Первый из четырех: Нокорада
- -
- 100%
- +
Лим наконец сбросил свою ношу с выступа, и дохлая косуля шлепнулась о каменный пол. Со сводов послышался оглушительный писк, и в следующее мгновение к туше спикировала пернатая кучка птенцов, по размеру едва превосходящих собаку. Звери принялись выхватывать клювами куски мяса, от которого поднимался пар. Лим снял перчатки, расположился на краю выступа и достал флягу с водой, наблюдая за своими подопечными. Птенцы в этом сезоне росли быстрыми и ладными, и он осторожно надеялся, что до года доживет весь молодняк. Даже единственный появившийся на свет почтовый — черно-белая поджарая самка с сильными угловатыми крыльями — начала летать уже в конце прошедшей осени, что было большой редкостью. Обычно грифоны вставали на крыло к полугоду, Пепел и вовсе впервые полетел ближе ко второму Затмению. Напившись, Лим закупорил флягу, подошел к стене и ловко взобрался по веревочной лестнице на верхний ярус, где жили остальные грифоны.
Здесь пахло перьями, сеном и терпким корнем кровянки, который давали зверям как лакомство. Прямо у креплений лестницы лежал Север, занимавший среди грифонов столь же высокое положение, как и Тис — его хозяйка — среди людей гильдии. Лиму не нравилось это признавать, но Север слегка пугал его. Хотя бы тем, что даже сейчас, когда зверь отдыхал, его голова с огромным серым клювом возвышалась над Лимом. Пожалуй, на всем континенте больше Севера была только Буря — столетняя грифоница, принадлежавшая князю Серебряного Города Фильдану. Лим никогда не видел ее, но Старик уверял, что Буря размером превосходила двух волов, поставленных друг на друга.
Звери отдыхали на выступах, тянущихся вдоль стен Гнезда. На самом верхнем, свесив длинные полосатые лапы, дремал Сокол, чьей хозяйкой была Аффи. Чуть ниже расположились Хвоя и Блик — два рыже-белых грифона, которыми владели ночные дозорные. Рядом вычесывала черные перья злобная и непокорная Ворона — она принадлежала жрецу Вингу. Чуть поодаль глодал засохшую кость черно-бурый Горный Ручей, не торопившийся выходить к ожидавшим его молодым всадникам. На нижнем выступе расправил крылья Репейник, успевший за это время вернуться в Гнездо через ближайший проем. Наконец Лим различил в полумраке серую шкуру и белые крылья в крапинку — это была Гроза, которой владела Тала. Остальные звери, видимо, разлетелись на охоту.
Освободив Репейника от седла и поводьев, Лим приблизился к Грозе и дотронулся до клюва. Он все еще был горячим, но шерсть вновь стала блестеть, а дыхание выровнялось, значит, Гроза шла на поправку. Этой грифонице едва исполнилось тринадцать лет, она была сильной, поднималась выше всех, и тем удивительнее для Лима была ее болезнь. Но обильный корм, отдых и отвары сделали свое дело. Лим достал из набедренной сумки кусок кровянки и подбросил. Гроза молниеносным движением подхватила лакомство и, довольно урча, проглотила.
— Вечером последний раз выдадим тебе маслолистник, и завтра вы с Талой попробуете полетать. Ладно? — произнес Лим, почесывая ее за ушами. Грифоны не воспринимали человеческую речь, но разговаривать с ними стало для него обычным делом.
Лим бережно расправил одно из крыльев Грозы и провел пальцем по перьям. Да, она вполне готова к полетам. Что бы это не была за болезнь, она не причинила большого вреда, хотя ее признаки сперва походили на хворь, унесшую минувшим летом жизнь Пчелки. Терять грифонов каждый раз оказывалось больнее некуда, и всегда Лим винил себя, хоть и не был единственным птичником в гильдии.
Репейник заклекотал и протянул к нему узкую голову.
— Что, тоже хочешь почесаться? — усмехнулся Лим и запустил пальцы в коричневую шерсть. Грифон прикрыл глаза, пощелкивая кривым клювом.
Репейник вернулся к ним лет десять назад, в самом начале осени. Верхом на нем прилетела старуха-почтовая Затка и попросила Тис забрать Репейника в гильдию, в услужение тем людям, благодаря которым он появился на свет. Сама почтовая тоже осталась в Пределе, чтобы помогать чем сможет — родных у нее не осталось, а дни жизни истекали. Старуха нравилась детям: она учила их, как лучше управляться с быстрым грифоном, а вечерами рассказывала о дальних городах и пела песни, которые складывали во всех уголках континента. Через три полнолуния Светлые забрали ее, и прах почтовой был захоронен по обычаям гильдии — в гробнице на нижнем этаже, где лежали все, кто до последних дней не покинул Предела. Репейник еще несколько недель то и дело начинал беспокойно кружить над замком, словно выискивая свою хозяйку.
— Наверное, ты уже забыл ее, — произнес Лим, выдергивая пучки вылинявшей шерсти из-за ушей Репейника. — А я вот помню, что у Затки были карие глаза и острый нос, и что она пахла чернилами. И даже ее голос.
— У тебя всегда была отличная память, — раздалось позади. У лестницы стояла Тис, одетая в расшитый золотой нитью белый кафтан со знаком двух лун на груди. Угольно-черные волосы, часть которых была заплетена в косички у висков, спускались до поясницы. Синий свет алионита делал ее кожу мертвенно-бледной.
— А ты опять подкрадываешься, — спокойно ответил Лим, продолжая выщипывать Репейника. — Как будто меня это должно напугать.
— Подкрадываюсь, неужели? — Тис улыбнулась и подошла к Грозе. — Как она, идет на поправку?
Лим кивнул:
— Думаю, завтра Тала уже сможет поднять ее в воздух.
Гроза тихо курлыкнула и прижала голову к Тис.
— Пока ты был на охоте, к нам залетел почтовый, передал послание от родителей, — тихо заговорила правительница, поглаживая зверя рукой в черной перчатке. — Хуро я уже рассказала.
— О! — Лим замер. — И что там?
— Они пишут, что надолго ушли в море. Просили навестить их ближе к осени. — Тис отошла от Грозы. — И они очень хотят, чтобы в этот раз мы были все втроем.
«Этого еще не хватало», — беспомощно подумал Лим. Он любил родителей, но не терпел встречаться с ними вместе с братом и сестрой. На их фоне он казался таким же никудышным, как последний грифончик из кладки, обычно самый чахлый и мелкий, каким был Пепел, когда появился на свет.
— Не выйдет, Тис, — пробормотал Лим. — Если весна такая, то что будет осенью? Лучше бы мне дождаться тепла, прежде чем оставлять зверей надолго. Но вы летите, конечно, а я навещу родителей уже следующей весной.
Тис покачала головой:
— Мы с Хуро обязательно полетим в Причал, но ты уже будешь ждать нас там.
Лим подошел чуть ближе к сестре, надеясь уловить хотя бы тень улыбки.
— Ты о чем?
Она вздохнула, положила руку ему на плечо и внимательно посмотрела в глаза. Золотые ободки вокруг ее зрачков поблескивали в свете алионита, и выражение лица, к ужасу Лима, оставалось серьезным.
— Послушай, мы с князем Фильданом и остальными замыслили одно дело, — начала Тис. — Хотим, чтобы часть всадников не летала в города по прошениям, а постоянно находилась хотя бы в нескольких поселениях. Чтобы понять, скольких следует отправить, мне нужно больше знать обо всем, что происходит на севере и на юге. И знать наверняка, а не со слов князей. Ты мне в этом поможешь.
— Нет, — отрезал Лим, отшатнувшись от сестры. — Я не могу бросить грифонов. Поручи это Аффи, если уж решила, или Тале, или…
— Лим, это не обсуждается, — Тис слегка повысила голос. — За грифонами приглядят Эд и Рылый, как и все годы до этого. Твоя голова для гильдии сейчас стократно важнее, чем руки.
Лим зажмурился, пытаясь успокоиться.
— Ладно, — проворчал он, но тут же исправился. — Нет, не ладно, погоди! Думаешь, я облечу весь континент в одиночку? Тис, это займет уйму времени. Ты что, хочешь таким образом изгнать меня?
Растревоженная голосами Ворона защелкала клювом и, подняв облако из сена, спрыгнула с выступа и вылетела из Гнезда, прошелестев крыльями у них над головами. Тис даже не шелохнулась.
— Не совсем. Аффи отправится на север, а ты — на юг. Если Гроза будет хорошо себя чувствовать, летом Тала к тебе присоединится. — Тис подошла к Северу и взобралась на него — она была одной из немногих в ордене, кто умел летать без седла и поводьев, управляясь со зверем одними лишь знаками и ошейником. Грифон потянулся и поднялся на лапы, готовый взлететь по первому указанию. — Я не выпроваживаю тебя насовсем, а отправляю на важную миссию. Завтрашний день потрать на сборы и передачу дел, а если подобное тебе не по силам — оставайся, но не забудь сменить кафтан на черный.
Тис дважды хлопнула Севера по лопатке, и он взмыл в воздух. За пару мгновений грифон преодолел расстояние до стены и исчез в ближайшем проеме, махнув на прощание длинным хвостом с пучком перьев.
Лим опустился на оставленное на полу седло Репейника и раздосадовано стукнул кулаком по колену. В черном ходили рабочие гильдии, в сером — совет и всадники, в белом — правители и наследники. По положению Лиму полагалась черная одежда, но Тис и Старик согласились, чтобы он прошел испытания наравне со всадниками и получил серое облачение. Кафтан, ради которого он столько заучил и переписал увесистый фолиант «Минувших времен», сейчас казался Лиму тесным тряпьем из грубой колючей шерсти.
«Так и знал, что добра сегодня можно было не ждать».
Глава 3. Омут
— Утренняя трапеза! — прогремел по коридору гулкий и протяжный голос домовладелицы. Дэль тут же отдернула руки от холщового походного мешка, словно он мог раскрыть ее замыслы соседям. Она даже не зажигала свечу, и свет в комнате давало только окно, пыльную занавеску которого Дэль заправила за торчавший из трухлявой стены загнутый гвоздь. Камин, оплетенный мраморными цветами, затух пару часов назад, и исходившее от углей тепло уже не прогревало комнату, но из-за внутреннего трепета Дэль этого почти не ощущала. Сегодня вылазка к костям должна была стать особой. Дэль собиралась увидеть сокрытое гладью Омута, чем бы это ни обернулось.
— Веревка, сменная одежда, — зашептала она, загибая пальцы, когда шаги домовладелицы затихли, — хлеб, фляга с водой, ларчик.
Дэль кивнула сама себе, нервно поправила красное нитяное ожерелье и затянула завязки мешка, оставив один угол ларчика для трав на виду: этого обычно хватало, чтобы отделаться от расспросов о том, куда она идет. Домовладелица Липа, соседи и другие жители Омутков все еще не привыкли к знахарке настолько, чтобы не замечать ее. Дэль пришла в деревню три полнолуния назад, и за все это время от тракта к Омуткам не спускался ни один путник. Колючий Яр, город детства, и Глубокий Колодец, где Дэль постигала мастерство знахарей, были наполнены людьми, шумом, движением. В Омутках жизнь словно остановилась, и даже другие постояльцы дома, в котором Дэль снимала комнату, не торопились уезжать. Неудивительно, что местные с интересом следили за каждым новым лицом.
Дэль аккуратно отделила передние светлые пряди гребнем, а остальные волосы, киноварно-красные, собрала в пучок, прикрыла косынкой и туго ее завязала. На плечи она набросила серый плащ со времен академии, порядком потертый и покрывшийся затяжками. Мешок, который обычно носили на спине, Дэль закрепила на посохе: так снаряжались в лес местные, и она быстро переняла эту привычку, стараясь прикинуться своей. Деревенские относились к ней с уважением, домовладелица тоже, и знахарка впервые за долгое время чувствовала себя наравне с обычными людьми, не опасаясь недобрых взглядов или, того хуже, рукоприкладства. Ей хватило этого в Колючем Яре: Дэль единственной из семьи не повезло уродиться в прабабку Амлию с красно-белыми волосами, и это становилось поводом для нападок со стороны соседских мальчишек. «Зато я больше знаю», — твердила Дэль, обрабатывая свои ссадины крепкими отварами или вычесывая из ненавистных волос куски гнилых овощей. Амлия действительно многое успела передать Дэль до своей смерти. Старушка рассказывала ей о том мире, откуда пришла сама, наполненном невиданными здесь животными, людьми с двуцветными волосами и приспособлениями, позволявшими человеку погружаться на невиданные глубины и двигаться быстрее любого вола.
— Консорин… Там теперь нет жизни, — шептала прабабка, пока Дэль натирала воспаленные костяшки на ее сухих пальцах пахучими мазями. — Наверное, ничего уж нет. А здесь сохранились только кости, и мы — лишь тени их, но и нам суждено однажды пропасть. Так хотя бы не забывай… Никогда не забывай, откуда ты на самом деле.
После этих разговоров Дэль всегда плакала, зарываясь лицом в подушку. Ей было жаль и старушку, и себя, и всех людей мира, обратившегося в пустоту. Когда прабабка ушла к Светлым, Дэль спрятала все ее записи и зарисовки в сундук, который оставила в Колючем Яре перед отъездом в академию, чтобы родители не выбросили их за ненадобностью. Во время учебы она часто погружалась в свои мысли, вспоминая каждый рисунок и строчку, полученные в наследство, и так и не смогла почувствовать себя своей ни среди однокурсников, ни среди горожан. Что-то звало ее в Консорин, и зов этот становился с каждым днем все громче.
Дэль спустилась на первый этаж, где грузная домовладелица уже разливала жидкую пшенку по тарелкам, а пара соседей делила большую лепешку с сыром. Перекинувшись с ними приветствиями, Дэль выскользнула из натопленного и пропахшего подгоревшим маслом дома в промозглое утро. От крыш домов поднимались струйки дыма, по улицам уже важно расхаживали стайки гусей и куриц, а со стороны околицы раздавался стук топоров. Стараясь не попадаться на глаза просыпавшимся жителям Омутков, Дэль пересекла деревню и вышла на поляну, за которой начинался лес.
— Хоть бы к полудню потеплело, — прошептала Дэль, на ходу вглядываясь в серое небо и плотнее запахивая плащ. Спустя время руки стали побаливать от холода, а кожу на них начало стягивать. Цыпки — не лучшие спутники знахаря, но Дэль не могла заставить себя носить перчатки: они ощущались как путы, забирающие у пальцев ловкость при работе. Она бы не носила и красного ожерелья, противно стягивавшего шею, если бы это не было знаком ее принадлежности к знахарям.
Весенний лес окружил Дэль травянистыми влажными запахами и стрекотом жуков. Вдалеке слышалось многоголосое тявканье стаи шакалов, деливших ночную добычу, клекот коршунов и тихое мычание волов, тащившихся по тракту. Дэль не раз поскальзывалась на вспученной из-за толстых корней лесной подстилке, и эта вылазка не стала исключением. Прошло не меньше часа, когда за старым дубом, крона которого расходилась широким куполом, показались края оврага. Он тянулся почти на половину версты, пересекая лес, словно глубокий шрам, оставленный временем, и был завален гниющими деревьями, когда-то рискнувшими вырасти слишком близко. Дэль осторожно поползла вниз, стараясь не попадать ботинками на вязкие глинистые участки.
— Порядок, — выдохнула она, опустившись наконец на твердую землю, и повесила мешок на выступавший из рыхлой стенки корень. Помогая себе посохом, Дэль направилась к самой отвесной части оврага, где зияла трещина шириной в полтора локтя, незаметная чужому глазу за буреломом. Это был проход в пещеру, который Дэль смогла отыскать лишь пару лет назад, когда их наконец начали отпускать на долгие прогулки за стены Глубокого Колодца. Прабабка рассказывала, что ящер издох под землей после нескольких дней в этом мире, и движения могучего тела обрушили края оврага, почти скрыв когда-то широкий проход. Тем лучше: найди кости кто-то несведущий, торговцы наверняка растащили бы их на амулеты, лишив Дэль единственного доказательства ее истиной природы.
Она протиснулась через проход, оставив посох воткнутым в землю, и легко спрыгнула на каменную площадку. Пробивавшийся через трещину свет выхватывал из темноты ставшие уже привычными очертания огромного черепа, принадлежащего, как могло показаться, то ли ящерице, то ли змее, если бы они могли дорасти до размера добротного дома.
— Светлого утра. —Дэль прикоснулась кончиками пальцев к шершавой драконьей кости. Ящер, чьи крылья когда-то распростерлись над Нокорадой, спал в пещере беспробудным сном, забытый всеми, кроме знахарки, рожденной от крови людей его мира. Прабабка говорила, что назвала ящера Абургатом, в честь своего кота, и что при жизни белую чешую дракона покрывали рыжие и черные пятна. Но рисовать Абургата старушка отказывалась, сколько бы Дэль ее не просила.
— Я сегодня попробую попасть домой. — Дэль подняла валявшийся около черепа кривой обломок клыка величиной с ладонь и отправила его в карман плаща. — Приглядывай за мной, если Светлых там не будет, хорошо?
Дэль замолчала, рассматривая кости. Подумать только — когда-то ее предки поднимались в небо на спинах подобных Абургату созданий, и это было столь же привычно для них, как для жителей Нокорады тащиться по дороге на сонном воле. Дэль вновь охватила странная ноющая тоска по полету, которого она никогда не знала. Изредка к Дэль приходили сны, в которых она видела, как где-то внизу проплывают потемневшие от старости крыши Омутков и Колючего Яра, засеянные пшеницей поля, кажущиеся ручейками реки, но с рассветом эти образы покидали ее, бросая на опостылевшую землю.
— Подайся я сразу в гильдию, — бормотала Дэль, покручивая ожерелье на шее, — летала бы на грифоне, а не ползала по лесу с ларчиком. Только какая из меня всадница, Абургат? Они стольким вещам научены, а я не знаю даже себя.
Когда Дэль добралась до Омута, округлого озера за кромкой леса, солнце уже достигло середины неба. Она оставила мешок с одеждой в кустах, уселась на молодую траву и опустила руку за кромку берега. Дна не было видно: глубина начиналась сразу, и потому местные побаивались этого места и не пускали к нему детей. Застывшая зеркалом на безветрии вода оказалась не такой ледяной, как ожидала Дэль, но все же совершенно не подходила для купания. Обветренную кожу тут же стянуло колючей болью, и чем сильнее она становилась, тем меньше в Дэль оставалось уверенности. С чего она вообще решила, что сможет пройти через брешь между мирами? В груди засвербела обида на собственную нерешительность. Ответы были так близко, но страх за жизнь сдерживал не хуже оков. Дэль достала из кармана драконий зуб и провела по нему еще мокрыми пальцами, оставляя следы на поверхности.
— И что теперь, ждать лета? За это время можно всю смелость растерять.
Брешь, по словам Амлии, располагалась аккурат посреди Омута, и именно через нее они вместе с прадедом Касом когда-то вылетели сюда на спине Абургата. Мир по ту сторону старушка звала Консорином, и на ее родном языке это означало «край сотни огней». Многого об этом Дэль не знала, потому что каждый раз, когда разговор заходил о бреши и причинах, по которым дракону пришлось через нее пролететь, прабабка меняла тему. Обычно она начинала рассказывать о прадеде, которого Дэль уже не застала. Кас состоял в Гильдии грифоньих всадников. Каким образом Кас оказался в ее мире Амлия говорить отказывалась, и этим лишь распаляла любопытство правнучки. Дэль была уверена, что если предки смогли пройти через брешь, то удастся и ей, только совершенно не представляла, что для этого требовалось. Никаких ответов в записях Амлии она не отыскала, и надеялась, что сама догадается или почувствует, когда настанет подходящий момент. И вчера, только вчера это ощущение поселилось в ней. Значит, оно было обманчивым?
— Да что б тебя! — рявкнула Дэль и швырнула клык в озеро. Вода разошлась, зарябила, а потом вновь разгладилась, поглотив частичку дракона. Нитяное ожерелье жгло кожу, косынка неприятно сдавила виски. Дэль сорвала ее с головы и уткнулась в жесткую ткань лицом. В небе громко заклекотал коршун, словно смеясь над знахаркой, сжавшейся в горестный комок посреди немого леса.
Раздался всплеск и глухой шлепок — какая-то крупная рыбина ударилась о воду. Дэль подняла голову, устало обвела взглядом предавшее ее надежды озеро, и тут услышала гул, какой обычно бывает в печных трубах во время сильного ветра. Еле различимый, но странно притягательный и вместе с тем жуткий. Дэль поочередно прикрыла уши, пытаясь определить, откуда идет звук, и тут поняла, что у нее саднит горло. Слюна стала нестерпимо кислой. Кусты и деревья потеряли четкость очертаний, и Дэль начало казаться, что она очутилась на странице книги, и все окружавшее — не более чем картинки из-под пера переписчика. Мгновение спустя мир почернел.
Дэль подхватило ветром и понесло куда-то, будто сорванную былинку. Невидимые руки сжали ее, не позволяя ни вдохнуть, ни закричать. Наваждение исчезло, когда она ощутила вокруг себя прохладную воду. Дэль открыла глаза и поплыла к берегу, судорожно хватая воздух наконец раскрывшимися легкими. Спасение оказалось не так далеко, и вскоре она уже выбралась из озера, с трудом переставляя затекшие усталостью ноги. Дэль свернулась на траве. Каждый мускул лихорадочно дрожал, в груди грохотало, голова кружилась, а мыслей было так много, что ухватиться хотя бы за одну было невозможно.
— Успокойся! — приказала Дэль себе, прежде чем непрошенная слеза скатилась по ее щеке.
Некоторое время она провела без движения, направив все внимание на то, чтобы восстановить дыхание. Когда Дэль собралась с силами, она приподнялась на локте и огляделась. Озеро перед ней осталось неизменным, но рядом появились увенчанные коричневыми щетками растения, названия которых знахарка не знала, а деревья и кусты исчезли. Было тепло, даже жарко, словно весна вдруг уступила место лету. Сбросив ставший тяжелым плащ, Дэль встала итут же сдавленно вскрикнула.
Вокруг насколько хватало взгляда расстилалась безмолвная поросшая травой степь. В версте от озера виднелись очертания огромной горы, напоминавшей длинный острый коготь, черный, как кусок угля. Не было слышно ни криков птиц, ни звона насекомых, только гул, ставший здесь низким, словно он исходил из глубокой бочки. На безоблачном небе горели сразу два солнца: одно ярко-желтое, а второе — цвета медной монеты. Дэль представилось, как по этим небесам скользит Абургат, и лучи двух солнц играют на его чешуе.
— Мы дома, — прошептала она, не веря своим словам. — Мы наконец-то дома!
Глава 4. Колокольчики
Тала хлопнула Грозу по лопаткам, и та, довольно заклекотав, взмыла еще выше. Полуденное солнце было необычно блеклым, но все же от него на глазах выступили непрошенные слезы. Гроза слишком много дней провела в Гнезде, и Тала отвыкла от яркого света, который бывает только вблизи облаков. Она сдернула с волос уже порядком истрепавшуюся тесьму и ветер тут же заскользил по рыжим прядям холодными потоками. Рядом пронесся серо-черный всполох — Хуро верхом на Рыбке старался не отставать. Грифоны сделали пару кругов над небольшим ручьем, журчащим между пролесками к востоку от Предела, и опустились на берег. Рыбка тут же принялась жадно пить, потрясывая хвостом.
— Что скажешь? — Хуро спешился и подставил Тале руку. — Не застоялась твоя подруга за время болезни?
— Как будто ты сам не видел, — Тала стянула перчатку и щелкнула его по носу. — Вы с Рыбкой за нами едва поспевали.
— Не сравнивай. Гроза по-другому сложена, да и Рыбка уже не молода.
— Ну-ну, опять отговорки!
Хуро забросил ее на плечо и закружил. Тала залилась смехом, в котором даже сама различила призвуки колкой грусти. Им нечасто удавалось остаться наедине, да и те редкие моменты отравляли страхи. Заметь кто-то, что Хуро милуется с ней, рожденной в семье обнищавших вельмож, лишившихся титула… Нет, наследнику гильдии полагалась другая невеста, со светлым прошлым и ясным будущим. И все же они любили друг друга уже полжизни, с того момента, как Талу привела в гильдию тетка. Хуро верил, что, когда Лим станет наследником, совету не будет никакого дела до того, кто станет женой Хуро. Но божества решили иначе.
— Ты тихий. — Тала пригладила его темные волосы, растрепавшиеся от полета.
— Разве? — Хуро опустил ее на землю, бросил на траву свой кафтан и уселся на край. Тала расположилась рядом. — Пожалуй, устал с дороги.
— Что сказали тебе лекари? — осторожно спросила она. — С Тис все будет хорошо?
— Сам не знаю, — холодно буркнул Хуро. — Я добрался до Яшменного Перелива, говорил с травником Гроубом. Местные мне клялись, что он куда искусней остальных. — Он замолк, словно подбирая слова. — Гроуб сказал, что с похожим недугом к нему приходил стражник из Серебряного Города, но долго не протянул.
Тала прижала руку к груди, ища пальцами оставшуюся от матери родовую подвеску, и вместе с ней почувствовала под тканью кафтана желтый кристалл, который Хуро подарил ей минувшим вечером. Так вот откуда был этот кулон — из Яшменного Перелива! Она и не подозревала, что Хуро летал так далеко, чтобы добраться до правды. До правды, оказавшейся хуже неведения.
—Думаешь, у Тис та же хворь?
— Понятия не имею. — Хуро устало пожал плечами и нахмурился. — Еще бы Тис отнеслась к этому серьезно. Я принес ей ликритонис, а она устроила мне взбучку за то, что без ее дозволения летал в Яшменный.
Тала слегка отодвинулась, заглядывая ему в глаза. Они были такими же, как у Тис: черными с золотым ободком вокруг зрачка.
— Хуро, ты все сделал правильно. Пойми, болезнь, да и отправка Аффи с Лимом... Я уверена, Тис прислушалась к тебе, просто отреагировала так от усталости. Не держи на нее зла.