- -
- 100%
- +
«Птица, которая летит ввысь, может и не достигнуть самых вершин неба, но зато она попытается освободиться от оков, держащих ее на земле».
Джелаладдин Руми
Глава 1. Воскресенье: Воскрешение
Февральский Монреаль — не город, а лишь призрак, захлебнувшийся в белом неистовстве. Метель бесчинствовала, стирая границы между небом и землей, превращая строгие линии Шербрук-стрит в хаотичное нагромождение сугробов. Ледяной ветер, пришедший с берегов реки Святого Лаврентия, заунывно пел в водостоках старинных зданий и швырял в окна пригоршни колючей крошки, словно отчаянно пытался пробиться к теплу.
Но стены родового поместья Дюмонов, сложенные из серого камня еще в прошлом столетии, стояли непоколебимо. В малой столовой царила тишина, нарушаемая лишь уютным потрескиванием поленьев да редким перезвоном серебра о тонкий костяной фарфор.
Три брата Дюмон расположились за круглым столом. Эта форма была данью традиции: стол не имел главы, однако каждый из присутствующих безошибочно знал свое место в негласной семейной иерархии.
Артур, старший, сидел с безупречной осанкой. Идеально накрахмаленная сорочка и платиновые запонки выдавали в нем человека, чья дисциплина была не просто привычкой, а броней. Его лицо, будто высеченное из того же камня, что и стены особняка, оставалось непроницаемым. Лишь тонкая синеватая жилка на виске выдавала напряженную работу мысли. Он не просто пил кофе — он контролировал этот процесс, как и движение капиталов семьи, не позволяя себе ни одного лишнего жеста.
Напротив него замер Себастьян. Он небрежно откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди; рукав его кашемирового джемпера чуть задрался, открывая старый шрам на запястье — след бурной юности, который он даже не думал скрывать. Его взгляд, подернутый дымкой привычного скепсиса, неспешно изучал лепнину на потолке. Тонкие губы Себастьяна были тронуты едва заметной, почти болезненной усмешкой, словно он заранее знал финал любой драмы, и этот финал его не впечатлял.
Кристиан, младший, казался единственным живым мазком на этом приглушенном полотне роскоши. От него исходило почти физическое сияние. В отличие от братьев, выбравших строгие темные тона, он был в светлом пиджаке, который казался неуместным в это мрачное утро, но удивительно ему шел. Забыв о еде, он то и дело взъерошивал светлые волосы. В его широко распахнутых глазах отражались отблески каминного пламени, смешиваясь с воодушевлением, которое едва ли могло уместиться в этих чопорных стенах.
— Вы только представьте, — Кристиан подался вперед, и в его глазах вспыхнул азарт. — Гретта мечтает о церемонии в саду, как только зацветут яблони. Это будет похоже на ожившее полотно Моне. Она уже договорилась с флористом: он обещал доставить те самые редкие голубые тюльпаны.
— Голубые тюльпаны в Монреале — вопрос логистики и бюджета, — размеренно отозвался Артур, пригубив кофе. — Но в данном случае, Кристиан, траты оправданы. Брак с Греттой фон Берг — не просто союз двух влюбленных. Это слияние, которое упрочит наш вес в банковском секторе. Отец Гретты — человек старой закалки, он ставит семейные узы превыше всего. Я полностью одобряю твой выбор.
Себастьян издал короткий сухой смешок, не меняя позы.
— Слияние и поглощение... Как поэтично, Артур. Ты рассуждаешь о венчании так, словно мы подписываем контракт на поставку стали. Кристиан, ты всерьез готов добровольно застегнуть на шее этот золотой ошейник?
— Себастьян, не начинай, — Кристиан мягко улыбнулся, давно выработав иммунитет к выпадам брата. — Это не ошейник. Я люблю её. Она... она удивительная.
— Они все «удивительные», пока не начинают покушаться на твое время, личное пространство и чековую книжку. — Себастьян, наконец, соизволил взглянуть на младшего брата, и в его зрачках блеснула холодная искра. — Брак — это медленная смерть амбиций под звуки свадебного марша.
— Твой цинизм сегодня переходит границы, — отрезал Артур, осадив Себастьяна тяжелым взглядом. — Кристиан исполняет свой долг и, в отличие от некоторых, находит в этом радость.
— Долг — это то, что мы платим государству, Артур. А отдавать жизнь в угоду фон Бергам... — Себастьян взял чашку, но рука замерла на полпути.
Кристиан, проигнорировав выпад, с надеждой заглянул брату в глаза:
— Себастьян, я серьезно. Я хочу, чтобы моим шафером был ты.
Себастьян вскинул бровь, и его губы тронула привычная ядовитая усмешка.
— Я? Шафером? Ты уверен, что хочешь видеть у алтаря человека, который на вопрос священника о препятствиях к браку зачитает список из сорока пунктов, начав с дефицита твоего здравого смысла? Я испорчу вам все кадры своим лицом, а в тосте непременно упомяну статистику разводов в Квебеке. Тебе это не нужно, поверь.
— Ты просто боишься, — парировал Кристиан, хотя его задор заметно угасал. — Боишься надеть смокинг и провести вечер, не демонстрируя презрения к человечеству.
Кристиан на мгновение опустил голову. Улыбка окончательно стерлась с его лица, уступив место тени застарелой, так и не зажившей боли.
— Знаешь, — тихо произнес он, — если бы Парис был здесь... я бы даже не предлагал тебе. Он обещал стать моим шафером еще в школе. Помнишь, мы решили это в столовой?
Себастьян осекся. Имя, слетевшее с губ брата, подействовало как нейротоксин: оно мгновенно парализовало волю и выжгло все едкие фразы. Воздух в комнате сделался густым и душным.
Себастьян медленно повернул голову влево. Там, на свободном стуле, в его памяти неизменно сидела Майя. Он почти физически ощутил её смех и то, как она в сотый раз дразнит его «пухлячком», хотя он давно перерос ту детскую нескладность. А затем он перевел взгляд направо, на пустующее место подле Кристиана. Там должен был сидеть Парис — математический гений, способный рассчитать траекторию падения снежинки, но не сумевший просчитать тот роковой предрождественский вечер пять лет назад.
Кристиан проследил за его взглядом. Они смотрели на пустые стулья, и в этой тишине было больше признаний, чем во всех их спорах.
Артур, хранивший молчание, внимательно наблюдал за братьями. Его холодная маска на миг дала трещину. Он понимал: в тот день, когда Майя и Парис исчезли, они все потеряли лучшую часть себя. Себастьян замуровал скорбь под слоями яда, став еще невыносимее, а Кристиан, несмотря на всю свою «лучезарность», так и не смог заполнить пустоту, оставленную другом.
Метель за окном взвыла с новой яростью, словно само небо Монреаля пыталось проломить стены особняка Дюмонов. В столовой воцарилась мертвая тишина. Лишь треск рухнувшего в камине полена, рассыпавшегося снопом искр, вывел их из оцепенения.
Тяжелые двери из мореного дуба отворились не с привычным мягким скольжением, а с каким-то торжественным, почти сакральным придыханием.
Появление Бенджамина стало вторым ударом за утро. Старый дворецкий, служивший семье еще до рождения Артура и всегда напоминавший безупречно отлаженный механизм, сейчас выглядел так, будто столкнулся с выходцем с того света. Его обычно фарфоровая кожа приобрела сероватый, мертвенный оттенок, а по глубоким складкам на лбу катилась испарина. Белоснежные перчатки заметно дрожали.
— Господа… — голос Бенджамина, обычно глубокий и ровный, сорвался на надтреснутый шепот. Он судорожно сглотнул, пытаясь вернуть себе профессиональную выправку. — К вам гости. Они… они не назвали себя, пожелав сохранить инкогнито, но… Боже мой, я… Я уверен, что вы будете счастливы их видеть.
Слова дворецкого повисли в воздухе, смешиваясь с ароматом остывающего эрл-грея и горьковатым дымом камина. Артур первым взял себя в руки. В его взгляде, прикованном к Бенджамину, читалось ледяное недоумение: старый слуга никогда прежде не позволял чувствам брать верх над выправкой.
— Раз ты считаешь это уместным, Бенджамин, пусть войдут, — отрывисто произнес Артур.
Себастьян, ощутив, как в груди тугим узлом стягивается предчувствие, резким, почти злым жестом смахнул невольную влагу из уголка глаза. В мгновение ока он вернул себе облик скучающего эстета: небрежно откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу и прищурился, глядя на порог с выражением ядовитого превосходства. Кристиан же, повинуясь многолетней привычке, заставил себя улыбнуться — светлой, открытой улыбкой младшего Дюмона. Но сейчас она была лишь хрупкой ширмой, за которой пульсировал настоящий ужас надежды.
Все трое замерли, пригвожденные к темному проему. В коридоре послышались шаги. Они были странными — нерешительными, почти невесомыми, словно идущие сомневались, имеют ли они право вновь осквернять этот порог своим присутствием.
В дверях возникли две тени. Они медлили в полумраке холла, оставаясь лишь неясными силуэтами на фоне яркого света из коридора, но само их присутствие изменило плотность воздуха. Казалось, история семьи Дюмон, застывшая в мертвой точке пять лет назад, со скрежетом пришла в движение.
Братья смотрели на незваных гостей, не мигая, боясь, что лишний вдох разрушит это наваждение. Фигуры на пороге замерли, даря им последнюю секунду тишины перед тем, как их привычный мир разлетится вдребезги.
Первым в круг света шагнул он.
Высокий и смуглый, он казался воплощением диссонанса: дорогой шерстяной пиджак сидел на нем с той небрежностью, которая присуща либо истинным аристократам, либо тем, кто видел смерть слишком близко, чтобы заботиться о складках на локтях. В правой руке он сжимал трость с потемневшим костяным набалдашником. Его правая нога лишь едва касалась наборного паркета — старая травма, полученная в Багдаде еще в детстве, осталась с ним навсегда.
Но стоило ему поднять голову, как тени пятилетнего отсутствия развеялись. Это была она — та самая обезоруживающая улыбка Париса, которая когда-то заставляла учителей прощать ему любые безумства. Несмотря на увечье, он не просто вошел — он будто ворвался в комнату на волне необузданной, почти осязаемой энергии.
Кристиан вскочил первым. Тяжелый стул с грохотом повалился на пол, но он даже не вздрогнул. Младший Дюмон замер, а затем почти по-детски, кулаками, протер глаза, отчаянно пытаясь стряхнуть это невозможное наваждение, рожденное февральской вьюгой.
— Ты же не думал, что женишься без меня? — Голос Париса, ставший более хриплым и низким, разрезал вакуум столовой.
Кристиан выдохнул, и этот звук был похож на надрывный всхлип, который он тут же превратил в яростный рык:
— Черт бы тебя побрал!
Парис тихо рассмеялся:
— Он-то меня побрал, Кристиан… Но вернул на время. На время твоей свадьбы.
Кристиан сорвался с места. Огибая стол, он в два прыжка преодолел расстояние и сгреб друга в охапку, напрочь, забыв и о трости, и об израненной ноге.
— Полегче, полегче! — Парис пошатнулся, болезненно поморщившись, но не отстраняясь. — За пять лет моя нога, знаешь ли, заново не выросла!
— Радуйся, что я не забыл твою физиономию, не то, что ногу! — Кристиан отстранился, судорожно хватая его за плечи, словно проверяя, не рассыплется ли Парис в облако ледяной пыли.
Себастьян тоже поднялся. Его напускная вальяжность испарилась, оставив лишь растерянность человека, чей циничный мир только что дал глубокую трещину. Он подошел к ним медленно, как во сне. Его ладонь легла на плечо Париса — осторожно, почти невесомо. Себастьян, всегда находивший яд для любого случая, сейчас хранил мертвую тишину. Ком в горле не давал вымолвить ни слова, и он лишь крепче сжал пальцы на дорогой ткани пиджака, подтверждая для самого себя: живой.
Артур остался стоять у своего кресла. Его взгляд, миновав Париса, был прикован к дверному проему. Ведь если вошел один, значит, там, в глубокой тени коридора, все еще пряталась вторая половина их потерянной жизни.
Майя вошла следом — бесшумно, словно сотканная из морозного воздуха и теней. Она замерла у самого порога, и в этот миг столовая Дюмонов окончательно перестала быть просто комнатой, превратившись в декорацию для возвращения легенды.
Смуглая кожа, каскад темных волос, уложенных в тугую длинную косу, и глаза цвета пережженного кофе — поразительное сходство с Парисом не оставляло сомнений: близнецы вернулись. Майя стояла плечом к плечу с Бенджамином. Старый дворецкий, всегда хранивший маску беспристрастности, теперь не скрывал слез, катившихся по глубоким морщинам. Заметив это, Майя по-заговорщицки подмигнула ему — точно так же, как десять лет назад, когда они прятали в саду осколки фамильной вазы.
Она перевела взгляд на центр комнаты. Парис всё еще был окружен Кристианом и Себастьяном; братья, ошеломленные и неверящие в свое счастье, не сводили с него глаз, обмениваясь бессвязными фразами.
Артур заметил ее первым. В его взгляде не осталось ни капли привычной суровости — лишь глубокое, почти отеческое облегчение. Он мягко кивнул ей, принимая это чудо как свершившийся факт. Майя ответила ему такой же теплой, понимающей улыбкой.
Затем ее увидел Себастьян.
Мир для него сузился до одной точки. Майя стояла в оливковом платье, подол которого мягко касался голенищ кремовых сапог, а меховая оторочка воротника подчеркивала гордую посадку головы. Она выглядела как лесная королева, внезапно зашедшая в чопорный замок. Себастьян застыл. В его расширенных зрачках отразилась целая буря: от суеверного страха до яростной, ослепляющей радости.
Парис и Кристиан замолчали, затаив дыхание. Все в этой комнате понимали: эта встреча — иная. Майя и Себастьян всегда были больше чем друзьями — соучастниками, парой сорванцов, чей смех заставлял этот дом содрогаться, а Бенджамина — проявлять чудеса дедукции.
Тишина стала почти физической. Себастьян, наконец, разомкнул пересохшие губы.
— Это ты? — Голос его, всегда уверенный и колючий, сейчас едва слышно дрожал.
— Это я, пухлячок, — выдохнула она.
Это нелепое детское прозвище ударило его сильнее любого признания. Оно стало паролем, единственным ключом, подтверждающим, что это не морок и не галлюцинация.
В один прыжок Себастьян преодолел разделявшее их расстояние. Он подхватил Майю на руки, легко, словно она была невесомым видением, и закружил по центру столовой, забыв о своей напускной вальяжности, дорогом костюме и тяжелом взгляде Артура. Майя запрокинула голову и рассмеялась — звонко, чисто, исцеляюще. Этот смех, не звучавший здесь пять долгих лет, затопил собой каждый уголок, выметая из особняка Дюмонов запах застарелой печали и холод февральской стужи.
****
Смех Майи, ворвавшийся в застывшую тишину дома, казался чем-то почти осязаемым. Обладая собственной волей, он выплеснулся из столовой, пронесся по холлу, заставив хрустальные подвески люстры едва слышно отозваться, и взлетел по широкой мраморной лестнице. Не раздумывая, этот звук свернул на галерею и, точно призрачный гость, проскользнул в замочную скважину массивной двери в конце коридора.
Там, в сером полумраке спальни, Арман Дюмон затягивал узел галстука перед зеркалом. Второй по старшинству, он всегда отличался более тяжелым нравом и резкими манерами, чем его братья. Когда звук смеха коснулся его слуха, Арман оцепенел. Его пальцы судорожно сжали шелк.
— Проклятье, — глухо выдохнул он, не узнавая собственного голоса.
Эта галлюцинация преследовала его годами. В бреду бессонных ночей, в шуме монреальского дождя или в вязкой тишине пустых коридоров он постоянно слышал этот отзвук. Смех Майи стал его личным демоном, неумолимым напоминанием о том, что он не сумел уберечь.
— Что-то случилось, сладкий? — Раздался капризный, сонный голос.
Блондинка, чье имя Арман вряд ли вспомнил бы в эту секунду, приподнялась на локтях, кутаясь в шелковые простыни. Она была красива той безупречной, ледяной красотой, которая идеально дополняла дорогой интерьер, но не имела ничего общего с той бурей, что сейчас разрывала его душу.
— Одевайся и спускайся к завтраку, — бросил он, не оборачиваясь. Его тон был сухим и колючим, как иней на оконном стекле.
Арман вышел из спальни, на ходу застегивая пиджак. Каждый шаг по ковровой дорожке давался ему с трудом, словно гравитация в доме внезапно усилилась. Он спускался вниз, и голоса, доносившиеся из столовой, становились всё отчетливее. Это не было тихим эхом прошлого. Это был гул живых, дышащих людей.
На последней ступени лестницы он замер, до боли вцепившись в резные перила. Снизу вновь донесся её смех — тот самый, который он когда-то ценил выше собственного имени. Сердце Армана пропустило удар. Неужели она действительно здесь? Или безумие окончательно решило предъявить свои права в это метельное утро?
В этот момент двери столовой бесшумно разошлись, и из них вышел Бенджамин. Увидев застывшего на лестнице Армана, старый дворецкий остановился. В его глазах, влажных от недавних слез, тот прочитал ответ на свой немой вопрос.
Бенджамин не произнес ни слова, лишь медленно, торжественно склонил голову. Этот жест был красноречивее любых криков: «Да, господин Арман. Она вернулась».
Арман почувствовал, как воздух в легких превращается в свинец. Он медленно разжал пальцы, расправил плечи и, сделав глубокий, почти болезненный вдох, направился к дверям, за которыми его ждало либо величайшее искупление, либо самое сокрушительное испытание в его жизни.
Арман переступил порог, и пространство вокруг него словно остекленело. Он замер именно там, где мгновением ранее стояла она — в самой гуще света и теней.
Майя стояла к нему спиной. Себастьян, всё еще не выпустив её рук, что-то шептал ей на ухо, и каждое его слово отзывалось её коротким, звонким смехом. Чуть поодаль Кристиан с почтительной заботой усаживал Париса, стараясь удобнее пристроить его трость. Артур, единственный, кто сохранял внешнюю невозмутимость, уже отдавал распоряжения подошедшим горничным, требуя сменить приборы.
Но как только тень Армана упала на паркет, тишина вернулась — тяжелая, давящая на перепонки. Братья знали: если Себастьян был ядом этой семьи, а Кристиан — её сердцем, то Арман был её стальной волей. И сейчас эта воля казалась опасно натянутой струной.
Майя ощутила его присутствие кожей — этот холодный, пронизывающий взгляд, который всегда видел её насквозь. Прежде чем обернуться, она натянула на лицо свою самую дерзкую улыбку. Броню, которая никогда её не подводила.
Она медленно повернулась. Внутри всё превратилось в дрожащий комок, но внешне Майя осталась неподвижной. Арман стоял у дверей, воплощение суровости: во всем черном, с лицом, будто высеченным из обсидиана. В его глазах полыхал гнев, густо замешанный на невыносимой боли.
— А я-то думаю, отчего в Монреале такая метель? — Она вскинула подбородок. — Оказывается, погода просто подстраивается под своего главного резидента. Мсье Арман снова не в духе.
Арман на мгновение закрыл глаза. Этот тон, этот невыносимый цинизм, который она когда-то так успешно переняла у Себастьяна, полоснул его по нервам. Он сделал медленный, рваный выдох.
— Майя, — произнес он, и её имя прозвучало как приговор и молитва одновременно. — Кажется, за годы отсутствия ты совершенно забыла, что на самом деле значит «Арман не в духе».
Он сделал шаг вперед. Воздух между ними заискрился от напряжения, старого, как сама их вражда. Себастьян, почуяв наэлектризованную атмосферу, не упустил шанса. С нарочитой небрежностью он притянул Майю к себе, по-хозяйски обнимая за плечи.
— Дорогая, — протянул Себастьян, понизив голос до интимного полушепота, — после такой ночи мсье Арман не может быть не в духе. Мелания так старалась, а кровать так неистово скрипела, что я всерьез опасался за сейсмическую устойчивость особняка.
Майя, не отрывая взгляда от Армана, чуть склонила голову набок:
— А кто такая Мелания?
Ответ пришел сам. Из-за спины Армана, словно кричащее пятно на фоне его траурного костюма, выплыла длинноногая блондинка. Алое платье в пайетках — слишком «клубное» для семейного завтрака — кричало о случайном знакомстве под неоном бара.
— Мелания — это я, — кокетливо отозвалась та.
Майя неспешно, с нескрываемым пренебрежением окинула гостью взглядом. Затем, придвинувшись к самому уху Себастьяна, но так, чтобы её шепот отчетливо услышал каждый, произнесла:
— Что ж, старая добрая желтая пресса не врет: миллионеры действительно предпочитают блондинок.
Себастьян взорвался коротким лающим смехом.
— Только не я, дорогая, — ответил он, блеснув глазами в сторону брата. — Я предпочитаю свою смуглянку.
Арман стоял неподвижно, но по тому, как ходили желваки на его скулах, было ясно: он на пределе. Вид живой Майи, которая вместо покаяния стоит в объятиях брата и безнаказанно над ним подшучивает, доводил его до исступления. Он резко притянул Меланию к себе за талию, словно выставляя щит.
— Как говорит старый добрый учебник географии, Земля продолжает крутиться вокруг своей оси, несмотря ни на какие... обстоятельства.
Майя улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у него когда-то перехватывало дыхание.
— Я искренне рада за Землю. Приятно видеть, что она не растеряла своего фундаментального качества... так профессионально крутиться.
В столовой повисла тишина, острая, как лезвие. Артур постучал серебряной ложечкой по краю чашки.
— Может, мы продолжим уроки географии за столом? — Его голос был ровным, но в нем сквозила сталь. — Мой кофе остыл, а я ненавижу холодный кофе так же сильно, как и семейные драмы до полудня.
Парис, всё ещё опираясь на Кристиана, слегка наклонил голову. На его лице промелькнула тень прежней вызывающей усмешки.
— Тебе тоже доброе утро, Арман. Рад видеть тебя в добром здравии.
Арман перевёл на него взгляд — тяжёлый, исполненный старой неприязни. Для него Парис всегда был отражением Майи, её защитником, которого невозможно было ни подчинить, ни просчитать.
— Они приехали ко мне на свадьбу, брат! — Кристиан буквально сиял. — Теперь ничто не испортит мне настроение. Ни метель, ни даже твоя мина, Арман.
Себастьян, не дожидаясь приглашения, усадил Майю на её законное место — слева от себя.
— Слишком не надейся на них, Крис, — голос Армана был пропитан ядом. — Глядишь, они снова исчезнут, как только снег начнет таять.
Он демонстративно отодвинул стул для Мелании. Арман сел прямо напротив Майи. Он старался смотреть на Артура, на тарелки, но видел только одно: Себастьян снова что-то шептал Майе на ухо. Она подалась к нему, коснувшись его плеча своим, и рассмеялась так, будто Армана вообще не существовало. Будто он был всего лишь деталью интерьера.
За окном метель завыла в унисон с тем глухим рычанием, которое Арман подавлял в собственной груди. Завтрак начался, но за этим столом каждый сидел в своём окопе.
Артур на мгновение отвлекся от своего остывшего завтрака. Его взгляд - обычно расчетливый и сухой - неожиданно смягчился. Он смотрел на четверых молодых людей, создавших вокруг себя невидимый кокон, непроницаемый для старых обид. Себастьян, Кристиан, Парис и Майя — они перебивали друг друга, жестикулировали, и в этом хаосе звуков была та искренность, которую стены особняка почти разучились хранить.
— Надо же, — негромко произнес Артур с несвойственной ему ностальгией. — Три мушкетера и Д’Артаньян снова вместе. Пять лет спустя. Чистая классика.
Майя мгновенно подхватила подачу. Изящным жестом она «сняла» с головы невидимую широкополую шляпу с перьями, отвесив шутливый поклон. Именно она всегда была их Д’Артаньяном — безрассудной, дерзкой, вечно ищущей приключений на головы всей компании.
— Тысяча чертей! Вы правы, монсеньор! — провозгласила она театральным басом, отчего Кристиан едва не подавился соком, а Парис весело пристукнул тростью по полу.
Арману снова стало не по себе. Эта легкость, с которой она ввинтилась обратно в их реальность, раздражала его до зуда под кожей. Себастьян, заметив, как потемнело лицо брата, прищурился. Он накрыл ладонью руку Майи и, не сводя колючего взгляда с Армана, добавил:
— Осторожно, Д’Артаньян. Не забывай, что Кардинал Ришелье тоже здесь. И он явно не в восторге от твоих гасконских замашек.
Мелания непонимающе захлопала ресницами, но Арман даже не шевельнулся. Он смотрел на Майю сквозь пар, поднимающийся от кофе. Майя не отвела глаз. Напротив, она подалась вперед, и в её зрачках, отражавших пламя камина, заплясали опасные искры.