Дом с двумя сердцами

«Наконец-то. Наконец-то ты сдался. Теперь я здесь. Теперь я настоящий. Теперь ты — просто тень. Тень в доме с двумя сердцами».

И где-то в глубине сознания Эдмунд услышал, как второе сердце бьется в унисон с его собственным. Два сердца. Одно — его. Другое — чужое. И они бились вместе. И они бились вечно.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ.

Друг семьи.

Эдмунда не отправили в палату. Лоуренс выслушал сбивчивый рассказ миссис Гривз, потом посмотрел на Эдмунда — бледного, дрожащего, с мокрыми от тумана волосами и пустым взглядом — и сделал то, чего Эдмунд не ожидал. Он не вызвал санитаров. Не приказал готовить изолятор. Он просто взял Эдмунда под руку и увёл в свой кабинет, закрыл дверь и усадил в кресло. Потом налил ему бренди — щедро, до краёв — и заставил выпить. Эдмунд выпил. Руки у него тряслись так, что стакан стучал о зубы.

Лоуренс сел напротив, сложил руки на коленях и долго молчал. Эдмунд смотрел в пол и ждал. Он ждал, что Лоуренс скажет:

«Торн, тебе нужен отдых. Торн, тебе нужна помощь. Торн, я отправлю тебя в Хайгейт».

Хайгейт — это была частная лечебница для душевнобольных на севере города, куда отправляли тех, кто мог платить. Там были отдельные палаты, мягкие стены, вежливые санитары и полная изоляция от мира. Эдмунд знал это место. Он сам направлял туда пациентов. Он никогда не думал, что может оказаться там сам.

Но Лоуренс сказал другое.

— Ты не сходишь с ума, — сказал он тихо.

Эдмунд поднял голову.

— Что?

— Ты не сходишь с ума, — повторил Лоуренс. — Я видел сумасшедших. Я работаю с ними двенадцать лет. Ты не один из них. Ты напуган. Ты измотан. Ты не спал несколько ночей. Но ты не сумасшедший.

— Ты не понимаешь, — сказал Эдмунд. — Я видел его. Я разговаривал с ним. Он сидел в моём кресле. У него было моё лицо. Он говорил со мной. Он смеялся надо мной.

— Я понимаю, — сказал Лоуренс. — Понимаю больше, чем ты думаешь. Ты видел галлюцинацию. Это может случиться с каждым. При истощении, при стрессе, при потере близкого человека. Ты потерял жену год назад. Ты не дал себе времени на горе. Ты заперся в этом доме, в своей работе, в своей голове. И теперь твоя голова мстит тебе. Она создаёт образы. Она говорит с тобой. Это не безумие. Это — реакция на боль.

— Это не галлюцинация, — сказал Эдмунд. — Это реально. Он реален. Он оставляет следы. Он пишет письма. Он пьёт в пабах. Он кричит на моих пациенток.

— Ты сам пишешь эти письма, — сказал Лоуренс мягко. — Ты сам пьёшь в пабах. Ты сам кричишь на пациенток. Ты просто не помнишь этого. Потому что твой разум защищает тебя от того, что ты делаешь. Он отрезает эти куски от твоей памяти. Это называется диссоциация. Я читал о таких случаях. Это редко, но бывает. Человек делает что-то, чего не может принять, и его сознание просто выключается на время. Потом он не помнит ничего. А потом создаёт другую личность — того, кто «сделал это». Чтобы не быть виноватым. Чтобы не быть монстром.

Эдмунд слушал и чувствовал, как что-то внутри него сжимается. Диссоциация. Он знал этот термин. Он читал статьи. Он даже видел одного пациента с похожими симптомами — женщину, которая то становилась кроткой и тихой, то превращалась в агрессивную и грубую. Он тогда думал, что это истерия. Теперь он думал: а что, если это было что-то другое? Что, если это было то же самое, что происходит с ним? Что, если он не первый и не последний? Что, если это — проклятие?

— Что мне делать? — спросил он. — Как мне это остановить?

— Ты должен отдохнуть, — сказал Лоуренс. — По-настоящему отдохнуть. Не работать. Не сидеть в этом доме. Уехать. На месяц. На два. Я дам тебе отпуск. Поезжай к морю. Или в деревню. Куда угодно, где нет Морхоллоу, где нет твоих пациентов, где нет твоих воспоминаний. И главное — не оставайся один. Найди кого-то, кто будет рядом. Друга. Родственника. Кого угодно. Одиночество — это твой враг. Оно кормит твою болезнь. Оно даёт ей силу.

— У меня нет никого, — сказал Эдмунд. — Элеонора умерла. Родители умерли. Друзей у меня нет. Только ты. И ты не можешь бросить работу и уехать со мной.

Лоуренс задумался.

— Есть один человек, — сказал он. — Ты его помнишь? Мистер Харви. Твой старый друг. Он живёт в Уитби. У него дом на берегу. Он приглашал тебя приехать. Ты отказался. Может быть, сейчас самое время согласиться.

Эдмунд вспомнил. Мистер Харви — Генри Харви — был его другом юности. Они вместе учились в Эдинбурге, вместе мечтали о великих открытиях, вместе хотели изменить мир. Потом их дороги разошлись: Эдмунд остался в Морхоллоу, женился на Элеоноре, занялся психиатрией; Харви уехал в Уитби, женился на местной женщине, занялся торговлей. Они писали друг другу письма — редко, коротко, но писали. Харви приезжал в Морхоллоу дважды в год. Эдмунд ни разу не навестил его в Уитби. Он всегда находил отговорки: работа, дела, здоровье. На самом деле он просто не хотел уезжать из дома. Дом держал его. Дом не отпускал.

— Я не могу, — сказал Эдмунд. — Я не могу оставить дом.

— Почему? — спросил Лоуренс. — Что в этом доме такого, что держит тебя? Ты сам говорил, что он слишком большой. Ты сам говорил, что хочешь его продать. Так продай. Уезжай. Начни новую жизнь.

— Это дом моего отца, — сказал Эдмунд. — Дом моего деда. Я не могу его продать. Это... это часть меня.

— Дом — это не часть тебя, — сказал Лоуренс. — Дом — это просто стены. Кирпичи. Дерево. Он не может тебя держать. Только ты сам можешь себя держать. И только ты сам можешь себя освободить.

Эдмунд молчал. Он думал о доме. О двух крылах. О двух сердцах. О комнате Элеоноры, которая была заперта, но в которой горел свет. О человеке в кресле, у которого было его лицо. О письме, которое он сжёг. О смехе в темноте. Дом не был просто стенами. Дом был живым. Дом смотрел. Дом ждал. Дом знал.

— Я подумаю, — сказал он наконец.

Лоуренс кивнул.

— Подумай. Но не долго. И ещё одно. Я хочу, чтобы ты кое с кем встретился. Сегодня. Прямо сейчас.

— С кем?

— С мистером Харви. Он в городе. Он приехал вчера по делам. Я случайно встретил его на улице. Он спрашивал о тебе. Он хотел бы тебя увидеть.

Эдмунд напрягся.

— Харви здесь? В Морхоллоу?

— Да. Он остановился в гостинице «Две сестры». Я сказал ему, что ты... неважно выглядишь. Он хочет помочь. Он твой друг, Эдмунд. Настоящий друг. Позволь ему помочь.

Эдмунд колебался. Он не видел Харви полгода — с Рождества, когда тот приезжал в Морхоллоу с подарками и новостями. Тогда Эдмунд был ещё самим собой. Тогда он ещё не знал о втором. Тогда он ещё думал, что всё в порядке. Теперь всё было иначе. Он не знал, что сказать Харви. Он не знал, как объяснить то, что с ним происходит. Он не знал, сможет ли вообще смотреть другу в глаза.

Но Лоуренс был прав. Ему нужна была помощь. Ему нужен был кто-то, кто знал его прежнего. Кто мог сказать:

«Ты не всегда был таким. Ты был другим. Ты можешь стать прежним».

Может быть, Харви сможет ему помочь. Может быть, Харви увидит то, чего не видит он сам. Может быть, Харви спасёт его.

— Хорошо, — сказал Эдмунд. — Я встречусь с ним.

Лоуренс улыбнулся.

— Вот и правильно. Он ждёт тебя в «Двух сестрах». Иди сейчас. Не откладывай. И, Эдмунд... — он помолчал. — Будь осторожен. Не говори ему слишком много. Не пугай его. Просто... просто побудь с ним. Поговори о старых временах. Вспомни, кем ты был. Это поможет.

Эдмунд кивнул и встал. Ноги всё ещё дрожали, но он держался. Он вышел из кабинета, прошёл по коридору, мимо миссис Гривз, которая смотрела на него с тревогой, и вышел на улицу. Туман снова сгустился. Город был серым, мокрым, унылым. Эдмунд шёл по улице, опираясь на трость, и думал о Харви. О том, как они были молоды. О том, как они мечтали. О том, как всё изменилось. Он думал о том, что скажет. Он думал о том, что скроет.

Гостиница «Две сестры» стояла на углу Рыночной площади — старое здание с покосившимися окнами и вывеской, на которой были изображены две женщины с одинаковыми лицами. Эдмунд никогда не задумывался о том, почему гостиница так называется. Теперь, глядя на вывеску, он подумал: две сестры. Два лица. Два сердца. Везде двойственность. Везде он видел знаки. Везде он видел себя.

Он толкнул дверь и вошёл. Внутри было тепло, пахло жареным мясом и пивом. Народу было немного — несколько человек за столиками, бармен за стойкой, служанка с подносом. Эдмунд огляделся и увидел Харви. Тот сидел у окна, с газетой в руках и стаканом виски на столе. Он был крупным мужчиной — широкоплечим, с густой тёмной бородой и добрыми глазами. Увидев Эдмунда, он поднялся и пошёл навстречу, раскрывая объятия.

— Эдмунд! — воскликнул он. — Дружище! Сколько лет, сколько зим!

Он обнял Эдмунда крепко, по-медвежьи. Эдмунд почувствовал тепло его тела, запах табака и одеколона, и на мгновение ему стало легче. Как будто он вернулся в прошлое, в те времена, когда всё было просто и понятно. Он обнял Харви в ответ, и они сели за стол.

— Ты выглядишь ужасно, — сказал Харви без обиняков. — Что с тобой? Лоуренс сказал, ты не спишь. Что-то случилось?

— Ничего, — сказал Эдмунд. — Просто устал. Много работы.

— Врёшь, — сказал Харви. — Я тебя знаю тридцать лет. Ты никогда не умел врать. Что происходит? Это из-за Элеоноры? Ты всё ещё не можешь прийти в себя?

Эдмунд опустил глаза.

— Да, — сказал он. — Из-за неё. Я… я не могу её забыть.

— Это нормально, — сказал Харви мягко. — Ты любил её. Она была хорошей женщиной. Но ты не можешь вечно жить прошлым. Ты молод. У тебя вся жизнь впереди. Тебе нужно двигаться дальше.

— Я знаю, — сказал Эдмунд. — Я пытаюсь. Но... — он замолчал. Он не знал, что сказать. Он не мог рассказать Харви правду. Он не мог сказать:

«Я схожу с ума. В моём доме живёт человек с моим лицом. Я теряю память. Я теряю себя».

Это звучало безумно. Это было безумно.

— Но что? — спросил Харви.

— Ничего, — сказал Эдмунд. — Просто... трудно.

Харви посмотрел на него долгим взглядом. Потом откинулся на спинку стула и вздохнул.

— Знаешь, — сказал он, — я приехал не только по делам. Я хотел тебя увидеть. Я беспокоился о тебе. Ты в последнее время писал мне странные письма.

Эдмунд напрягся.

— Странные? Какие странные?

— Ну, — Харви замялся. — Например, в последнем письме ты писал, что хочешь избавиться от балласта. Что тебе нужно освободиться. Что кто-то мешает тебе жить. Я не понял, о чём ты. Я подумал, может, у тебя проблемы на работе. Или с домом. Я хотел приехать раньше, но не мог. Дела. Семья. Ты знаешь, как это бывает.

Эдмунд почувствовал, как холодок пробежал у него по спине. Он не писал таких писем. Он не помнил, чтобы писал что-то подобное. Но Харви не стал бы врать. Значит, письма были. Значит, он их писал. Или второй писал. Второй, который говорил о балласте. Второй, который хотел освободиться. Второй, который считал Элеонору балластом.

— Я не помню этого письма, — сказал он тихо.

— Не помнишь? — Харви нахмурился. — Как это? Ты писал его месяц назад. Я получил его две недели назад.

— Я… я много писал в последнее время. Должно быть, забыл.

Харви посмотрел на него с тревогой.

— Эдмунд, с тобой точно что-то не так. Ты не просто устал. Ты болен. Ты должен показаться врачу.

— Я сам врач, — сказал Эдмунд с горькой усмешкой.

— Тем более, — сказал Харви. — Врачи — худшие пациенты. Они думают, что всё знают. Они думают, что могут справиться сами. Но они не могут. Никто не может. Тебе нужна помощь.

— Лоуренс говорит то же самое, — сказал Эдмунд. — Он советует мне уехать. Отдохнуть. Пожить у тебя в Уитби. Если ты не против.

Харви просиял.

— Конечно, не против! Приезжай. У меня большой дом. Места хватит. Мы будем гулять по берегу, пить виски, вспоминать старые времена. Тебе это пойдёт на пользу. Ты увидишь, как мир велик. Как много всего, кроме твоего Морхоллоу. Ты отвлечёшься. Ты отдохнёшь.

— Спасибо, — сказал Эдмунд. — Я… я подумаю.

— Не думай. Просто приезжай. Завтра. Послезавтра. Когда сможешь. Я пробуду в Морхоллоу ещё два дня. Могу заехать за тобой. Мы поедем вместе. Будет весело.

Эдмунд хотел согласиться. Хотел сказать:

«Да, заезжай. Я буду готов».

Хотел уехать из Морхоллоу, из дома, от себя. Но что-то его останавливало. Что-то внутри него говорило:

«Не уезжай. Ты нужен здесь. Ты не можешь бросить дом. Ты не можешь бросить меня».

Это был голос второго. Эдмунд узнал его. Он звучал в его голове тихо, но настойчиво. Он не хотел, чтобы Эдмунд уезжал. Он хотел, чтобы Эдмунд остался. Остался в доме. Остался с ним.

— Я не могу уехать, — сказал Эдмунд. — Дом... дом не может остаться без присмотра. Там миссис Харт, но она не живёт там. Там... там много всего. Я не могу.

— Дом не убежит, — сказал Харви. — Запри его. Оставь миссис Харт ключи. Уезжай на месяц. Ничего не случится.

— Я не могу, — повторил Эдмунд. — Прости. Я не могу.

Харви посмотрел на него с сожалением.

— Хорошо, — сказал он. — Я не буду настаивать. Но обещай мне одну вещь. Обещай, что подумаешь. Обещай, что не останешься один. Обещай, что позовёшь меня, если станет совсем плохо.

— Обещаю, — сказал Эдмунд. Он уже обещал это Лоуренсу. Он знал, что не сдержит обещание. Но он не мог сказать нет. Не мог разочаровать Харви. Не мог признаться, что уже сдался.

Они просидели ещё час. Говорили о старых временах, о Эдинбурге, о девушках, в которых были влюблены, о профессорах, которых ненавидели, о мечтах, которые не сбылись. Эдмунд почти расслабился. Почти забыл, кто он и что с ним происходит. Почти поверил, что всё может быть хорошо. Но когда он встал, чтобы уйти, Харви взял его за руку и сказал:

— Эдмунд, подожди. Я хотел тебе кое-что показать.

Он достал из кармана сложенный лист бумаги и протянул Эдмунду.

— Что это? — спросил Эдмунд.

— Это письмо, которое ты мне прислал, — сказал Харви. — Я взял его с собой. Я хотел, чтобы ты прочитал его. Может быть, ты вспомнишь.

Эдмунд взял лист. Это был его почерк. Он узнал бы его из тысячи. Но слова... слова были не его. Он никогда не говорил таких слов. Он никогда не думал таких мыслей.

«Генри, я устал притворяться. Я устал быть тем, кем меня считают. Я хочу освободиться. Я хочу жить по-настоящему. Но она мешает. Она всегда мешает. Она смотрит на меня и видит не меня. Она видит его. Того, кого я должен играть. Но я больше не могу играть. Я хочу быть собой. Я хочу, чтобы она ушла. Тогда я смогу быть свободным. Тогда я смогу быть настоящим. Ты понимаешь меня, Генри? Ты единственный, кто может понять. Ты всегда видел меня насквозь. Ты знал, что я не тот, кем кажусь. Помоги мне. Скажи, что мне делать. Я больше не могу ждать».

Эдмунд читал и чувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Это было его письмо. Его рука. Его чернила. Но слова были чужие. Слова были второго. Второй писал это. Второй хотел, чтобы Элеонора ушла. Второй хотел быть свободным. Второй говорил о ней как о препятствии. Как о балласте. Как о том, что нужно убрать.

— Ты помнишь это письмо? — спросил Харви.

Эдмунд покачал головой. Он не мог говорить. Горло сжалось. Руки дрожали. Он смотрел на письмо и видел в нём приговор. Не Элеоноре. Ему. Он — убийца. Или второй — убийца. Но они одно и то же. Они одно целое. Значит, он — убийца. Значит, он убил свою жену. Или позволил второму убить её. Или не смог остановить. Или хотел, чтобы это случилось. Он сам не знал. Он уже не знал ничего.

— Эдмунд, — сказал Харви тихо. — Что происходит? Кто такая «она»? Ты писал об Элеоноре? Ты хотел, чтобы она ушла?

— Нет, — прошептал Эдмунд. — Нет. Я не писал этого. Это не я.

— Но это твой почерк, — сказал Харви. — Я знаю твой почерк. Это ты.

— Это не я, — повторил Эдмунд. — Это... это кто-то другой. Кто-то, кто живёт во мне. Кто-то, кто говорит моим голосом. Кто-то, кто хочет занять моё место.

Харви отшатнулся.

— Что? О чём ты?

— Я схожу с ума, Генри, — сказал Эдмунд. — Я болен. У меня раздвоение личности. Я не контролирую себя. Я делаю вещи, которых не помню. Я говорю слова, которых не думаю. Я… я убил Элеонору. Не я. Он. Но он — это я. И я — это он. Я не знаю, кто я. Я не знаю, что я. Я потерял себя.

Харви смотрел на него с ужасом. Потом он сделал то, чего Эдмунд не ожидал. Он не отшатнулся. Не убежал. Не вызвал полицию. Он подошёл к Эдмунду и обнял его. Крепко, как брата. Как друга. Как человека, которого он знал тридцать лет и который сейчас умирал у него на глазах.

— Я помогу тебе, — сказал он. — Я не брошу тебя. Что бы ни случилось. Я помогу.

Эдмунд закрыл глаза и позволил себе на мгновение поверить, что это правда. Что кто-то может ему помочь. Что он не один. Что есть выход. Но где-то в глубине его сознания второй смеялся. Второй знал, что никто не поможет. Второй знал, что Эдмунд уже принадлежит ему. Второй знал, что конец близок. И он ждал. Он терпеливо ждал. Он умел ждать.

Эдмунд открыл глаза и посмотрел на Харви. Он хотел сказать спасибо. Хотел сказать, что ценит его. Хотел сказать, что не заслуживает его доброты. Но вместо этого он сказал:

— Мне нужно домой. Мне нужно вернуться. Пока он не вышел.

Харви кивнул.

— Я провожу тебя.

— Нет, — сказал Эдмунд. — Я должен идти один. Пожалуйста. Я должен быть один.

Харви не стал спорить. Он только сжал руку Эдмунда и сказал:

— Я буду в «Двух сестрах» ещё два дня. Если что-то случится — приходи. В любое время. Днём или ночью. Я буду ждать.

Эдмунд кивнул и вышел из гостиницы. Туман снова окутал его. Он шёл по улице, сжимая в кармане письмо. Письмо, которое он не писал. Письмо, которое написал второй. Письмо, которое доказывало, что он — убийца.

Он шёл домой. Дом ждал его. Два окна светились в темноте, как два глаза. Эдмунд поднялся по ступеням, открыл дверь и вошёл. В холле было темно. Он зажёг газ и посмотрел в зеркало. Отражение смотрело на него. Оно улыбалось. Эдмунд не улыбался. Он никогда не улыбался. Но отражение улыбалось. И в этой улыбке было что-то новое. Что-то торжествующее. Что-то окончательное.