверен, перекинется с ним парой слов, а потом поспешит к Тис докладывать о результатах миссии. После путешествий брат должен был безропотно играть роль наследника, которому не до пустых разговоров.

Наконец оба грифона преодолели Перстень и опустились у столба с тревожным колоколом, торчащим из центра площади, словно заноза. Вокруг уже сновала проснувшаяся община: работники чистили щетками брусчатку, а молодые всадники разминались перед полетами. Из кухни в западной части замка тянулся приятный аромат свежего хлеба и жареного мяса, но к завтраку Лим не спешил. Сперва следовало накормить детенышей. Он расстегнул ремни и спрыгнул на камни, отряхивая кафтан от желто-черной шерсти.

— Репейник с годами становится все костлявей, хоть подушку под седло подкладывай, — проворчал Хуро, разминая спину. — Как оно, братец? — Он хлопнул Лима по плечу сильнее, чем следовало.

— И тебе светлого утра. — Лим поморщился. — Все замечательно. Было бы еще лучше, вернись ты в назначенный день.

— Прости, не уследил за временем. — Хуро отвел взгляд и снял набитую бумагами сумку с седла. — Ну, пойду. Наверняка Тис недовольна моим опозданием не меньше тебя.

Он отправился к навесу, под которым располагалась дверь на южную лестницу, ведущую в жилое крыло. Лим смотрел, как брат пересекает площадь, перебрасываясь приветствиями с гильдией, и все это время ловил себя на ощущении, что с Хуро в это утро было что-то не так. Решив расспросить брата позже, Лим закинул на плечи одну косулю и побрел к северным воротам, за которыми начинался спуск в Гнездо. Пепел улегся рядом с оставшимися тушами, лениво поглядывая на людей, а Репейник вновь взлетел и исчез за краем Перстня.

Молчаливый Предел стал одним из первых людских пристанищ, как Серебряный Город и Дом Света. Основу замка вытесали прямо из верхушки скалы так искусно, что невозможно было определить, где кончались темные камни и начинались стены. Снаружи Предел казался неприступным, — единственная дверь в нем, ведущая к роднику, скрывалась среди камней, — а внутри являл собой подобие муравейника с множеством коридоров, лестниц и площадок разной ширины. В его западной части были общие помещения: главный зал, архив, библиотека, кухня, трапезная и житницы. Восточную часть замка отдали под комнаты для участников гильдии, но число покоев все эти века сильно превосходило количество людей. Северо-восточное крыло, отделенное от остального Предела стеной внутри, полностью находилось в распоряжении грифонов и звалось Гнездом. Даже те, кто жил в гильдии десятилетиями, иногда путались в лестницах и коридорах, но только не Лим. Еще ребенком он накрепко запомнил все закутки замка и теперь мог ходить по нему даже с закрытыми глазами. Это умение оказалось кстати: под тяжестью косули Лим склонялся все ниже и видел один лишь пол, устланный свежим сеном.

Когда Лим достиг широких дверей к Гнезду, косуля нестерпимо давила на плечи и шею, мышцы неприятно горели. Он пинком открыл одну из створок и оказался на каменном выступе, освещенном голубоватым светом алионитов. Гнездо отличалось от остального замка: за стенами скрывались остатки скалы, к которым не прикасалась рука человека. На темных камнях образовывалось множество кристаллов, и птичникам даже не приходилось пользоваться лампами — хватало алионитов и слабого света, пробивавшегося через проемы для вылета грифонов. Когда Лим впервые попал сюда, он посчитал, что спит: настолько это место отличалось от остального Предела.