Всё, что между нами

© Ли Айзбер, 2026

ISBN 978-5-0070-8195-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ВСЁ, ЧТО

МЕЖДУ НАМИ

— Видишь, ты даже не хочешь слышать правду. — Он сделал паузу, давая словам просочиться сквозь стены моего сопротивления. Я зажмурилась, прижав ладони к ушам, но его голос, глухой и навязчивый, достигал меня всё равно. Я застыла перед ним в немой, глупой позе, а он безжалостно продолжал: — Потому что тебе нужна причина меня ненавидеть. Если нет причины — нет и ненависти. А тебе нравится меня ненавидеть.

Он произносил это тихо, почти шёпотом, с убийственным спокойствием. Я слышала каждое слово — отдалённо, сквозь гул в собственной голове, но слышала. И он прекрасно это знал.

***

Я вижу гроб.

Белый, полированный до глянцевого, почти слепящего блеска, он стоит в самом центе зала, неестественно правильный и чужой на фоне потёртых, тёмных скамей. Он кажется огромным, монолитным, и в то же время — ужасающе маленьким, тесным. Словно весь мир сузился до этих лакированных деревянных стен, за которыми лежит она. И всё. Больше я ничего не вижу. Вернее, вижу, но только размыто, будто сквозь толщу воды: тусклый свет люстр, отражающийся в глянцевом дереве, бледные пятна лиц, смутное движение где-то на периферии. Всё моё существо, всё сознание приковано к этому ящику. К этому последнему пристанищу.

И тогда, прямо посреди шага, ноги отказывают. Я замираю на месте, как вкопанная. Воздух вырывается из лёгких коротким, сдавленным стоном. Моя рука сама, без команды, инстинктивно выстреливает вперёд, цепляется за его запястье — за твёрдую, знакомую руку Кира. Я впиваюсь в неё пальцами, сжимаю так, что, кажется, кости трещат. Мне нужно удержаться, нужно зацепиться за что-то реальное, живое, тёплое, чтобы не рухнуть в эту черную, зияющую пустоту, что образовалась у меня под ногами.

И меня разрывает.

Из горла вырывается звук — не плач, а оглушительный, животный рёв, от которого леденеет кровь и замирает собственное сердце. Это крик разорванной на части души, крик, в котором смешались всё: отчаяние, боль, всё неверие. Слёзы хлещут из глаз ручьями, горячими и солёными, заливая лицо, попадая на воротник платья. Я не пытаюсь их сдержать. Во мне не осталось сил даже на это.

Траурная обстановка давит со всех сторон. Глухие, сдавленные всхлипывания незнакомых людей разносятся под сводами полупустого зала слабым, жалким эхом. Они доносятся будто издалека, сквозь толстую стеклянную стену моего горя.

Лицемерие.

Мысль проносится в голове острой, ядовитой иглой. Я сжимаю зубы, чувствуя, как по телу разливается волна горькой, едкой ярости. Эти люди… они не знали её. Большинство из них — коллеги, дальние родственники, соседи — видят её впервые. Они не знали, как она смеялась, запрокидывая голову, и от её смеха становилось светлее в самой тёмной комнате. Не знали, как она пела под дождём, раскинув руки, и капельки воды сверкали в её волосах, как бриллианты. Не знали её утреннего кофе, крепкого и горького, её тайной любви к старым дурацким комедиям, её привычка теребить пряди волос, когда думала о чём-то важном. Они прощаются с пустым именем, с оболочкой. Кладут свои яркие, бездушные цветы к гробу, шепчут что-то приличествующее моменту и спешат уйти, торопливо, словно боясь заразиться моим горем. Они не хотят оставаться, видеть всех этих слёз, погружаться в трясину чужого горя. Машины ждут их на улице, чтобы увезти обратно, в нормальную, неразрушенную жизнь.

А я… я не из таких. Я не могу прожить это в одиночку. Не могу забиться в угол и тихо сгнить изнутри от боли. Мне нужны они. Их дыхание, тепло, молчаливое присутствие, которое говорит громче любых слов.

И я прижимаюсь к Киру изо всех сил, так, словно пытаюсь впитать его в себя, найти в этих крепких объятиях хоть каплю спасения от этого кошмара. Он держит меня, его руки сжимаются на моей спине крепко, почти больно, и в этом есть что-то отчаянное: попытка удержать меня от распада, от полного исчезновения. Я рыдаю ему в грудь, не сдерживаясь, не стесняясь, отдавая ему все свои накопленные, исторгнутые наружу слезы.

А рядом Тоша. Он не обнимает меня, просто стоит. Неподвижный как скала, лицо — маска из камня. Но его молчание кричит громче моего плача. Он смотрит в пол, и взгляд такой тяжёлый, такой сосредоточенный, словно пытается прожечь дыру в паркете, чтобы провалиться сквозь землю. В его сжатых кулаках, в напряжённой линии плеч — та же ярость, то же неверие, что и во мне. Он проживает это горе изнутри, молча, не выпуская наружу.

И краем глаза, сквозь водопад слёз, я снова вижу её. Белое платье, уложенные волосы, неестественно правильные, застывшие черты лица. Открытый гроб. И мозг отказывается принимать эту картинку. Это не она. Это восковая кукла, нелепая и страшная пародия. Это не может быть она. Не может.

И до самой последней капли надежды, до самого тлеющего уголка души, я молюсь. Я впиваюсь ногтями в ладонь Кира и шепчу про себя, снова и снова, как заклинание, как единственную молитву: «Проснись. Проснись. Пусть это будет сон. Пусть это будет ужасный, бредовый кошмар, от которого я вот-вот очнусь в своей постели, в поту, но с облегчённым, безумно счастливым сердцем. Пожалуйста».

Но я не просыпаюсь. Я стою здесь, в этом холодном зале, прижимаясь к друзьям, и смотрю на гроб своей мамы. И кошмар продолжается.

С тех пор прошло ровно полгода год. Иногда я проваливаюсь в себя, в тихие омуты памяти, и тогда всплывает всё — до мельчайших, самых острых осколков. Я снова вижу тот траурный зал, чувствую запах цветов и лака, слышу приглушенные голоса и свой собственный, разрывающийся изнутри крик. Но чаще я вспоминаю не похороны, а её. Мою маму.

Она была… сильной. Настоящей скалой. Но не холодной и неприступной, а тёплой, излучающей спокойствие и уверенность. Она могла одним метким словом поставить на место любого, но в её глазах всегда жила какая-то особенная, мягкая доброта. Смотрела на мир и на меня так, словно знала какую-то великую тайну о вселенской доброте и пыталась делиться ею через каждое своё действие, каждую улыбку. Она была хорошим человеком. Слишком хорошим для этого мира.

И слишком тревожным. Эта тревога была её вторым я, тенью, следовавшей за ней по пятам.

Она беспокоилась обо всём: чтобы я поела, чтобы не замёрзла, чтобы меня не обидели. Её любовь была гигантским, всеобъемлющим щитом, под которым она пыталась укрыть меня от всех бед. И я, глядя на неё, на эту вечную готовность к бою, не зная даже всех причин её страхов, волновалась не меньше. Мы были одним целым, двумя половинками, замкнутыми друг на друге.

Мы всегда были вместе. Неразлучны. Пока она не совершила самый смелый и самый страшный поступок в своей жизни — отпустила меня учиться в колледж в восемнадцать, и позволила жить отдельно в девятнадцать. Это был её ультиматум, её попытка вытолкнуть птенца из гнезда, чтобы тот научился летать. «Ты должна увидеть другой мир, Крис. Тот, где нет страха», — сказала она тогда, и её глаза были полны решимости и бездонной грусти.

Я переехала. Мы обе пытались делать вид, что всё хорошо, что это — новый этап. И у нас почти получалось, пока волна нашего хрупкого спокойствия не разбилась о скалу его гнева. Отец узнал. Узнал, что его «глупая женушка» осмелилась отпустить дочь за пределы нашей квартиры, которую он считал своей крепостью, а по сути — тюрьмой.

В тот день он избил её. Не просто ударил в пылу ссоры, а именно избил. А потом позвонил мне. Его голос в трубке был низким, сиплым, пропитанным наркотической мутью и ненавистью. Он приказывал вернуться. Клялся, что убьёт. Убьёт её, убьёт меня. Но мне было плевать на его угрозы. Я не боялась его агрессии, этого неадекватного, затуманенного веществами рассудка. Я выросла в этом. Я боялась другого. Боялась тишины после его звонка.

Боялась представить, что в этот момент происходит с мамой. Что она чувствует, лежа на полу и слушая, как её муж клянётся убить её дочь.

Я переступила порог нашего дома только после его ухода. Воздух внутри был густым и тяжёлым, пахнущим страхом, разбитой посудой и чем-то ещё — металлическим, резким, запахом боли. Он снова перевернул в квартире всё вверх дном. И он не оставил на маме живого места. Не только физически.

Я зашла на кухню. Она сидела на стуле, сгорбившись, прижимая к груди пакет со льдом. Её плечи тихо вздрагивали. Она не рыдала. Она плакала беззвучно, и от этого было в тысячу раз страшнее. Увидев меня, она попыталась улыбнуться. И сквозь слёзы, сквозь боль, она прошептала: «Я не хочу для тебя такой жизни. Клянусь, я буду оберегать тебя. Ты должна пообещать мне…» Её пальцы, холодные и дрожащие, сжали мою руку. «Обещай, что найдёшь хорошего мужчину. Обещай, что будешь жить только в любви. В полном понимании. Ты заслуживаешь только любви, доченька. Обещай мне».

Я обещала. Сквозь ком в горле, сквозь ярость и бессилие, я дала ей это обещание. Из-за его частых визитов и неоднократных избиений я стала возвращаться к ней каждым вечером. После тяжелого учебного дня и бессонной ночи я ехала через весь город, чтобы просто переночевать рядом, чтобы быть уверенной, что с ней всё в порядке. Пока одним вечером сама не попала под его горячую руку.

Я никогда не забуду. Никогда. Холодный линолеум под босыми ногами. Его дыхание, с перегаром и чем-то химическим. И его руки… Его руки, хватающие меня, свою родную дочь, за волосы. Острую, вырывающую боль у корней. Нечеловеческую силу, с которой он швырнул меня в стену. Воздух, вылетевший из лёгких. А потом его голос. Сиплый, полный презрения. Он отчитывал меня как последнюю шлюху. За то, что я посмела вырасти. За то, что посмела стать личностью. За то, что была плодом его неудачного брака.

После того вечера я отреклась от своего отца. Окончательно и бесповоротно. В тот момент, ударившись головой о стену, я наконец-то, до самой глубины души, поняла маму. Поняла то рабское, унизительное чувство бессилия, тот всепоглощающий страх, которые она испытывала почти каждый чертов день. Это было невыносимо. Это ломало.

Я знала, что наркотики меняют людей. Меняют их личности, их моральные ориентиры, их взгляд на реальность. Я не хотела злиться на него только потому, что понимала — он стал таким не по своей воле. Не он когда-то, много лет назад, решил стать монстром. В один из обычных дней, проводя время с так называемыми «друзьями», они подсыпали ему что-то. Я не знаю, что именно, и не хочу вдаваться в подробности. Это не имеет значения. Важен результат. После этого он уже не смог остановиться. И не смог остановить самого себя.

Сейчас он где-то там. Продает и торгует наркотой в грязных переулках нашего города. Говорят, он возносит большие деньги. Те самые деньги, которые однажды мог отдать на лечение своей, когда-то любимой жены. На лекарства для её больного сердца.

В её смерти я виню только его. Проблемы с сердцем начались именно с его избиений. С его бранных слов, которые переходили любые границы дозволенного и человеческого. Она боялась. Мучилась. Переживала. Её сердце, этот самый чуткий и ранимый орган, не выдержало постоянной тревоги, этого вечного, неослабевающего страха. Оно просто стало сдавать.

Мама села на таблетки. Целый ворох разноцветных пилюль, которые на время стали помогать, заглушая симптомы, но не причину. Пока его визиты снова не нагрянули. Каждый его приход был новым ударом по её здоровью, новым шагом к пропасти.

Моё собственное состояние тоже изрядно пошатнулось. Нервы были на пределе, начались панические атаки, бессонница. С этим мне очень помогал Тоша. Он был моим якорем. Он ездил со мной по больницам, сидел в очередях, выслушивал врачей. Он покупал мне нужные таблетки, потому что своих денег у меня не было, а мама уже не была в состоянии работать.

И вот, казалось, всё начало налаживаться. Отец пропал — ушёл в очередной запой или просто сменил объект для вымещения злобы. Не важно.

Наступила тишина. Я вышла в ремиссию, мои нервы понемногу успокаивались. А главное — состояние мамы стало улучшаться. И моральное, и физическое. У неё появился румянец, она снова начала смеяться тем самым, лёгким смехом. Она стала выглядеть лучше, чувствовала себя тоже. Мы начали строить планы. Может, съездить на море? Может, она запишется на танцы, о которых всегда мечтала?

В один из таких дней, абсолютно спокойный и ничем не примечательный, я зашла домой. В квартире было тихо. Слишком тихо.

Её не было дома.

Потом был звонок. Потом — больница. Слова врачей: «Работа сердца слабая. Случился приступ». Неделя в реанимации. Часы у её постели, когда я в сотый раз давала то самое обещание — найти любовь, жить в понимании. Она была без сознания, но я говорила. Надеялась, что она слышит.

А потом её не стало.

Я была повержена в ужас. Абсолютный, всепоглощающий. И в оглушающей тишине этого ужаса в голове звучало лишь одно — данное ей обещание. Что рядом со мной не будет такого человека, как мой отец.

Но жизнь оказалась сложнее. Мы не в силах предугадать, каким окажется человек завтра. Мы не можем заглянуть в его душу и прочитать её как книгу. Любовь, доверие, привязанность — это всегда взгляд в неизвестность. Смелый, отчаянный прыжок в туман с верой в то, что внизу не окажется острых скал, а мягкие облака. Мама хотела для меня облаков. А я, спустя полтора года, всё ещё падаю. И всё ещё надеюсь.

Кристина

Загородный дом на окраине. Шесть дней я не видела солнечного света. Шесть дней я добровольно заточила себя в этих четырёх стенах, превратив свой некогда уютный дом в подобие склепа. Воздух здесь стоял спёртый, густой, пахнущий пылью, старыми книгами и несвежими чашками чая, забытыми на журнальном столике. Пылинки лениво танцевали в единственном луче света, пробивавшемся сквозь крошечную щель между тяжелыми бархатными шторами. Эти шторы были моим главным щитом. Я повесила их — плотные, непроницаемые, цвета спелой сливы, — чтобы отсечь внешний мир. Они не пропускали ни капли дневного света, создавая вечный, душный полумрак, в котором время текло иначе: медленно, вязко, как густой сироп.

Я жила в этом сумраке, как глубоководное существо, больше не нуждающееся в солнце. Дни сливались в одно сплошное, тоскливое полотно. Я просиживала часы на своём мягком, тёплом диване, укутавшись в старый, потертый плед — тот самый, что когда-то связала мама. Он ещё хранил едва уловимый след её духов. Я впадала в оцепенение, могла часами смотреть в одну точку на потолке, где причудливая трещина образовывала очертания, похожие на плачущее лицо.

Всё это — из-за него. Из-за эгоистичного человека, который взял и исчез после нашей ссоры. Словно камешек, брошенный в воду, — один тихий всплеск, и лишь расходящиеся круги на поверхности напоминают о том, что он тут был. Эта мысль сверлила мой мозг, не давая покоя. Где он сейчас? В каком баре пропускает стаканчик виски, или уже в постели с другой, рассказывая ей те же самые сказки, что когда-то шептал мне на ухо? Уйти, оставив за собой лишь след от собственных слов, которые причиняли мне неимоверную боль, — это верх трусости и подлости. Он никогда не был откровенным изменником, я в этом почти уверена. Но сейчас, когда его нет, когда я стала ненужной, когда между нами повисла эта гробовая тишина, я понимала — теперь для него не существует никаких преград. Ни моих чувств, ни наших воспоминаний.

Неделю назад мы сильно поссорились. Причиной, как оказалось, послужила моя травма, моё состояние, от которого он устал. Прошло полтора года со смерти моей мамы, а я всё не в силах отпустить её. Пытаясь жить своей жизнью, строить отношения, мои мысли всё равно возвращаются к тому дню. Ко дню её смерти. Я снова впала в своё уже привычное, депрессивное состояние, и он снова это заметил. Не имею понятия, о чём он думал, но дальше я слышала от него только то, что резало меня изнутри:

— Прекрати. — Выпалил Осенний, и ударил кулаком по столу. Образовалась мертвая, давящая тишина. — Сколько ты ещё будешь вот так сидеть, Крис? Пора заканчивать, и жить дальше. Я устал смотреть на тебя опустошенную каждый день, устал… — Я резко прервала его.

— А я не устала? — Громко и сухо послышались мои слова. Мой взгляд встретился с его тёмными глазами. — Я бы отпустила, будь это так просто. Но ты же устал, так что тебе мешает «отдохнуть»? — С резким сарказмом вырвалось у меня, и я почувствовала, как моё сердце пропускает едкий удар боли.

— Блять. — Осенний резко выдохнул, и поднялся на ноги, не спуская с меня глаз. — Увидимся, как разберешься со своей больной головой. Мне надоело.

Громкий хлопок входной двери, и тишина. Сдавливающая меня тишина, и боль от его слов, в которой я живу последние шесть дней.

А наши отношения? Разорваны ли они? Я не знала. Это было похоже на рану, которую не зашили, не обработали, и теперь она медленно сочится, отравляя всё вокруг. Я не могла ни двигаться вперёд, ни вернуться назад, застыв в этом болезненном лимбе. И, как завороженная, я возвращалась к одному и тому же вопросу: Почему? Почему он ушёл вот так? Или просто нашел причину разорвать отношения? Обычно наши ссоры решались, но здесь, он просто исчез, как будто ничего и не было. Эта потребность узнать причину стала навязчивой идеей, физической жаждой. Я не знала, как я это сделаю, но я должна была докопаться до истины, даже если она меня уничтожит.

Сейчас я сидела в темноте, вжавшись в угол дивана. Плед укрывал меня с головой, создавая иллюзию безопасности. Тишина в доме была абсолютной, звенящей. Её нарушал лишь тихий треск горящих в камине поленьев — я растопила его пару часов назад, пытаясь согреться, но внутренний холод никак не отступал.

И вдруг тишину разрезал резкий, настойчивый стук в дверь. Громкий, требовательный. Моё сердце ёкнуло и замерло. Кто это мог быть? Почему в середине дня? Я не ждала никого. Мысль о том, чтобы встать и открыть, вызывала во мне приступ паники. Я не хотела никого видеть. Я хотела, чтобы меня оставили в покое, чтобы весь мир забыл о моём существовании.

Но стук повторился, став ещё более яростным. Казалось, дверь вот-вот не выдержит и треснет. Она и так держалась, что называется, «на честном слове». Если я не открою, её действительно вынесут с петель. Мысль о том, что в мой хрупкий, изолированный мирок ворвётся чья-то грубая сила, заставила меня пошевелиться.

Со стоном я отбросила плед и медленно поднялась с дивана. Ноги, затекшие от долгого сидения, подкосились, и я едва не упала, схватившись за спинку дивана. Голова закружилась. Неделя без движения, почти без еды, не прошла даром. Тело протестовало против любого действия. Но, что удивительнее всего, мне было на это наплевать. На себя, на своё состояние, на всё.

Сделав несколько неуверенных шагов по скрипящему паркету, я подошла к двери. Моя рука дрогнула, прежде чем взяться за холодную железную ручку. Я глубоко вздохнула и рывком открыла дверь.

И тут же меня едва не снесло с ног. В дом, словно ураган, ворвался мой друг, Кир. Он влетел так стремительно, будто за ним гналась стая демонов. От него пахло холодным воздухом, влажной осенней листвой и… яростью. Чистой, неразбавленной яростью.

Он не был испуган. Его лицо, обычно такое открытое и доброе, было искажено гневом. Скулы напряжены, ноздри расширены, губы сжаты в тонкую белую ниточку. Казалось, от него исходил жар, как от раскалённой докрасна печи. Он даже не пытался остыть. Его испепеляющий взгляд, тёмный и тяжёлый, буквально впился в меня, сканируя, выискивая, осуждая. Он смотрел на меня так, будто я была не его подругой, а самым отвратительным существом на свете.

Мы стояли так несколько секунд, молча измеряя друг друга взглядами. Гулкая тишина в прихожей становилась невыносимой. Чтобы разорвать её, чтобы совершить хоть какое-то действие, я с силой захлопнула дверь. Громкий щелчок замка прозвучал как выстрел.

И только тогда он заговорил. Его голос, хриплый от сдержанных эмоций, прорезал тишину, как нож:

— Крис! Неделю уже не отвечаешь! Ты в городе живёшь, или в лесу?

— Почти угадал, — вырвалось у меня немедленно, голос прозвучал хрипло и неестественно. Я знала его, знала его упрямый, настырный характер до мелочей. Он был как бульдог — вцепится в идею вытащить меня из этой ямы и не отпустит, пока не добьётся своего. Его упорство одновременно раздражало и вызывало смутную благодарность, которую я тут же подавляла. Но пока что, в этот конкретный момент, я не собиралась покидать своё убежище. Эти стены, этот полумрак стали моей бронёй, и снимать её было страшно.

Кир не сдвинулся с места, его грудь всё ещё вздымалась от недавней ярости и быстрого бега. Но теперь его взгляд изменился. Гнев сменился чем-то более сложным — тревогой, болью, разочарованием. Он медленно, намеренно окинул меня взглядом сверху вниз, и я почувствовала себя лабораторным образцом под стеклом. Его глаза, тёмные и проницательные, скользили по моим всклокоченным, грязным волосам, задержались на синяках под глазами, которые проступили за неделю бессонных ночей, на моей помятой, просторной футболке, в которой я не менялась третий день. Он видел всё: лёгкую дрожь в руках, восковую бледность кожи, обветренные губы. И в этот момент произошло странное — его голос изменился. Резкий, громкий тон стих, сменившись на удивление спокойным, внятным и до боли нежным бархатным баритоном.

— Крис, так нельзя, — произнёс он, и каждое слово было выверено, выговорено с такой осторожностью, будто он боялся задеть что-то хрупкое и ранимое внутри меня. Будто в моей памяти хранились хрустальные шары с самыми болезненными воспоминаниями, одно неверное движение — и они разобьются, разрезая меня изнутри. Он говорил с ней, с той прежней Крис, которую знал, а не с этой опустошённой версией, что стояла перед ним сейчас.

А я… я не могла оторвать от него взгляда. Моё лицо было маской полного безразличия, пустоты. Я смотрела на него так, словно из меня только что высосали душу, выкачали все эмоции, какие только возможны, оставив лишь холодную, инертную оболочку. Во рту стоял горький привкус апатии. Но где-то в глубине, под толстым слоем этого онемения, тлела искра старого, знакомого упрямства. Конечно же, я не оставлю его без ответа. Без ещё одной колкости, ещё одной отравленной фразы, которая вонзится ему в самое сердце и выведет из этого дурацкого, снисходительного спокойствия.

— Кир, отстань, мне всё равно, — бросила я, и фраза прозвучала плоской, лишённой даже намёка на эмоции. Я на мгновение встретилась с его взглядом, увидела, как в его тёмных, почти чёрных глазах что-то дрогнуло — боль? разочарование? — и тут же, резко развернувшись, направилась обратно к своему дивану. К своей зоне комфорта. К этому засаленному уголку, где меня ждали смятые подушки, мой старый, пропахший мной плед и недопитая бутылка дешёвого вина со вчерашнего вечера. Это был мой островок в море хаоса, и я отчаянно цеплялась за него.

Я сделала всего пару шагов. Не успела я снова утонуть в мягкой ткани дивана, как услышала его тяжёлые шаги за спиной. Он, недолго думая, поплёлся за мной. Его движение было естественным, почти инстинктивным — он никогда не отступал. Проходя мимо окон, Кир резко, почти агрессивно, с размаху рванул шнур от штор. Плотная бархатная ткань с громким шелестом взметнулась в стороны, сбивая пыль.

И в тот же миг в комнату ворвался свет. Не мягкие сумеречные лучи, а ослепительный, яростный поток полуденного солнца. Он хлынул в комнату, как прорвавшая плотину вода, заливая всё вокруг жёстким, безжалостным сиянием. Пылинки, до этого лениво танцевавшие в полумраке, теперь взметнулись в воздухе, словно золотистая метель. Свет ударил мне прямо в глаза, обжёг сетчатку. Я зажмурилась с гримасой боли, отшатнувшись и поднеся руку к лицу, словно могла отгородиться от этого вторжения. Он обнажил всё: пыль на мебели, грязные кружки, мой собственный неряшливый вид. Это был свет правды, и он был безжалостен.

Едва мои глаза начали привыкать к ослепительной атаке, как он уже стоял надо мной. Буквально над душой. Его тень упала на меня, и я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Он снова пытался что-то сказать, его лицо было напряжённым, губы готовы были излить новый поток слов.