Серафима. Счастье взамен

Пролог

Домой Серафима возвращалась поздно.

В доме Самохиных ещё горел свет. Серафима прибавила шаг, чтобы скорее миновать злополучный дом. Из темноты появилась высокая фигура, мужчина поймал её за руку и притянул к себе. От неожиданности она чуть не вскрикнула, но, узнав в незнакомце Дмитрия, успокоилась. Он пристально смотрел в её глаза, словно стараясь прочитать её мысли.

– Вы за мной следите? – гневно проговорила она, тщетно пытаясь высвободить запястье из его крепкой руки.

– Уезжай, – как-то сдавлено вырвалось у него.

Она на мгновение испугалась, но в его глазах светилась тихая боль, которую невозможно скрыть под личиной безразличия или злобы. Замешательство длилось мгновение. Перестав сопротивляться и совладав с собой, Серафима приняла строгий вид и с вызовом спросила:

– Это угроза?

– Просьба, – тихо проговорил он и сглотнул.

Она решила, что другого момента приструнить Самохина не будет, и медленно, нарочито безразлично заговорила:

– Дмитрий Матвеевич, перестаньте меня пугать. Это нехорошо. Мы с вами всего лишь односельчане, а ваша семья уже не знает, как побольнее меня уколоть, какие сплетни обо мне распустить. Я же не говорю дурного про вас и вашу жену, хотя и могла бы.

– Ты о чём? – он притянул её к себе, взгляд его был бешеный и колючий…

Глава 1. Вернулась

В один из погожих августовских деньков в узком переулке появилась высокая стройная женская фигура. Изысканно одетая молодая женщина неторопливо шла с чемоданом в руке, словно плыла мимо старых приземистых домов, являя миру своё неземное происхождение.

Старушки, сидевшие на лавках около заборов, с интересом осматривали её, здоровались и с недоумением провожали любопытными взглядами: в какой дом зайдёт приезжая дама?..

– В таких тухлях и по нашим дорогам?! – с недоумением и завистью покосилась старуха, сидящая на лавочке подле важно пасущихся гусей.

– Хто это пожаловал?! – высунув нос из-за покосившейся ограды, шамкала беззубым ртом старая сплетница Катька Полосуха. – Актриса, что ль, какая? И к кому это она?

– Поди-кось, по распределению к нам отправили.

– А мож, тутошняя?

– Да ну! К родне приехала. Видать же, что городская!

– Ага, с такой сумкой! Навсегда, поди уж…

Незнакомка шла, не оборачиваясь на раздосадованных старушек, лишь слегка улыбаясь уголками губ. Она прошла до конца улицы, где стоял облупившийся от времени, потускневший невысокий дом, поднялась по рассохшемуся и скрипучему крыльцу и скрылась в темноте сеней. Бабульки удивлённо переглянулись. Кто-то озадаченно выдохнул: «Серафимка!»

Деревенское радио не дремлет. Эту весть нужно было срочно разнести по всему околотку. Постанывая и кряхтя, старушки поковыляли в разные стороны по своим неотложным делам.

К своей усадьбе подъехал Матвей Егорыч Самохин:

– Стой, окаянный! Тпру! Кому сказал?! – ругался старик на заупрямившегося коня.

Около самого уха проскрипела полуслепая бабка Нюра:

– Слыхал, чё ли, Серафимка вернулась?

– Чего это? Из города да в нашу глушь? – недоверчиво протянул дед.

– Да, да, – убеждала старушка, качая седой головой.

– Так ты ж слепая! Дальше своего носа ничего не видишь! Почём знаешь? – едко усмехнулся Матвей Егорыч и, не дождавшись ответа, пошёл на свой двор, важно и чинно прихрамывая и ведя за собой строптивого жеребца.

– Так уже вся улица гудит! И бабы видели! Что ж, я врать, что ль, буду?! – обиженно кинула вдогонку старушка, махнула рукой и отправилась выше по переулку.

Бабка Нюра нежданной новостью озадачила Матвея Егорыча, будто землю из-под его ног выбила. И он, погрузившись в свои мысли, сонно распряг коня, кинул в кормушку сена и, озадаченно теребя заскорузлыми негнущимися пальцами жёсткую седую бороду, проговорил: «Эх, не к добру это! Чего сюда-то вернулась? Других мест, что ль, не нашлось?! Ейная тётка в Павловске живёт! Туды бы и ехала!..»

Многих сразу стал интересовать один вопрос: почему Серафима вернулась в село после стольких лет отсутствия? Не должна была вернуться после позора, который только ленивый не обсуждал в селе. Старушки на лавочках принялись перебирать разные версии: кто говорил – городская жизнь опостылела, другие – семейная жизнь не сладилась, третьи утверждали, что к Агафье вернулась, ухаживать за больной и ослабевшей старушкой. И с завидным проворством на скорых больных ногах о вернувшейся сироте понеслась молва по улицам. Бабушки шептались, рождались всё новые и новые догадки, по селу разносились сплетни.

Оставив вещи у порога ветхого дома, Серафима поторопилась к бабушке Агафье, которую за долгие годы привыкла считать своей роднёй. В последнем письме та сетовала, что здоровье её совсем подводит, просила навестить напоследок. «Не знаю, – писала она, и буквы удавались корявыми и неровными, – свидимся ли мы с тобой. Чую, душа рвётся к Богу, землю недолго осталось мне топтать». За долгие месяцы Серафима впервые получила письмо, наполненное предчувствиями неминуемого, напугалась и, наспех собрав вещи, отправилась в родное село.

К вечеру вся деревня обсуждала и смаковала новость. Кто-то удивлялся решительности Серафимы: «Так Агафья ей даже не бабка! Соседка…». Иные с кривой усмешкой замечали: «Неспроста вернулась». Другие возражали: «Так Агафья же девчонку как родную приняла, когда тётка её бросила на произвол судьбы…»

Но правды так никто и не дознался…

На краю села одиноко стоял небольшой деревянный магазин. Как правило, у продавщицы Глафиры Васильевны рабочий день проходил сонливо, лишь к обеду заходили за покупками пенсионеры да ребятишки изредка забегали за хлебом.

Дверь тоскливо хлопнула. Из подсобки на звук вышла Глашка, ожидая увидеть покупателей, возвращающихся после работы домой. Она на ходу натянула колпак и вдруг остолбенела: в магазин зашла подруга её юности. Но как она изменилась! Тяжёлое чрево топырило просторное платье грузной женщины, на полной груди уродливо растянулась кофта, прихваченная парой пуговиц. Она долго не могла отдышаться, испарина на лбу собралась блестящими крупными капельками, и женщина небрежно смахнула их ладонью, в тот же миг столкнувшись взглядами с продавщицей.

– Не ожидала, что в нашу глушь зайдёшь. К свекрухе опять приехали? Погостить? – вместо приветствия небрежно бросила Глашка старой подруге и, не дав ей ответить, ядовито заметила: – Я смотрю – ты опять на сносях… Каким по счёту: четвёртым иль пятым?

Татьяна не оскорбилась, но тут же приняла невозмутимый вид, слегка улыбнулась и с лисьими ужимками пропела, с удовольствием протягивая каждое слово:

– Ой, диво дивное! Вы поглядите на неё! Я прямо удивляюсь!

– Чему это ты удивляешься? – грубо прервала старую подругу Глашка, поправляя смолянистые пряди, выбившиеся из-под белоснежного накрахмаленного колпака.

– Тому и удивляюсь, что до сих пор ты спокойна и весела, – Татьяна игриво провела полным пальчиком по стеклу прилавка.

Глашка удивлённо захлопала пушистыми ресницами и высокомерно протянула:

– Я в толк не возьму, чего ты городишь? Некогда мне с тобой лясы точить, вон, народ после работы сейчас валом попрёт…

– Ну так лясы ты принялась точить, а не я! – резко отозвалась Татьяна. – Всё тебе хочется в чужие семьи нос совать. А в своей-то разобраться не хочешь? Чужие дети покоя не дают, так своих заведи… – и вдруг, спохватившись, добавила с загадочным видом, невинно пожимая полными плечиками: – И как эта новость мимо тебя прошла, ума не приложу?..

Издевательский тон бывшей подруги раздражал Глашку. За окнами уже маячили фигуры людей, которые вскоре зайдут и выстроятся очередями – только успевай обслуживать, и не дай бог, услышат от Таньки то, что не нужно слышать чужим ушам. Глашка хотела было промолчать, но любопытство взяло верх, и, зло сверкнув очами, она нетерпеливо приказала:

– Не темни! Уж тошно от твоих загадок! Ну, что замолчала? Договаривай!

– Ты на меня не шипи! На свекруху свою шипеть будешь! – усмехнулась Татьяна и продолжила с нарочитым безразличием: – Хотя… сама всё узнаешь, когда домой придёшь. Зачем мне сплетни разносить?! – с этими словами горделиво повернулась и ушла, демонстративно хлопнув тяжёлой дверью.

Последние десять лет Глашка почти не разговаривала с Татьяной: та держала на неё крепкую обиду, дружба их рассыпалась незадолго до того, как Глашка выскочила замуж за Дмитрия Самохина. Жизнь их ловко разбросала: Татьяна уехала с мужем в город, приезжала редко. Время от времени Глашка с завистью наблюдала, как счастливое семейство бывшей подруги гуляет по кривым и пыльным улочкам села, как Мишка заботливо держит на руках сына, а Татьяна, неловко переставляя ноги, чинно плетётся рядом, чуть придерживая топорщивший одежду живот. И тогда Глашка со злостью отзывалась о старой подруге: «Мишку детями пытается удержать, а он кобелёк ведь знатный. Ему жена что? Подвинется! Пока она на сносях, он по бабам только так шастает!» В другой раз, завидев счастливое семейство, прошипит вслед: «Каждый год, как кошка, ему детей приносит. Вот плодовитая какая!» Дмитрию такие речи не нравились, он часто осекал жену: «Заканчивай ругаться! Не достойны такие слова матери!» В глубине души он знал, что был бы самым счастливым он на свете, если бы его дом наполнился весёлым гомоном ребятни. Но Глашка такие разговоры не поддерживала – отмалчивалась или обиженно надувала губы: «А я что поделаю? Я что ль одна в этом виноватая?»

Когда с работы вернулся Дмитрий, жены дома не было, на стол некому было накрыть, поэтому больная и слабая мать таскала тяжёлые вёдра с водой, готовила ужин, переставляя кастрюли на плите. Дмитрий, завидев с порога эту картину, подбежал, перехватил из рук матери тяжёлый чугунок и предупредительным тоном сказал:

– Мам, ты бы полежала! Нельзя ведь!

– Сейчас, сынок, сейчас! – упрямилась она, – пироги ещё поставлю и пойду.

На стук двери выскочил Стёпка. Увидев отца, мальчишка кинулся к нему на шею и радостно заговорил:

– Папка! А ты знаешь, что мы сегодня с дедом делали?

– Что? – не скрывая любопытства, спросил Дмитрий.

– А вот отгадай! – с таинственным выражением лица проговорил сын.

Мужчина улыбнулся, притянул к себе мальца и, как можно серьёзнее, стараясь скрыть улыбку, таящуюся в уголках его губ, проговорил:

– А если пощекочу?

Сильные пальцы, чуть касаясь, скользнули по худым мальчишеским рёбрам. Стёпка запрокинул голову и весело, от души рассмеялся, силясь выдавить слова сквозь смех:

– Не надо! Щекотно!

– Ну-ка говори, что вы там с дедом опять мастерили? – с напускной строгостью проговорил Дмитрий.

Просмеявшись, мальчишка глубоко вздохнул и, немного помедлив, воскликнул:

– Сейчас покажу! – и унёсся в комнату.

Об пол громко ударилась сковородка.

– Что ж это такое? – всплеснула руками мать и с горечью посмотрела на рассыпавшуюся по полу картошку, источающую сытный аромат и пар.

Кот с опаской подошёл, принюхался к еде, но не притронулся – горяча ещё – и терпеливо сел наблюдать за действиями людей.

Дмитрий с жалостью взглянул на мать, которая с трудом прибрала картофель и, кряхтя, тяжело поплелась в свою комнату. Он проводил её грустным взглядом; у самого в этот момент сердце защемило от тоски и беспокойства за неё.

От тяжёлых мыслей отвлёк грохот – уличная дверь сердито хлопнула. На пороге показалась Глашка. Она торопливо разделась, увидела гору грязной посуды в раковине, фыркнула и принялась её мыть, приняв на себя чересчур занятый вид. Дмитрий недовольно посмотрел на жену, но промолчал, не стал упрекать, ждал, когда сама заговорит, и раздражённо постукивал костяшками пальцев по столешнице. Минуты молчания тянулись долго. Дойдя до крайней степени негодования, Дмитрий наконец спросил:

– Мы ужинать сегодня, что ж, не будем?

Женщина поджала губы и кинула сердито:

– Я только с работы пришла! Иль ты не заметил?! Мать твоя не может, что ль, вас накормить?! Между прочим, целый день дома сидит!

– Ты на мать мою не пеняй. Она болеет. Ты разве не видишь? – возвысил голос Дмитрий и, поняв, что говорит слишком громко, с трудом подавил в себе клокотавший гнев и продолжил как можно тише: – Но она позаботилась о нас: картошку приготовила, пироги постряпала. А ты где была? Уже восьмой час!

Но ответить Глашка не успела: вновь по высокому крыльцу забухали тяжёлые сапоги, по всей видимости, Матвея Егорыча. Дверь распахнулась, и по дому тут же разнёсся запах скотского навоза и сена. Он быстро скинул заляпанные сапоги, торопливо прихрамывая, проковылял к столу и тяжело бухнулся на лавку:

– Фу, умаялся! На Ине нужно было косить. На буграх вся трава энтим летом подчистую выгорела. Нечего жевать скотине, одни будылья торчат, – горько сетовал он. – Я вот помаленьку уже стог свозил за энту неделю, пока тебя дожидаюся! Маленько ещё осталося.

– Опять за сеном ездил? – недовольно переспросил сын.

– Так свозить уж пора! Ты всё никак машину выписать не можешь в колхозе. А скоро дожжи! Сено всё вымочит, а если будет няша на дороге, так не проедешь вовсе! И чего ж? Зимы, что ль, ждать?! По сугробам лазить с вилами?! Уж лучше пó суху!

Дмитрий взглянул на отца исподлобья и напористо проговорил:

– Я же сказал, что привезу. Машина почти на ходу! На днях и поедем.

Матвей Егорыч ещё что-то пробубнил сердито: не любил он, когда поперёк его слова что-то делается, да и не хотелось ждать – вот-вот зарядят дожди, испортят всё дело!

Дмитрий в ответ лишь хмуро посмотрел на отца, но уже ничего не сказал: зачем говорить – всё равно старику ничего не докажешь, только переругаешься с ним, как с драчливым петухом, а толка никакого не будет.

Глашка вынула остывшие пироги из духовки и ловким движением стряхнула их в большую эмалированную миску. Все её действия сопровождались недовольным бряканьем и тихой руганью.

Тут выбежал из комнаты Стёпка и протянул отцу деревянный танк, точь-в-точь Т-34, с поворачивающейся башней.

– Ну как? – мальчуган нетерпеливо елозил на табурете в ожидании оценки своей работы.

– Неплохо, – озадаченно протянул Дмитрий, крутя в руках игрушку. – А гусеницы из камеры сделал?

– Ага.

– Понятно, – протянул он и с усмешкой спросил: – А у башни разве такой ствол? Он подлиннее будет.

Стёпка внимательно посмотрел на танковую башню, недовольно сморщился и прогундосил:

– Щас доделаю!

Паренёк резво соскочил с табурета и собрался было бежать в свою комнату, но увидел на столе в железной миске пироги, схватил один и столкнулся с матерью. Она хотела что-то сказать, но пострелёнок, ловко извернувшись, проскочил мимо неё. Глашка успела вдогонку хлестнуть его мокрым полотенцем, возмущённо выкрикнув: «Это что же такое делается, а?!» Мальчонка опрометью направился в свою комнату, вихрем влетел вверх по лестнице, словно не заметив боли, полыхнувшей огнём по спине.

Она частенько за всякие пустяки подзатыльники ему отвешивала, это как «за здрастье»: то банку с вареньем опустошит, пока взрослых дома нет, то блины все до одного перетаскает, то штаны порвёт, то подерётся – в общем, приключений у него было предостаточно. К слову сказать, местные бабы поговаривали, что не любит Глашка своего сына: то лупит, то истошно кричит на мальца на весь двор, как на пса подзаборного.

Неловкое молчание прервал грохот упавшего табурета. Дмитрий резко встал и стиснул железными пальцами её плечо так сильно, что Глашка скорчилась от боли.

– Не смей мальца лупить! – низко, угрожающе проговорил он.

Женщина дёрнулась, дерзко взглянула на мужа, высвободилась, с остервенением сорвала с себя передник, кинула его на лавку и обиженно удалилась в спальню. Дмитрий, проводив её злым взглядом, сдёрнул с крючка куртку и вышел во двор, хлопнув дверью.

Матвей Егорыч, до того момента молча следивший за происходящим, тяжело вздохнул, а Екатерина Алексеевна, наблюдавшая эту картину, тихонько подсела к мужу и с горечью проговорила:

– Что ж их мир всё не берёт, а? Уж пора остепениться! Восемь лет уж…

В ответ отец покачал седой головой.

– Так заходи, заходи, милая! – семеня навстречу, радостно встречала гостью сгорбленная старушка. – Чайком напою… Чего в дверях-то застыла?

Агафья подошла поближе к гостье и пристально посмотрела на неё подслеповатыми, выцветшими от старости глазами. От этого пронзительного взгляда Серафиме стало не по себе, и она неуверенно спросила:

– Не узнала меня, бабушка Агафья?

– Так как же не узнала… Узнала. А чего одна? Муж где?

Женщина поёжилась и тихо проронила:

– Не живём мы больше.

Старушка потопала к столу, приговаривая:

– Ох, нехорошо это… К беде это…

– Что? К какой беде? – встревоженно переспросила Серафима, последовав за бабушкой.

– Как это «какой»? Сама, что ль, не знаешь?!

– Нет… – в недоумении пожала плечами женщина.

– Не хитри, всё ты знаешь! – лукаво взглянула на неё старушка и, не отвлекаясь на вопросы, принялась разливать ароматный травяной чай по чашкам трясущимися, непослушными руками.

– Надолго ль к нам? – неожиданно прервала долгое молчание Агафья.

– Навсегда, бабушка, – грустно проговорила Серафима.

– Вона как! Ишь ты! – протянула старушка и как ни в чём не бывало продолжила: – А я вот, вишь, болею. Руки совсем не слухаются. Помирать, поди-ка уж, скоро придётся.

– А что врачи говорят?

– А что они скажуть, коли старость пришла… – бабушка ласково улыбнулась и уселась за стол.

Серафиме показалось, что на миг Агафья вдруг стала прежней.

– Тяжёлая у меня жизнь была: Николая свово в войну потеряла, потом сыновей схоронила. Сколько Бог дал мне испить, всё горюшко выпила, до последней капельки. Ох, сколько слёз пролила по сыновьям своим, кабы ты знала. Море-окиян моими слезами наполнить можно было, – тяжело вздохнула, словно вспомнила свои горькие годы, удручённо покачала седой головой и лишь спустя минуты забытья докончила свою мысль, но уже не с грустью, а с

нескрываемым лучистым счастьем в глазах: – Осталась мне одна только радость – внуки. Вчерась, вон, Ивану письмецо отправила. Может, навестит внучок… (Серафима потихоньку потягивала горячий чай, не смея перебивать.) – Ах ты, Господи, ты же с дороги! Поесть даже не предложила! Погоди маленько, погрею супчик.

– Не надо, бабушка! Я так… Домой приду и лапши сварю…

– Лапши она сварит! Не стыдно, внуча? Ты в гости ко мне пришла, а я ребёнка не могу покормить? И даже не кочевряжься мне!

Серафима покорно замолчала, решив не вступать со старушкой в спор. Агафья поставила старый чугунок на газовую плиту, хорошенько помешала, вышла в сени, долго там копошилась, наконец зашла. В руках у неё оказалась большая эмалированная миска с булочками и золотистым хворостом. Серафима напряжённо наблюдала за её действиями, словно сожалея о том, что потревожила покой бедной старушки.

– Бабушка, одолжи мне постельного белья, – неуверенно попросила Серафима.

– Ты опять за своё? Ты ко мне в гости приехала, значит, у меня и будешь жить! Где твои вещи? В избу неси! Чего сидишь? – возмутилась Агафья.

Серафима сопротивлялась – ей было немного неловко приносить неудобства больной бабушке. Она бы с радостью осталась: прабабушкин дом, хоть и был на совесть отремонтирован и готов был впустить к себе на житьё, однако оставался пуст и бесприютен. Если железная кровать и могла сохраниться, то уже давно покрылась ржавчиной, а подушки, матрасы и одеяла отсырели и сопрели за много лет. Ей совсем не на чем было спать, но говорить об этом она не хотела – почему-то стыдилась.

За десять лет в доме Агафьи всё оставалось по-прежнему, обстановка невольно навевала старые воспоминания, от которых становилось одновременно и грустно, и тепло на душе.

Искренний и тёплый приём Агафьи пробудил в её душе давно забытые чувства, пережитые ею когда-то в этом доме: здесь она долго и мучительно привыкала к вынужденному сиротству, здесь впервые полюбила, здесь появилась вера в счастье и в добрых людей. Агафья была первым таким человеком на её пути. Чужая бабушка с тех времён стала для неё родной. И все эти годы, пока она жила в городе, не было и дня, чтобы не вспоминалась ей Агафья.

Откуда-то из глубины донёсся приглушённый старушечий голос:

– Чего молчишь-то?

– Что, бабушка? – встрепенулась Серафима, словно пробудившись ото сна.

Агафья досадливо всплеснула руками:

– Что ж ты меня не слушаешь?! Слыхала ль, говорю, что тётка твоя, Любка, сюда приезжала недавно?

– Нет… – рассеянно ответила она, не желая отрываться от приятных воспоминаний, вставших перед её взором яркой трепетной картинкой.

– Так её Лизка замуж за тутошнего паренька выскочила, за Славку Карпова. Он ещё роднится с Самохиными. Ты, что ль, не знала?

– С Самохиными? – задумчиво переспросила Серафима.

– Ой, у них ведь в прошлом годе такая свадьба была! Всем на зависть! Младшего, Захара, женили.

– Захара?..

– Поди уж, совсем забыла… Ты ещё с ними на покос ездила. Помнишь?

Серафима ощутила неясную дрожь, зарождающуюся где-то в груди, и вдруг неожиданно для себя выдохнула:

– А Дмитрий?

Агафья не слышала вопроса и, обрадовавшись живому интересу гостьи, рассказывала, не умолкая:

– А Захар-то каким стал! Ни за что тепереча не признать. Такой видный из себя, кудрявый, красивый, статный. Они с месяц тут гостевали у родни, а потом в город вернулись. Гришка, кстати, тоже в город подался, отучился, на заводе в городе работает, женился. Ежели не путаю, двое ребятишек у него. Но здесь редко бывают, токмо в прошлом годе на свадьбе у Захарки. Ох! Видела б ты, какую свадьбу Самохины изладили. Всей улицей гуляли, веселились. И я туда же, старая, плясала наравне с молодёжью. Ох…

Бабушка замолчала, окунувшись в воспоминания, а на кухне повисла непривычная тишина. Серафима всё это время внимательно слушала рассказ и совершенно забыла про остывающую тарелку супа. Старушка, словно опомнившись, взглянула на гостью, всплеснула руками и с укором заметила:

– А ты чего не ешь?! Ешь, а то остынет. Кто ж холодным суп ест?!

Серафима улыбнулась и подчинилась приказу.

– Ты гляди, коли у меня не хошь оставаться, то всё, что требуется, – спрашивай! И постельное тебе дам, и перину пуховую с подушками забирай, кастрюли там, чашки-ложки. Не стесняйся! Пока обживёшься – моим попользуешься. А ежели чего другого требуется – по соседям поспрашиваю. Они не откажут старушке!

Низко наклонившись, в дом зашёл Гордей. Он хмуро покосился на свои заляпанные грязью сапоги, остановился у порога, помялся, раздумывая, как возвестить о себе, кашлянул в кулак. В ответ – тишина.

– Хозяева, – прогудел он густым басом в пустые комнаты, – есть кто дома?

В дальней комнате послышался шорох, скрипнула кровать, в кухню вышел заспанный Дмитрий. На ходу он натягивал на сонное тело рубаху.

– Что в такую рань припёрся? – хрипло проговорил он, потирая кулаком глаза.

– Так уж день! – недоумённо проговорил гость.

– Я с ночной. В командировку ездил. Четыре часа как вернулся, – хмуро напомнил другу Дмитрий.

– Понятно, – озадаченно проговорил Гордей. – Значит, не помнишь, что накануне я тебя об услуге одной просил, и ты обещался!

– Какой? – зевая, протянул мужчина, уселся на лавку и жестом пригласил друга к столу.

Гордей лениво стащил с ног огромные сапоги, аккуратно отставил их в сторону, сел за стол напротив друга.

– Угощайся, – Дмитрий широким движением откинул с глубокой большой эмалированной чашки расшитое старое льняное полотенце, обнажая гору румяных блинов, и, дождавшись, когда друг возьмёт угощенье, продолжил: – Ну, а теперь всё толком рассказывай, чего пришёл-то?

Гордей, с удовольствием уминая угощенье и запивая ещё тёплым молоком, неторопливо заговорил:

– В общем, так… На днях мужики топляки выловили. Ну, как топляки? Их к берегу прибило и заилило.

– Что за брёвна? Осокорь?

– Нет, сосна. Я их выкупил, а теперь забрать бы надо. А то какой-нибудь проныра сопрёт. Ты же знаешь: что не во дворе лежит, то, значит, общее. Хозяева быстро найдутся…

– А почему ко мне пришёл? – непонимающе посмотрел на друга Самохин.

– Так чтоб помог! – опешил Гордей.

– Я что, на себе их попру, что ль?!

– Так на «газике»!

Дмитрий смотрел на друга долго и внимательно, потом прищурился и усмехнулся краем губ:

– Вот это ты придумал! Сидеть тоже вместе будем?

– Ты ведь выписал его! Чаялся сено домой привезти!

Дмитрий поморщился, вспомнив последнюю перепалку с председателем колхоза: тот все траты до копеечки считал, а потом водителям высказывал. А чтобы выписать у председателя машину для собственных нужд – вовсе до скандала дошло! Пришлось увольнением пригрозить – это накануне уборочной-то! Иначе не согласился бы машину дать на день-другой. А если председатель прознает, что «левак» возил, калымил, так сказать, то вовсе поедом съест.