Контрольная группа

Глава 1

Влияние на поведение, не связанное с приёмом пищи,

изучено недостаточно.

Из инструкции по медицинскому применению

Мне нравится, что вы больны не мной,

Мне нравится, что я больна не вами.

М. И. Цветаева

ПРОТОКОЛ САМОНАБЛЮДЕНИЯ № 1

Субъект: Е. А. Ковалёва, 45 лет.

Наблюдатель: Е. А. Ковалёва, 45 лет.

Дата / время: 14 октября, 07:40.

Вес: 98,2 кг. Рост 168 см. ИМТ 34,8.

АД / пульс: 134/86, 78 в минуту.

Настроение (0–10): 5.

Вмешательство: тирзепатид 2,5 мг подкожно, первая доза. Область: живот, левый боковой квадрант.

Ладно. Формально положено начинать с конфликта ролей, и я начну: субъект и наблюдатель здесь один человек, так что всё, что я напишу о своих ощущениях, будет враньём в пределах погрешности. Мне это даже нравится. Любое исследование, в котором исследователь ничем не рискует, — прогулка по музею.

Теперь по-человечески, пока никто не читает.

Я стояла на кухне в одиннадцать минут восьмого, в халате, с ручкой-шприцем в руке, и у меня тряслись пальцы. Девять дней я готовилась к этому уколу так, будто мне предстоит не подкожная инъекция, а трепанация. Дважды перечитала инструкцию, которую знаю наизусть: я рецензировала статьи по этому классу препаратов и могу пересказать фармакокинетику во сне. Расставила на столе салфетку, ручку, блокнот. Помыла руки. Помыла ещё раз. Остановилась только тогда, когда заметила, что моюсь не потому, что нужно, а потому, что пока я мою руки, ничего не произойдёт.

Зоя Марковна назвала бы это ритуалом. Я бы сказала: процедурная гигиена. Мы бы обе были правы, и разговор закончился бы ничем, как всегда.

Щёлк. Щёлк. Шесть секунд, как положено. Я ждала боли. Не было ничего, комариный укус, и тот несерьёзный. И знаете, что я почувствовала? Обиду. Мелкую, детскую, нелепую обиду на то, что событие, к которому я готовилась девять дней, не удостоило меня даже синяка.

Блокнот я купила на Бауманской, в канцелярском, не глядя. Серый, твёрдая обложка, клетка. Выложила его на стол этим утром, и меня как током ударило: я его уже видела. Давно. В ящике стола, в другой квартире, которой нет. Хотела сначала вернуть в магазин. Потом подумала: взрослый человек способен пережить совпадение. И вот пишу в нём.

Официальная причина, чтобы было записано. Препараты этого класса, судя по данным, притупляют тягу к алкоголю и, возможно, к другим формам импульсивного поведения. Значит, они вмешиваются в систему вознаграждения глубже, чем думали. Я изучаю эту систему двадцать два года. Было бы странно упустить шанс посмотреть на неё изнутри.

Это правда. Это достаточная причина. Других причин в этой тетради до поры до времени не будет.

ЗАПИСЬ 2. 10:05

Лаборатория. Состояние нормальное. Тошноты нет, головокружения нет, во рту чуть суше обычного. Могу списать на метро: оно было душным, мартовским, то есть октябрьским. Вот, оговорилась. Оговорки я фиксирую всегда, лет двадцать назад решила, что человек, который фиксирует собственные оговорки, застрахован от худшего. Звучит смешно. Работает, как ни странно, не очень, но привычка осталась.

В коридоре у вивария пахнет опилками и тёплой шерстью. Этот запах я перестала замечать на втором году аспирантуры, а сегодня он ударил мне в нос, как в первый день. Хочется списать это на препарат. Не буду. Данных нет, а я себе дороже.

Пока никого не было, я зашла к камерам оперантного обуславливания. В третьей сидела Т-17. Имена животным даёт Катя, аспирантка, я десять лет сопротивлялась и сдалась. Т-17 нажимала на рычаг так, как нажимают люди, у которых горит дедлайн: быстро, сосредоточенно, не поднимая головы. Режим подкрепления у неё переменный: награда выпадает не за каждое нажатие и не за каждое десятое, а когда придётся. Самый стойкий режим из всех известных. Крыса, которую кормят по расписанию, бросает рычаг, когда расписание кончается. Крыса, которая не знает, когда повезёт, не бросает почти никогда.

Это азбука. Я рассказывала это на лекциях раз двести, на примере игровых автоматов, и аудитория всегда одинаково понимающе кивала. Сегодня я смотрела на спину Т-17 и думала, что она не выглядит несчастной. Она выглядит занятой. И, кажется, это ровно та разница, которую я двадцать лет не могла объяснить студентам.

Отложила мысль. Но, видимо, недалеко.

В 9:40 по коридору прошёл Ридель с папкой под мышкой, и я услышала, как он не заглянул. Раньше он заглядывал каждое утро. В худшие годы. Когда мы разговаривали только через секретаря. Я узнала его шаги, он чуть припадает на левую ногу после той лыжной травмы, о которой рассказывает как о победе, и услышала, как они не замедлились у моей двери.

Нет, я не стала выходить. Я сидела с карандашом в руке и разглядывала собственные пальцы, как будто их там не было неделю.

Глеб Сергеевич был моим научным руководителем, потом мужем, потом человеком, который ушёл так аккуратно, что до сих пор приходится объяснять знакомым, что же произошло. Он ушёл к аспирантке. Это правда. Но он ушёл бы и без неё. При прощании он сказал: «С тобой невозможно быть рядом, ты всех превращаешь в материал». Формулировка точная, у него всегда точные формулировки. За это я его и любила. За это не простила.

Профессиональный вывод: реакция на человека, который прошёл мимо двери, — нерелевантная переменная. Исключаю из анализа.

Исключила. Не получилось.

ЗАПИСЬ 3. 13:15

Нежелательных явлений нет. Позывы к еде обычные: к обеду она так же настойчива, как вчера. Съела салат и половину курицы из столовой. Вторую половину оставила, не из силы воли, а просто потому, что не хотелось. Я оставила еду на тарелке! Последний раз это было, кажется, при Горбачёве. Заношу в графу «неопределённые наблюдения» и стараюсь не улыбаться.

В 11:20 пришло сообщение от Алисы. Приведу дословно, потому что в нём важна каждая запятая:

«В воскресенье не приезжай. Данила устал, ему не надо, чтобы кто-то ходил по квартире. Фёдор в порядке. Не звони, я сама напишу».

Алиса пишет без «здравствуй» и без подписи, так было всегда, даже до замужества. Поэтому тон не новость. Я пробежалась по версиям, как привыкла. Первая: у неё период сниженного фона, при её диагнозе это ожидаемо. Вторая: она проверяет, готова ли я к дистанции. Третья: просто фраза, не надо искать подтекст. Выбираю вторую. Не потому что она вероятнее, а потому что она самая удобная: при ней я ничего не обязана делать.

«Данила устал» написано так, будто это объясняет всё на свете. И «не надо», а не «не хочет». Грамматическая разница существует. Не уверена, что я её слышу. Возможно, я просто ищу, за что ухватиться.

В августе Алиса прислала фотографию Фёдора, сама, я не просила. Два года, красная футболка. Он сидит под столом и смотрит не в камеру, а левее, на дверь. Тогда я подумала: обычная детская поза, детям нравятся такие укромные места. Сегодня я открыла снимок ещё раз, и мне показалось, что взгляд у него не прячущийся, а караулящий. Закрыла. Я не детский психолог. Читать чужие фотографии — не навык, а привычка искать, где болит.

Почему-то вспомнился Маяковский. В школе я считала это вопросом к небу:

«Послушайте! / Ведь, если звёзды зажигают — / значит — это кому-нибудь нужно?»

Сегодня мне показалось, что вопрос адресован взрослым. Если ребёнок сидит под столом и смотрит на дверь, значит, это кому-нибудь нужно. Я поймала себя на этой мысли и тут же вернулась к таблице.

Алиса в семь лет спросила меня, почему лампа в коридоре на неё смотрит. Без страха, деловито, как спрашивают, почему сегодня шумно во дворе. Я записала фразу в тот же вечер: число, время, дословно. А потом сделала то, чего никогда не прощу себе как учёному: убрала запись подальше. Мне было важнее не знать.

Ответила: «Хорошо». Хотела написать больше. Печатала целое предложение, стирала, печатала снова. Отправила одно слово.

ЗАПИСЬ 4. 19:20

Сеанс у Зои Марковны, 18:00–18:50. Хожу по средам, как прежде. Для себя я называю это «профессиональной супервизией». Она называет это терапией. Мы давно не спорим об этом вслух, это такая вежливость между двумя взрослыми женщинами.

Она сразу заметила: «Вы сегодня пришли раньше». Я сказала: «У меня сегодня первая инъекция». Она кивнула и замолчала. Умеет ждать, у неё это не пауза, а присутствие. Через минуту спросила: «И как вы себя чувствуете?»

И я рассказала. Про двойной агонизм рецепторов GLP-1 и GIP. Про замедленное опорожнение желудка. Про центры насыщения в гипоталамусе, про мезолимбический путь. Минут десять говорила, и, кажется, интересно, как на конференции.

Зоя Марковна слушала, не перебивая. А потом тихо сказала: «Елена Андреевна, вы рассказываете мне о своих чувствах так, будто водите экскурсию по чужой квартире. Очень подробно. Вот здесь гипоталамус. Вот здесь путь вознаграждения. А где вы сами?»

Я смотрела на её руки. Сухие, тонкие, лежат на коленях совершенно спокойно. Она не спешила спасать меня паузой. Я сказала, что вопрос поставлен некорректно: «где я сама» не операционализируется. Она улыбнулась. Не с насмешкой. С чем-то, что я бы назвала жалостью, если бы жалость не была у меня запрещена по умолчанию. И сказала: «Хорошо. Давайте посмотрим через месяц».

На улице обнаружила, что руки ледяные, а сердце колотится, как после бега. Давление не мерила. Списываю на инъекцию и на сеанс вместе, не разделяя.

ЗАПИСЬ 5. 21:30

Вечером села за «базовую линию». Вес, давление, шкала настроения, сон, питание за неделю: восстановила по чекам из доставки. Таблица вышла опрятная, хоть сейчас в статью. Особенно мне понравился столбец «Эпизоды еды вне основных приёмов»: четыре за неделю, три из них после десяти вечера.

Не срывы. Срыв предполагает контроль, который сорвался. Это другое: целый день голова занята, а потом наконец перестаёт, и в образовавшуюся дыру нужно что-то положить. Обычно хлеб с маслом. Иногда остатки обеда. Один раз холодную гречку из кастрюли, стоя, при открытой дверце холодильника. Я смотрела в этот белый свет, как смотрят в окно.

Я знаю, как это называется в литературе. Знаю, какие контуры активируются, могу нарисовать схему по памяти с закрытыми глазами. И это ничего не меняет. В этом главная научная проблема моей жизни: двадцать лет я изучаю систему, которая меня не слушается.

Есть и вторая таблица, которую я в протокол не включаю, пишу сюда прозой, чтобы потом не делать вид, будто её не было. В 28 лет: 64 кг. В 34: 78. В 39: 91. В 43, весной, когда ушёл Ридель: 98. Это не кривая. Это ступени. И каждая ступень приходится на год, который я бы назвала «тихим». Не катастрофа, не событие, а именно тишина вокруг. Когда что-то происходило, я худела от злости и недосыпа. Когда ничего не происходило, я толстела.

Гипотеза, которую пока не готова проверять: еда для меня не награда. Еда для меня шум. Я включаю её, как другие включают радио в пустой квартире, чтобы не слышать, что в ней никого нет.

Для тех, кто когда-нибудь прочтёт это как материал (я пишу это как материал, иначе зачем): я не думаю, что препарат решит проблему. Я думаю, он уберёт один из её симптомов. И мне ужасно интересно, что окажется под ним. И ещё немного страшно, но это в графу «побочное».

ЗАПИСЬ 6. 23:35

Тошноты по-прежнему нет. Ужин был обычным, поужинала с аппетитом. Сон ожидаю плохой, кофе после шести — ошибка планирования.

Теперь то, что я хотела записать с самого вечера и откладывала. Наблюдение субъективное, прошу считать его несущественным. Квартира звучит иначе. Я пошла в темноте за водой и услышала холодильник. Не просто гул, который слышу годами, а паузу между двумя его включениями. Будто между двумя гудками что-то есть, и раньше я успевала этого не заметить.

Я стояла в коридоре дольше, чем нужно для стакана воды. Не знаю сколько. Не засекла, а должна была.

Попытка описать. Пауза не пустая. Она плотная, как воздух нежилой комнаты, когда входишь и чувствуешь его лицом. Звука нет, но есть направление, как будто она куда-то ведёт. Ни приятно, ни неприятно. Похоже на ощущение, когда стоишь на пороге и ещё не решила, входить ли.

В тринадцать лет я тоже слушала тишину в доме и тоже решила, что это ничего. Потом в доме перестали произносить одно имя, и тишина стала правилом. А правила запоминаются лучше событий. С тех пор у меня превосходная система фильтрации.

Возможно, препарат просто убрал мой фильтр для голода, и вместе с ним что-то ещё. Побочный эффект, не описанный в инструкции. Надо проверить литературу. Хотя нет. Никто об этом не писал, потому что никто так не ведёт протокол.

Рисков не выявлено. Наблюдатель = испытуемый.

Я не уверена, что хочу, чтобы это сработало. [зачёркнуто, но читается]

Следующая запись: завтра, 07:40.

Глава 2

Каждый автор несёт ответственность

за все аспекты работы.

Из правил для авторов научного журнала

Я был готов любить весь мир, — меня никто не понял:

и я выучился ненавидеть.

М. Ю. Лермонтов

ПРОТОКОЛ САМОНАБЛЮДЕНИЯ № 2

Дата / время: 16 октября, 08:10. Третьи сутки после первой дозы.

Вес: 97,4 кг (минус 0,8).

АД / пульс: 128/82, 74 в минуту.

Настроение (0–10): 5, с поправкой на Риделя, о котором ещё не знаю.

Вмешательство: не проводилось. Следующая доза 21 октября.

Новый показатель: число проверок телефона за вчера: 11.

Показатель про телефон добавила вчера вечером, сама не знаю зачем. Наверное, потому что заметила, как держу его в руке, не включая. Это называется «не наблюдаю, но уже считаю». Одиннадцать раз за день. Из них от Алисы ноль. Остальные десять от банка, аптеки и рассылки со скидками на утеплённые куртки.

Так. Утро.

Кофе на вкус странный, как будто его варил кто-то, кого я немного обидела. Хлеб с маслом, моя вечная утренняя слабость, лежит на тарелке и ничего во мне не вызывает. Я стояла над ним и ждала желания, как ждут лифт: вот-вот приедет. Не приехал. Съела половину из вежливости. Ужасно странное чувство: впервые за двадцать пять лет передо мной еда, и она мне просто еда, а не собеседник.

Минус 0,8. Знаю: это в основном вода, а не жир. Знаю, что первые дни ничего не значат и что клиническая картина складывается к четвёртой-шестой неделе. И всё равно в ванной перед зеркалом позволила себе улыбнуться. Одна. Дрянное чувство, достойное первокурсницы. Записываю как наблюдение, а не как слабость.

ЗАПИСЬ 2. 11:40

Научное совещание. Пишу сразу после, пока руки ещё трясутся. Если почерк в этой записи поедет, прошу считать это не симптомом, а погодой.

Контекст. С апреля я готовила статью: «Динамика переключения на альтернативный источник подкрепления при хронической нагрузке». Название скучное, зато работа красивая, шесть месяцев данных, чистый дизайн, модель, которую я собирала по ночам. Ридель в соавторах, потому что без него не прошла бы этическая комиссия, и потому что в своё время он придумал половину инструментов, которыми мы пользуемся. Полина Орлова, его аспирантка, прогоняла часть животных и делала часть иммуногистохимии. Полина, как все знают, ещё и его нынешняя женщина. Я упоминаю это один раз и дальше стараюсь не повторять.

Сегодня утром на общий диск легла финальная версия рукописи перед отправкой в журнал. Я открыла титульную страницу. Список авторов: Орлова П. А., Ридель Г. С., Ковалёва Е. А.

Первое. Второе. Третье.

Я стояла перед экраном и физически чувствовала, как организм делает то, что я описываю на лекциях: перераспределяет кровоток, сужает внимание, готовится к драке. Давление, наверное, подскочило за сто сорок. Не мерила, а надо было.

После совещания Полина ушла быстро и с таким лицом, какое бывает у людей, когда они знают, что произошло что-то неловкое, но не хотят быть тем, кто это обсуждает. Это честно. Я ей симпатизирую, и это, пожалуй, самое неприятное.

Остались мы с Риделем вдвоём в переговорной. Ему пятьдесят восемь. Он по-прежнему красивый, седина идёт ему так же, как шла в тридцать восемь, и у него по-прежнему привычка стоять у окна, чтобы лицо было в полутени. Я сказала:

— Ты поставил меня третьей.

Он не обернулся:

— Полине нужна первая позиция для защиты. Она защищается весной.

— Эту модель построила я. Дизайн мой. Анализ мой. Шесть месяцев.

— Знаю.

— Тогда почему…

— Лена. — Он повернулся. — У тебя двести четырнадцать публикаций. Двести четырнадцать. Ещё одна первая позиция не изменит твою жизнь. Её изменит.

— Дело не в позициях. Дело в принципе.

— Дело всегда в принципе. — Он вздохнул так, как вздыхают над неисправной техникой. — Ты опять не отличаешь результат от человека. Порядок фамилий не приговор тебе. Это порядок фамилий.

Он сказал это спокойно, вежливо и абсолютно точно. Знаете, у Грибоедова есть строка, которую мы в школе заучивали как шутку:

«Злые языки страшнее пистолета».

Я никогда не понимала, почему шутка. У Риделя язык не злой, он точный. С точным языком не отбиться: пистолет можно хотя бы обвинить в грубости.

Я сказала что-то про этику и про распределение вклада, привела пункт из правил журнала и, кажется, процитировала его дословно, с номером. Он слушал, не перебивая, потом сказал:

— Лена, я понимаю, откуда это у тебя. Знаю лучше, чем ты хочешь.

Я не помню, как встала. Помню только, что стул скрипнул, и что внутри меня произошла какая-то мгновенная заморозка, будто выключили отопление во всём здании.

— Не смей.

Он смотрел на меня секунды три. Я видела, как он взвешивает, идти ли дальше. У него есть эта черта: он всегда знает, как далеко можно зайти, и иногда заходит ровно на шаг дальше. В тот раз он остановился. Не из деликатности. Из расчёта: он понял, что, если скажет, я больше не буду с ним разговаривать никогда.

— Ладно, — сказал он. — Ладно. Статья уйдёт в пятницу. Подумай.

И вышел. Не хлопнул дверью. Он никогда не хлопает дверью. Он закрывает её так бережно, будто за ней осталась больная.

Теперь сухо, для протокола. Острая стрессовая реакция: тахикардия, сухость во рту, гипервентиляция. Субъективная оценка 8 из 10. Эпизод длился около двадцати минут. Тошноты нет, и это тоже, как ни смешно, данные: препарат на стресс, видимо, не влияет. Или влияет, а я не заметила.

Что именно он знает? Знаю: он знает то, что я сама рассказала ему однажды ночью, четырнадцать лет назад, в единственный раз за всю нашу жизнь, когда я перестала быть собой. Я тогда говорила часа три. Он слушал. Утром сказал: «Спасибо, что доверилась». А года через три использовал это в споре, ровно один раз, одной фразой. Я ответила ему тогда молчанием. С тех пор мы оба делаем вид, что фразы не было.

Но эту рану записываю не сюда. Пока не сюда.

ЗАПИСЬ 3. 15:20

Виварий. Взвешивала животных сама, хотя обычно это делает Катя. Мне нужны были чужие цифры и чужие тела. Сорок крыс, сорок строк: 287, 301, 294. Крысы не торгуются, не повышают голос и не ставят на первую позицию аспиранток. Я люблю их за это нежно и бесстыдно.

Т-17 перевесила в субботу на восемь граммов. Я привычно подняла брови: она ела больше? Катя сказала, нет, она нервничала. Вчера у них в блоке ремонтировали вентиляцию, шум. Стресс прибавляет вес. Кому лучше знать, как не мне.

Катя в хорошем настроении, потому что у её молодого человека «зашла экспресс-ставка». Рассказывает с горящими глазами. Он ставит на футбол, на какие-то матчи в низших лигах, и сегодня у него вышло по коэффициенту три и четыре. Я спросила, как они считают вероятность. Она пожала плечами: мол, интуиция и статистика. Я спросила про выборку. Она посмотрела на меня удивлённо и, кажется, с лёгким уважением.

Я ушла из вивария с цифрой в голове. «Три и четыре». Не знаю, почему она осталась. В профессиональном смысле меня заинтересовало другое: как человек превращает неопределённость в азарт. Я изучаю этот переход двадцать лет, но на животных. На людях он выглядит иначе: у него есть голос, телефон и горящие глаза.

Заметка на полях, без выводов. Записываю, чтобы не потерять.

ЗАПИСЬ 4. 20:40

Дома. Съела суп из пакета, полторы ложки риса и половину яблока. Не потому что ограничиваю. Просто голод, который раньше стучал в двери, перестал стучать. Мне казалось, что тишина будет приятной. Она оказалась странной.

Проверок телефона за вечер: девять. От Алисы по-прежнему ничего. Это не повод для тревоги: она сказала, что напишет сама, а Алиса всегда делает так, как сказала. Это единственное правило, которому она не изменяла ни разу. Хотя именно в этом правиле я и вижу беду. Люди, которые всегда делают так, как сказали, делают так же и тогда, когда нужно было бы сказать что-нибудь другое.

Написала Алисе шесть черновиков. Привожу, как положено исследователю, все:

1. «Как вы?» Слишком общий. Алиса ненавидит «вы», когда речь идёт о ней и Даниле.

2. «Привезу продукты в субботу». Прозвучит как приказ.

3. «Я не буду заходить, оставлю у двери». Это унизительно для нас обеих.

4. «Как Фёдор?» Хороший вопрос, но тогда придётся ждать ответа, а ожидание сегодня — не мой навык.

5. «Мне приснилась бабушка». Это неправда. Не знаю, зачем я это набрала. Стёрла сразу.

6. «Я люблю тебя».

Шестой я смотрела минуты три. Потом нажала «стереть». Не потому что неправда, а потому что на такие фразы Алиса отвечает так, как отвечают на подозрительные вопросы: проверяет, что за ними. Она увидит в них не любовь, а симптом. И, что самое неприятное, будет права: у меня в этот момент не было других слов, чем те, что мне надиктовало одиночество.

Решение. Поеду в субботу, не в воскресенье. Привезу продукты, чай, детскую кашу, из тех, которые Фёдор ест. Побуду пять минут. Формально я нарушу условие, но формально это условие поставила не она, а усталость Данилы. Мотивирую клинически: признаков острого неблагополучия нет, но и подтверждения благополучия тоже.

Звучит убедительно. Я сама почти поверила.

ЗАПИСЬ 5. 23:50

Тошнота умеренная, появилась после десяти. Возможно, поздний чай. Возможно, нет. Спать не хочется, хотя завтра выходной, и я наконец признаю, что это не усталость, а пустое место, которое раньше занимала еда.

Сегодня в 22:14 пришло сообщение от Риделя. Три строки. Привожу дословно, как всё остальное:

«Я перегнул. Про то, что ты не отличаешь. Это было про статью. Про остальное я не сказал ничего».

Читала семь раз. Не ответила.

«Про остальное я не сказал ничего». Грамматически безупречно. И психологически безупречно: он одновременно извиняется и напоминает, что есть остальное. Ему никогда не нужно было угрожать, достаточно было указать на дверь, за которой лежит то, что я не хочу открывать. Двадцать лет назад я называла это его силой. Сейчас называю иначе, но пока не нашла слова.

Минут через двадцать выяснила, что в коридоре, у входной двери, стою уже в куртке. Хотела, видимо, выйти. Куда, не знаю. Не пошла. Разделась. Записала.

Наблюдение, которое я не планировала. Мне не хватает его шагов в коридоре по утрам.

Мне не хватает его шагов в коридоре по утрам. [не вычёркиваю]

Следующая запись: после субботы.