- -
- 100%
- +
После утреннего приема была консультация в женском отделении. Эдмунд шел по коридору, мимо палат, мимо санитарок, мимо пациенток, которые смотрели на него сквозь прутья решеток. Он не смотрел на них. Он смотрел прямо перед собой, на дверь в конце коридора. Он почти дошел до нее, когда его окликнули.
— Доктор Торн!
Эдмунд обернулся. К нему подходила старшая медсестра, миссис Гривз — женщина с суровым лицом и пронзительным взглядом. Она работала в лечебнице дольше, чем Эдмунд, и знала всех пациентов, всех врачей, все истории, все сплетни. Она была ходячей энциклопедией Святого Варфоломея.
— Доброе утро, миссис Гривз, — сказал Эдмунд. — Что-то случилось?
— Ничего особенного, сэр, — сказала миссис Гривз. — Просто хотела спросить, как вы себя чувствуете. Вы сегодня выглядите… неважно.
— Я в порядке, — сказал Эдмунд. — Немного не выспался. Только и всего.
Миссис Гривз посмотрела на него внимательно. Слишком внимательно, как показалось Эдмунду.
— Вы уверены, сэр? — спросила она. — Просто вчера вы были… другим.
Эдмунд напрягся.
— Другим? Что вы имеете в виду?
— Ну, — миссис Гривз замялась, подбирая слова. — Вчера вы приходили в женское отделение после обеда. Вы были… резким. Грубым. Вы накричали на пациентку. Мисс Уилкинс. Ту, что из работного дома. Вы сказали ей, что если она не прекратит свои фантазии, то вы лично проследите, чтобы ее отправили в Бедлам. Она плакала весь вечер.
Эдмунд почувствовал, как кровь отхлынула от лица.
— Я не приходил вчера в женское отделение после обеда, — сказал он медленно. — Я ушел домой в четыре часа. Я был дома весь вечер.
Миссис Гривз нахмурилась.
— Но, сэр, я видела вас. Вы были здесь. Вы разговаривали с доктором Лоуренсом. Вы пили чай в ординаторской. Я сама вам его наливала.
— Вы ошибаетесь, — сказал Эдмунд. — Это был не я.
Миссис Гривз посмотрела на него с тревогой.
— Сэр, я работаю здесь двадцать лет. Я знаю вас двенадцать. Я не могла ошибиться. Это были вы. Я узнала бы вас из тысячи.
Эдмунд молчал. В голове у него было пусто и гулко. Миссис Гривз видела его. Она наливала ему чай. Она слышала, как он кричал на пациентку. Но его здесь не было. Он был дома. Он смотрел на свет в окне левого крыла. Он поднимался по лестнице. Он слышал плач. Он видел улыбку в зеркале. Он был дома. Он точно был дома. Или не был? Он уже не мог быть уверен ни в чем.
— Простите, миссис Гривз, — сказал он. — Я, должно быть, забыл. В последнее время у меня много дел. Я переутомился.
— Вам нужно отдохнуть, сэр, — сказала миссис Гривз. — Правда. Вы себя изводите. С тех пор как умерла миссис Торн, вы сами не свой.
Эдмунд кивнул и пошел дальше по коридору. Он не помнил, как дошел до женского отделения. Он не помнил, как провел консультацию. Он не помнил, что говорил пациенткам. Он помнил только слова миссис Гривз:
«Это были вы. Я узнала бы вас из тысячи».
И еще он помнил, что не был здесь. Или был? Он не знал. Он больше ничего не знал.
После обеда он сидел в ординаторской, пытаясь собраться с мыслями. Лоуренс сидел напротив, читал газету и пил чай. Эдмунд смотрел на него и думал о том, как задать вопрос, который его мучил. Он не хотел выглядеть сумасшедшим. Он не хотел, чтобы Лоуренс думал, что он сходит с ума. Но он должен был знать. Он должен был понять, что происходит.
— Лоуренс, — сказал он. — Ты помнишь, как мы вчера пили чай?
Лоуренс оторвался от газеты.
— Вчера? Да, конечно. Мы сидели здесь, в этой самой комнате. Ты был какой-то странный, кстати. Молчаливый. Говорил мало. Я думал, ты устал.
— А что я говорил? — спросил Эдмунд. — Ты помнишь, о чем мы говорили?
Лоуренс задумался.
— Ну, о работе. О пациентах. О твоем доме. Ты сказал, что дом слишком большой для одного человека. Что тебе нужно продать его и переехать в квартиру. Я еще удивился — ты всегда любил этот дом. Ты никогда не говорил о том, чтобы его продать.
Эдмунд почувствовал, как холодок пробежал у него по спине. Он не говорил этого. Он никогда не думал о том, чтобы продать Мэнор. Это был дом его отца, его деда, его прадеда. Это была его кровь, его история, его проклятие. Он не мог его продать. Он не хотел его продавать. Но Лоуренс был уверен, что он это сказал. Миссис Гривз была уверена, что видела его. Значит, он был здесь. Значит, он говорил эти вещи. Значит, он кричал на пациентку. Значит, он делал что-то, чего не помнит. Значит, с ним что-то происходит. Что-то, что он не может контролировать.
— Ты уверен? — спросил Эдмунд, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты уверен, что это был я?
Лоуренс посмотрел на него с недоумением.
— Конечно, уверен. Кто же еще? Ты сидел вон в том кресле. Ты пил чай из вон той чашки. Ты говорил своим голосом. Это был ты, Торн. Кто же еще?
Эдмунд не ответил. Он встал и вышел из ординаторской. Он шел по коридору, не видя ничего перед собой. Стены, двери, окна — все сливалось в одно серое пятно. В голове у него звучал голос Лоуренса:
«Это был ты, Торн. Кто же еще?»
Но это был не он. Он знал, что это был не он. И в то же время он знал, что это был он. Он не понимал, как это может быть. Он не понимал, что происходит. Он не понимал, кто он.
Он вышел на улицу. Туман снова сгустился, стал плотным, тяжелым, как мокрое одеяло. Эдмунд шел по улице, не разбирая дороги. Он не знал, куда идет. Он просто шел, потому что не мог стоять на месте. Ноги сами несли его куда-то. Он миновал центр города, миновал доки, миновал фабрики. Он шел в низину, туда, где туман был гуще всего, где воздух был пропитан запахом угля и сырости, где жили самые бедные, самые отчаявшиеся люди Морхоллоу.
Он остановился у паба. «Пьяный Грифон» — гласила вывеска. Эдмунд посмотрел на нее и вспомнил. Чек из паба. Чек, который он нашел в кармане пальто. Чек, которого не должно было быть. Он проверил карман — чека не было. Он выбросил его, сжег, не помнил. Но он помнил название. «Пьяный Грифон». Он никогда здесь не был. Или был?
Он толкнул дверь и вошел внутрь. Паб был полон — рабочие, грузчики, матросы. Пахло пивом, табаком, потом. Эдмунд прошел к стойке и сел на табурет. Бармен — толстый мужчина с обвисшими щеками и красным носом — подошел к нему.
— Чего желаете, сэр?
— Бренди, — сказал Эдмунд. — Двойной.
Бармен кивнул и налил. Эдмунд выпил залпом. Жидкость обожгла горло, но не принесла облегчения. Он сидел и смотрел на стойку, на которой были выцарапаны сотни имен, дат, слов. Он читал их, не понимая, зачем. Просто смотрел. Просто читал. Просто ждал.
— Вы вернулись, — сказал бармен.
Эдмунд поднял голову.
— Что?
— Вы вернулись, — повторил бармен. — Вчера вы были здесь. Пили бренди. Много бренди. Я вас запомнил. Вы были… не в себе.
Эдмунд почувствовал, как земля уходит у него из-под ног.
— Вчера? — переспросил он. — Я был здесь вчера?
— Ну да, — сказал бармен. — Часов в шесть, может, в семь. Вы сидели вон за тем столиком. Пили. Говорили сами с собой. Я хотел вас выгнать, но вы заплатили. Хорошо заплатили. Так что я вас оставил.
— Что я говорил? — спросил Эдмунд. — Вы слышали, что я говорил?
Бармен пожал плечами.
— Да разве упомнишь? Вы говорили много. О какой-то женщине. О доме. О том, что вас никто не понимает. О том, что вы устали притворяться. Я не слушал. У меня своих дел хватает.
— Я говорил о женщине? — переспросил Эдмунд. — О какой женщине?
— Не знаю, — сказал бармен. — Вы не называли имени. Просто говорили «она». «Она думает, что я не знаю». «Она думает, что может меня обмануть». «Но я знаю. Я всегда знаю». Что-то в этом роде.
Эдмунд сидел, не двигаясь. Он не помнил этого. Он не помнил, как приходил сюда. Он не помнил, как пил бренди. Он не помнил, как говорил о женщине. Но бармен помнил. Бармен видел его. Бармен слышал его. Значит, он был здесь. Значит, он говорил эти слова. Значит, он — или кто-то в нем — знал что-то, чего не знал он сам.
Он встал, бросил на стойку монету и вышел. Туман снова окутал его, но теперь он был почти не виден. Эдмунд шел по улице, не разбирая дороги. Он не знал, куда идет. Он не знал, что делает. Он не знал, кто он. Он знал только одно: он не один. В нем был кто-то еще. Кто-то, кто говорил, ходил, пил, кричал на пациенток, говорил о женщине, смеялся в зеркале. Кто-то, кто жил в нем и действовал через него. Кто-то, кто выходил наружу, когда он не видел. Кто-то, кто был вторым сердцем.
Он остановился. Он стоял на набережной, глядя на воду. Река Морхоллоу — грязная, темная, с медленным течением — несла свои воды куда-то вдаль, к морю, к свободе, которой Эдмунд не знал. Он смотрел на воду и думал о том, что, может быть, ему стоит прыгнуть. Может быть, это прекратит все.
Он боялся. И не только смерти. Он боялся того, что тот, другой, выживет. Что он останется. Что он будет жить в теле Эдмунда, когда самого Эдмунда уже не будет. Эта мысль была страшнее смерти.
Он повернулся и пошел домой. Дом ждал его. Дом дышал. Дом смотрел на него двумя окнами, как двумя глазами. Эдмунд поднялся по ступеням, открыл дверь и вошел. В холле было темно. Он зажег газ и пошел в зал. В зале его ждал сюрприз. На столе лежало письмо. Конверт был запечатан, но адресован ему. Эдмунд взял его, сломал печать и развернул лист. Почерк был его. Он узнал бы его из тысячи. Но он не писал этого письма.
«Ты знаешь, что она заслужила это. Ты знаешь, что это правда. Ты просто боишься признаться. Но я знаю. Я всегда знаю. И скоро ты узнаешь тоже. Скоро ты все вспомнишь. Я позабочусь об этом».
Эдмунд скомкал письмо и бросил его в камин. Бумага вспыхнула, почернела, рассыпалась в пепел. Он смотрел на огонь и чувствовал, как что-то внутри него дрожит, как что-то рвется наружу. Он не знал, что это. Он не хотел знать. Но он знал, что это только начало. Он знал, что худшее впереди. Он знал, что второй уже проснулся. И он не собирался уходить.
Ночью он снова услышал плач. Он не пошел наверх. Он сидел в кресле и слушал. Плач становился громче, отчаяннее, злее. Потом он прекратился. И тогда Эдмунд услышал смех. Тихий, довольный, торжествующий. Смех шел изнутри. Из его собственной головы. Из его собственного горла. Он смеялся. Но это был не он. Это был второй. И он смеялся над ним.
Эдмунд закрыл глаза и стал ждать утра. Он знал, что утро не принесет облегчения. Он знал, что теперь так будет всегда. Он знал, что он не один. Он знал, что он — это уже не он. И где-то в глубине его сознания, в темном углу, куда он боялся заглядывать, кто-то улыбался. Кто-то ждал. Кто-то готовился выйти наружу. И этот кто-то был им. И этот кто-то был не им.
Дом дышал. Два сердца бились.
Одно — его. Другое — чужое.
И они бились в унисон.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ.
Шепот в стенах.
Прошло три дня. Три дня Эдмунд прожил в странном оцепенении, как будто шел по тонкому льду, который в любой момент мог треснуть под ногами. Он работал, ел, спал — но делал все это как автомат, не вкладывая в движения ни мысли, ни чувства. Он боялся. Боялся не чего-то конкретного, а всего сразу: собственных рук, которые могли сделать то, чего он не хотел; собственного голоса, который мог сказать то, чего он не думал; собственного отражения, которое могло улыбнуться ему, когда он не улыбался. Он боялся засыпать, потому что не знал, что будет делать, когда проснется. Он боялся просыпаться, потому что не знал, что делал, пока спал.
Письмо, сожженное в камине, не шло у него из головы.
«Ты знаешь, что она заслужила это».
Что она заслужила? Элеонора? Что она могла заслужить? Она была доброй, кроткой, любящей. Она никогда никому не делала зла. Она умерла от болезни — так сказал врач. Воспаление легких, осложнение после простуды. Эдмунд был рядом, когда она умирала. Он держал ее за руку. Он слышал ее последний вздох. Он похоронил ее. Он не убивал ее. Он не мог ее убить. Он любил ее. Любил больше жизни. И все же письмо говорило:
«Ты знаешь, что она заслужила это».
Что это значило? Что она заслужила смерть? Или что-то другое? Что-то, о чем Эдмунд не хотел думать?
Он пытался вспомнить последние дни Элеоноры. Болезнь, жар, бред. Она говорила странные вещи. Она смотрела на него с ужасом. Она просила его уйти. Она говорила:
«Ты не он. Ты не мой муж. Кто ты?»
Эдмунд тогда решил, что это бред, горячка, помутнение рассудка. Он успокаивал ее, давал ей лекарства, сидел у постели. Но она не успокаивалась. Она кричала. Она отталкивала его. Она говорила:
«Ты убил его. Ты занял его место. Верни мне моего мужа».
Он не понимал, о чем она. Он думал, что она бредит. Теперь он не был так уверен. Теперь он думал: а что, если она видела что-то, чего не видел он? Что, если она знала что-то, чего не знал он? Что, если она видела второго?
Он сидел в ординаторской лечебницы, глядя в окно на серое небо, когда дверь открылась и вошел доктор Лоуренс. Вид у него был озабоченный. Он подошел к Эдмунду и сел напротив.
— Торн, — сказал он. — Нам нужно поговорить.
Эдмунд напрягся.
— О чем?
— О тебе, — сказал Лоуренс. — О том, что с тобой происходит. Я не слепой. Я вижу, что ты не в себе. Я вижу, что ты мучаешься. Я твой друг. Я хочу помочь.
— Со мной все в порядке, — сказал Эдмунд автоматически. — Я просто устал.
— Не ври мне, — сказал Лоуренс. — Я знаю тебя двенадцать лет. Я знаю, когда ты врешь. Ты не просто устал. Ты напуган. Ты что-то скрываешь. Что-то серьезное.
Эдмунд молчал. Он смотрел на Лоуренса и думал: рассказать ему? Рассказать о провалах, о свете в окне, о письме, о смехе? Он представил, как это будет звучать.
«Лоуренс, я слышу плач в пустой комнате. Я вижу, как мое отражение улыбается мне. Я нахожу письма, которые не писал. Я, кажется, схожу с ума».
Лоуренс выслушает, покивает, а потом отправит его в палату для душевнобольных. Он сам делал это с другими. Он знал, как это работает. Он не мог рисковать.
— Я не могу рассказать, — сказал он наконец. — Не сейчас. Может быть, позже.
Лоуренс посмотрел на него долгим взглядом.
— Хорошо, — сказал он. — Но обещай мне одну вещь. Если тебе станет хуже, если ты почувствуешь, что теряешь контроль, — приходи ко мне. Не оставайся один. Не делай глупостей.
— Обещаю, — сказал Эдмунд. Он не собирался сдерживать обещание. Он вообще не был уверен, что сможет его сдержать. Он не был уверен, что сможет контролировать себя достаточно долго, чтобы прийти к Лоуренсу. Он не был уверен ни в чем.
Вечером он вернулся домой. Миссис Харт уже ушла, оставив на столе ужин — холодное мясо, хлеб, сыр. Эдмунд не стал есть. Он прошел в зал, сел в кресло и зажег лампу. Он решил не спать. Решил бодрствовать. Если он не спит, второй не сможет выйти. Если он не спит, он сможет контролировать себя. Это была наивная, детская мысль, но он за нее держался, как за соломинку.
Он просидел всю ночь. Читал, ходил по комнате, пил крепкий чай. К утру он вымотался так, что едва стоял на ногах. Но он был собой. Он не провалился. Он не потерял контроль. Это была победа. Маленькая, но победа. Он пошел в лечебницу, отработал день, вернулся домой. И снова не спал. И снова победил. Он повторял это три ночи подряд. На четвертую он не выдержал. Он заснул в кресле, прямо в одежде, с книгой на коленях.
Он проснулся от холода. Лампа погасла, в комнате было темно. Он посмотрел на часы — половина третьего ночи. Он проспал три часа. Три часа, которых он не помнил. Он встал, разминая затекшую шею. В доме было тихо. Слишком тихо. Он прошел в холл, зажег газ. В зеркале на стене он увидел свое отражение. Обычное лицо. Усталое, бледное, но обычное. Он смотрел на себя и ждал, что отражение улыбнется. Оно не улыбалось. Может быть, все прошло? Может быть, второй ушел? Может быть, это был просто кошмар, который закончился?
Он пошел в зал, чтобы налить себе воды. И остановился на пороге. В зале горел камин. Его не было в комнате, когда он засыпал. Он не зажигал камин. Но он горел — ярко, жарко, с веселым потрескиванием. И перед камином, в кресле, сидел человек. Он сидел спиной к Эдмунду, но Эдмунд узнал бы эту спину из тысячи. Это была его спина. Это было его пальто. Это были его волосы. Это был он.
Эдмунд стоял, не в силах двинуться. Человек в кресле не оборачивался. Он сидел неподвижно, глядя на огонь. Эдмунд слышал, как тот что-то говорит — тихо, вполголоса, как будто сам с собой. Он не мог разобрать слов. Он сделал шаг вперед. Потом еще один. Половица скрипнула под его ногой. Человек в кресле замолчал. Медленно, очень медленно, он начал поворачивать голову.
Эдмунд хотел закричать, но голос застрял у него в горле. Он хотел убежать, но ноги не слушались. Он стоял и смотрел, как человек поворачивается к нему. Лицо. Он увидел лицо. Это было его лицо. Но не совсем. Что-то в нем было другое. Что-то в глазах. Что-то в улыбке. Человек улыбался. Он смотрел на Эдмунда и улыбался — широко, довольно, торжествующе.
— Наконец-то, — сказал человек. — Я думал, ты никогда не проснешься.
Эдмунд открыл рот, но не смог произнести ни звука. Человек встал. Он был одного роста с Эдмундом. У него были те же руки, те же плечи, то же пальто. Но он двигался иначе — свободнее, увереннее, как хозяин, а не как гость. Он подошел к Эдмунду вплотную. Эдмунд чувствовал его запах — запах табака, бренди и чего-то еще, чего-то металлического, как кровь.
— Кто ты? — прошептал Эдмунд.
Человек улыбнулся еще шире.
— Я — это ты, — сказал он. — А ты — это я. Мы — одно и то же. Просто ты забыл. Ты всегда забываешь. Это твоя проблема. Ты забываешь то, что не хочешь помнить. А я помню. Я помню все.
— Ты не я, — сказал Эдмунд. — Ты что-то другое. Ты — болезнь. Ты — опухоль в моей голове. Я тебя уничтожу.
— Уничтожишь? — Человек рассмеялся. — Как ты меня уничтожишь? Я — часть тебя. Я — твоя тень. Ты не можешь уничтожить свою тень, не уничтожив себя. А ты не хочешь умирать. Ты боишься смерти. Ты всегда боялся. Поэтому ты и создал меня. Чтобы я делал то, на что ты не решаешься. Чтобы я говорил то, что ты не смеешь сказать. Чтобы я жил так, как ты не можешь жить.
— Я не создавал тебя, — сказал Эдмунд. — Ты — болезнь. Ты — безумие.
— Называй как хочешь, — сказал человек. — От этого ничего не изменится. Я здесь. Я был здесь всегда. Я буду здесь, когда тебя не станет. Я — то, что останется. Я — настоящее. А ты — просто маска. Маска, которую ты носишь так долго, что забыл, кто под ней.
Эдмунд отшатнулся. Он ударился спиной о стену. Человек не двинулся с места. Он стоял и смотрел на Эдмунда с той же улыбкой — спокойной, уверенной, пугающей.
— Ты помнишь Элеонору? — спросил человек. — Ты помнишь, как она умирала? Ты помнишь, что она говорила?
— Она бредила, — сказал Эдмунд. — У нее был жар. Она не понимала, что говорит.
— Она понимала, — сказал человек. — Она видела меня. Она знала, что я есть. Она пыталась тебе сказать, но ты не слушал. Ты не хотел слушать. Ты всегда не хотел слушать то, что тебе не нравится.
— Что она говорила? — спросил Эдмунд. — Что она знала?
— Она знала, что я убил ее, — сказал человек. — Она знала, что я сделал это. Не ты. Я. Но ты тоже. Потому что мы — одно. Ты хотел, чтобы она умерла. Ты хотел этого. Я просто сделал то, что ты хотел.
Эдмунд замотал головой.
— Нет. Нет. Я не хотел. Я любил ее.
— Любил, — согласился человек. — Но она знала слишком много. Она видела меня. Она могла рассказать другим. Ты не мог этого допустить. Ты не мог рисковать. Поэтому ты позволил мне сделать это. Ты закрыл глаза. Ты отвернулся. Ты сказал себе, что это болезнь, что это не ты. Но это был ты. Это был я. Это было одно и то же.
— Ты лжешь, — прошептал Эдмунд. — Ты лжешь.
— Я никогда не лгу, — сказал человек. — Я говорю правду. Это ты лжешь. Ты лжешь себе каждый день. Ты говоришь себе, что ты хороший, что ты добрый, что ты нормальный. Но ты не нормальный. Ты никогда не был нормальным. Ты просто прятался. Прятался за работой, за женой, за домом. Но теперь прятаться негде. Теперь я здесь. И я не уйду.
Он сделал шаг к Эдмунду. Эдмунд попытался отступить, но стена была за спиной. Человек протянул руку и коснулся его лица. Пальцы были холодными. Эдмунд почувствовал, как что-то внутри него сжимается, как будто его сердце сжали в кулак.
— Не бойся, — сказал человек. — Это не больно. Это даже приятно. Отпустить. Позволить мне взять контроль. Ты устал, Эдмунд. Ты так устал. Позволь мне позаботиться о тебе. Позволь мне делать то, что нужно. А ты просто отдохни. Закрой глаза. Все будет хорошо.
Эдмунд чувствовал, как его веки тяжелеют. Голос человека был мягким, убаюкивающим, как колыбельная. Он хотел закрыть глаза. Он хотел отдохнуть. Он так устал. Так бесконечно устал. Но где-то в глубине его сознания бился огонек — слабый, но живой. Огонек сопротивления. Он не мог сдаться. Не мог позволить второму взять контроль. Он должен бороться. Должен.
— Нет, — сказал он. — Нет. Я не позволю.
Он рванулся в сторону, оттолкнул руку человека, бросился к двери. Он слышал, как человек смеется за его спиной — тихо, довольно. Он выбежал в холл, распахнул входную дверь и выскочил на улицу. Холодный ночной воздух ударил ему в лицо. Он побежал. Он не знал куда. Он просто бежал. Туман окутал его, как саван. Улица была пуста. Город спал. Эдмунд бежал по мокрым булыжникам, не разбирая дороги. Он бежал от дома. От человека. От себя.
Он остановился только тогда, когда силы совсем покинули его. Он упал на колени у какой-то ограды, тяжело дыша, чувствуя, как сердце колотится в груди. Он посмотрел вокруг. Он не узнал места. Какая-то незнакомая улица, какие-то незнакомые дома. Туман скрывал все. Эдмунд сидел на коленях, дрожа от холода и страха. Он думал: что теперь? Куда идти? К кому? Он не мог вернуться домой. Там был второй. Там был тот, кто хотел занять его место. Он не мог пойти к Лоуренсу. Лоуренс отправит его в лечебницу. Он не мог пойти в полицию. Что он скажет? «Помогите, в моем доме живет человек, который выглядит как я?» Его поднимут на смех. Или, что хуже, отправят туда, куда он сам отправлял других.
Он остался один. Один в целом мире. Один с собой. И это было самое страшное — потому что он больше не был уверен, что он — это он. Он больше не был уверен, что он один в своем теле. Он больше не был уверен ни в чем.
Он просидел на коленях до рассвета. Туман начал светлеть, становиться серым, потом розовым. Гудки фабрик возвестили начало нового дня. Эдмунд поднялся. Ноги были холодными, мокрыми, закоченевшими. Он не чувствовал их. Он не чувствовал ничего. Он пошел по улице, не зная, куда идет. Ноги сами несли его. Он шел, пока не оказался у знакомой двери. Это была дверь лечебницы Святого Варфоломея. Он не помнил, как дошел сюда. Он не помнил, сколько времени прошло. Он толкнул дверь и вошел.
В коридоре его встретила миссис Гривз. Она посмотрела на него и ахнула.
— Доктор Торн! Что с вами? Вы выглядите ужасно!
Эдмунд посмотрел на нее. Он хотел сказать, что с ним все в порядке. Он хотел сказать, что просто не спал. Он хотел сказать что-то нормальное, обычное. Но вместо этого он сказал:
— Мне нужна помощь. Я схожу с ума.
Слова прозвучали в тишине коридора, как приговор. Миссис Гривз отшатнулась. Эдмунд увидел в ее глазах страх. Он увидел, как она отступает от него, как смотрит на него, как на пациента. Он понял, что только что сделал. Он признался. Он сказал вслух то, что боялся сказать даже себе. И теперь пути назад не было. Теперь все изменится. Теперь его ждет палата с зарешеченным окном. Теперь его ждет изоляция. Теперь его ждет безумие.
Но, может быть, это было к лучшему. Может быть, там, в палате, он будет в безопасности. Может быть, там второй не сможет выйти. Может быть, там он сможет бороться. Может быть, там он найдет способ уничтожить второго. Или, может быть, там он найдет способ уничтожить себя.
Он стоял в коридоре лечебницы, окруженный запахом карболки и безумия, и смотрел, как миссис Гривз убегает за доктором Лоуренсом. Он знал, что она расскажет. Он знал, что Лоуренс придет. Он знал, что его отведут в палату. Он знал, что теперь он — пациент, а не врач. Он знал, что теперь все будет по-другому.
Но он не знал одного. Он не знал, что второй внутри него улыбается. Второй ждал этого. Второй хотел, чтобы Эдмунд признался. Потому что теперь, в палате, в изоляции, в тишине, второй будет говорить громче. Второй будет говорить чаще. Второй будет брать контроль. И в конце концов, второй победит.
Эдмунд не знал этого. Но он чувствовал. Он чувствовал, как что-то внутри него растет, набухает, рвется наружу. Он чувствовал, как второе сердце бьется все сильнее, все громче, заглушая его собственное. Он чувствовал, как он теряет себя. Он чувствовал, как он исчезает.
Он закрыл глаза и стал ждать.
Он ждал, когда придет Лоуренс. Он ждал, когда его отведут в палату. Он ждал, когда начнется настоящий кошмар. Он ждал и слушал. Слушал, как в его голове звучит чужой голос. Голос, который говорил: