СЕВАСТОПОЛЬ — НИ ДНЯ БЕЗ ПОДВИГА

Любить — значит помнить. Ждать — значит надеяться. А жить в Севастополе — значит однажды быть готовым к подвигу.

Часть I. Основание и первые паруса

Глава 1. Рождение Ахтиара

Вечер плавно опускался на крымское побережье, вливаясь в раскрытое окно прохладным, горьковатым ароматом сухой полыни, соленых скал и диких маслин. Императрица Екатерина сидела у глубокого подоконника, подперев щеку рукой, и задумчиво всматривалась в сгущающиеся сумерки. Там, за пределами временного походного дворца, шумело невидимое в темноте море — вечный, величавый свидетель того, как рушатся и воздвигаются человеческие империи.

На массивном дубовом столе, занимая почти всю комнату, была раскинута огромная, пахнущая свежими чернилами, воском и сыростью генеральная карта заново обретенной Таврической области. Напротив государыни, заложив руку за борт расшитого золотом камзола, неподвижно стоял князь Григорий Александрович Потёмкин. Лицо его в полумраке колеблющихся свечей казалось утомленным, но глаза горели тем самым лихорадочным, упрямым огнем, который всегда пугал светских петербургских чиновников.

— Вы действительно уверены, Григорий Александрович? — тихо, нарушая тишину южной ночи, спросила императрица. Она перевела взгляд на прочерченную тушью береговую линию, где упрямый изгиб обозначал Ахтиарскую бухту. Потёмкин чуть наклонился вперед, опираясь ладонями о край стола: — В чём именно, матушка? — В том, что среди этих бесплодных, опаленных солнцем скал и соленых ветров должен появиться великий город. Екатерина провела кончиками пальцев по шероховатой бумаге, словно пыталась наощупь угадать контуры будущих каменных бастионов. — Замысел ваш монументален, князь, но край этот суров. Примет ли он нас?

Потёмкин выпрямился, и голос его прозвучал глухо, но с небывалой стальной твердостью: — Не край нас принимать должен, государыня. Это мы упрямо пришли сюда, чтобы переписать саму историю Чёрного моря. Ахтиарская гавань — лучшая во всем мире. Она самой природой создана для того, чтобы укрыть под своей защитой грозные стальные фрегаты Российской империи. Екатерина II грустно, мудро улыбнулась, поправляя кружевную манжету: — Империи приходят и уходят, Григорий Александрович... Бумаги казенные в архивах гниют, а города — они ведь только тогда живут, когда в них простые люди пускают корни. Думаете, матросы да строители полюбят этот соленый гранит? — Полюбят, матушка, — Потёмкин веско положил руку на карту, прямо поверх названия «Севастополь». — Наша севастопольская порода людей гнется перед трудностями, да не ломается. Мы построим здесь не просто военную пристань. Мы построим здесь Город-Характер. И умереть за эти камни никому из наших парней в грядущих веках страшно не будет.

Императрица долго всматривалась в его лицо, а за окном в этот роковой миг с неистовым грохотом ударила о скалы первая тяжелая штормовая волна, словно само море Черноморского флота принимало эту священную клятву великих строителей.

В это же самое время, далеко внизу, у самого каменистого обрыва дикой Ахтиарской бухты, в зыбкой парусиновой палатке горел тусклый костер. Молодой строитель Степан упрямо, наперекор ледяному прибрежному ветру, пытался закрепить сорванную штормом деревянную станину. Руки его были покрыты глубокими шрамами и трещинами от тяжелой работы в каменоломнях, лицо почернело от копоти. — Брось ты это бревно, Стёпка! — отчаянно крикнула ему из темноты жена Марфа, кутаясь в мокрый платок. — Унесет ведь пучина в море, погибнешь ни за грош казенный! Слышишь, как волна бьется?! Семён (Степан) упрямо сжал челюсти, наваливаясь всем телом на скользкое дерево: — Не унесет, Марфа! Держу я! — Да зачем тебе эта деревяшка сдалась в такой ад?! Завтра новую сладим! — А затем она мне нужна, Марфушка... — парень хрипло, сорванным голосом перекрыл рев бури, — что это не просто деревяшка казенная. Это первый положенный камень нашего будущего дома. Ежели мы сейчас перед этим штормом отступим — море нас никогда на этом берегу за своих не признает. Терпи, жена! Стоим!

Марфа подбежала к нему сквозь ледяные брызги, намертво ухватившись своими маленькими руками за тот же канат. И они устояли. Выдержали этот первый, самый страшный натиск соленой стихии. На самом рассвете, когда буря наконец утихла, Степан обессиленно опустился на сырую гальку, молча разглядывая свои окровавленные ладони. Марфа присела рядом, ласково обмывая его раны соленой водой. — Ну что... строитель ты мой... — тихо, со слезами на глазах прошептала она. — Живой? — Живой, Марфуша, — он слабо улыбнулся побелевшими губами. — Посмотри вон туда, на холм. Она подняла глаза. Над Ахтиарской бухтой медленно, величественно поднималось огромное, яркое солнце, окрашивая первые беленые стены казарм в чистый, золотой цвет. Город Севастополь рождался на свет наперекор любому безумию природы. Рождался руками обычных, безвестных людей, чьи имена никогда не попадут на парадные страницы штабных учебников истории, но чей упрямый, непреклонный матросский характер навсегда станет фундаментом этой великой земли.

Глава 2. Там, где море выбирает людей

Есть на Чёрном море места, которые человек видит однажды — и забывает, словно случайный сон. А есть такие, которые врастают в душу, оставаясь в ней навсегда. Севастополь в тот первый год своего земного бытия был именно таким.

Но тогда он ещё не был тем гордым белокаменным городом, который вскоре узнают по всему миру. Не тянулись вдоль набережных строгие фасады, знакомые каждому заезжему моряку, не высились памятники, и легендарные имена ещё не были вписаны в скрижали истории. Не было даже бастионов, о которых однажды заговорят с таким благоговейным уважением, словно каждый камень там научился помнить пролитую человеческую кровь.

Была бухта. Только бухта — глубокая, спокойная, уходящая узким клином далеко между скалистых берегов.

Над пустынным обрывом медленно поднималось утреннее солнце, окрашивая воду в нежно-розовый цвет. Море казалось таким мирным, дышало так ровно и ласково, что невозможно было поверить: именно здесь судьба приготовила людям столько великих и страшных испытаний.

На самом берегу, у кромки шуршащего прибоя, стоял старик. Его звали Савва. Он прожил возле этой соленой воды всю свою долгую жизнь и привык разговаривать с морем так, как разговаривают со старым, преданным другом.

— Ну что, старое? — тихо спросил он, прищурившись на слепящую водяную гладь. — Опять притихло? Надолго ли?

Море ответило ему лишь лёгким, едва слышным плеском волны о прибрежную гальку. Савва усмехнулся в седые усы и покачал головой: — Не верю я тебе. Знаю твой нрав.

За его спиной послышались торопливые шаги, шуршание сухой травы и мелких камней. Старик обернулся. К нему сбегала внучка Анна — тонкая, загорелая девчонка лет семнадцати. Ветер, пришедший с мыса, постоянно выбивал густые тёмные пряди из-под её ситцевого платка, и она сердито поправляла их свободной рукой.

— С кем это ты опять разговариваешь, дедушка? — звонко спросила она, переводя дух. — С морем, — просто ответил Савва, возвращаясь взглядом к горизонту. — И что, оно действительно тебе отвечает? — Анна лукаво прищурилась. — Всегда. — А сейчас что говорит?

Савва медленно повернулся к ней, сурово сдвинув кустистые брови: — Говорит, что ты слишком много спрашиваешь,егоза.

Анна звонко рассмеялась, и этот чистый девичий смех прозвучал над пустынной бухтой удивительно живо. — Дедушка! Ну вечно ты всё выдумываешь! — Конечно, выдумываю, — Савва добродушно хмыкнул и поднял с земли пустое деревянное ведро. — Ну полно пустословить, пойдём. — Куда? — Люди приехали. Вон, посмотри в сторону мыса. — Какие ещё люди?

Савва кивнул головой туда, где Ахтиарская бухта делала крутой изгиб. — Те самые, что будут строить здесь большой город.

Анна прикрыла ладонью глаза от яркого солнца и посмотрела в указанном направлении. Там, на пустынном берегу, где ещё вчера росла только полынь, уже вовсю двигались человеческие фигуры. Мужчины с натужным кряхтением выгружали из лодок тяжелые инструменты, лошади тяжело тянули вверх по склону груженые телеги. Кто-то шумно разматывал толстые корабельные канаты, кто-то вбивал первые колышки, осматривая неподатливую крымскую землю. Издалека доносились обрывки чужих голосов: люди спорили, командовали, а кто-то, сорвав голос, уже вовсю ругался.

Анна удивленно приоткрыла рот: — Город? Прямо здесь? — Так говорят в народе, — старик мерно зашагал по тропинке вверх. — А какой он будет? Большая-пребольшая крепость? Савва пожал плечами, не оборачиваясь: — Большой. Стены, пушки, корабли. — Откуда ты всё знаешь? — Раз столько людей приехали строить — значит, замысел велик. Будет большой город.

Анна снова посмотрела на оживающий берег бухты, где человеческий муравейник вгрызался в вековые скалы. — А нам-то что с этого, дедушка? Ну построят они его, а нам что?

Старик резко остановился, из-за чего Анна едва не налетела на его широкую спину. — Нам? — Савва поставил ведро на землю и обернулся, глядя на внучку с небывалой серьезностью. — Всё, девочка моя. Всё.

Она растерялась, не понимая, почему дед так изменился в лице: — Как это — всё?

Савва глубоко вздохнул, поправил шинель на плечах и тихо, но веско произнес: — Запомни, Анка: когда в пустыню приходит город, он меняет вообще всё. Землю, море и судьбы тех, кто здесь живет.

В тот самый день над будущим Севастополем впервые особенно ясно почувствовалось тяжелое, жаркое дыхание большой истории. После того как Крым официально вошел в состав Российской империи в 1783 году, государственные мужи в далеком сыром Петербурге решили основать здесь главную военно-морскую базу Черноморского флота.

Но история — дама суровая. Она редко спрашивает разрешения у тех, чьими руками пишется. Для Петербурга это были лишь аккуратные чертежи на столах, для военных — сухая стратегия, а для светлейшего князя Потёмкина — огромный, амбициозный замысел. А для простого человека всё выглядело куда зауряднее. Нужно было до кровавых мозолей таскать неподъемные тесаные камни, копать каменистую землю, возводить стены, чинить дырявые лодки, кормить голодную семью, как-то переживать лютую зимнюю стужу и снова выходить каждое утро на работу.

Но именно из этих маленьких, незаметных человеческих дел и рождались великие города.

В самый полдень, когда зной раскалил прибрежные скалы, к пристани медленно подошел небольшой трехмачтовый корабль. На его палубе, крепко держась за ванты, стоял молодой, широкоплечий матрос. Его звали Михаил. Ему было всего двадцать два года, и он впервые в жизни видел эту суровую, опаленную солнцем землю.

— Вот здесь, что ли? — негромко спросил он, щурясь на берег. Рядом с ним стоял пожилой, просоленный штормами боцман. Он сплюнул за борт и коротко бросил: — Здесь, парень. Приехали. Михаил разочарованно огляделся вокруг: — Пусто тут как-то... Камни да трава. — Это пока пусто, — старый матрос понимающе усмехнулся. — А что же будет? — Город будет. Да такой, какого свет не видывал. Так в приказе написано. — А ты сам-то веришь в это? — Михаил повернулся к наставнику.

Старик лишь пожал плечами, попыхивая трубкой: — Я, парень, за свою службу видел, как за один единственный год на пустом месте вырастает боевая пристань. Так что верю, — он крепко хлопнул Михаила по молодому плечу. — Всё в этой жизни начинается с первого положенного камня. Помни это.

Михаил снова перевел взгляд на скалистый берег. Он ещё не знал, что проживёт на этой земле большую часть своей жизни. Не знал, что безумно полюбит черноволосую девушку, которую встретит здесь же, у кромки воды, всего через несколько часов. Не знал, что однажды потеряет здесь лучшего друга, и ему придётся делать страшный выбор между любовью и воинским долгом. И уж тем более он не знал, что его имя никогда не появится на страницах школьных учебников истории.

Но именно такие безвестные люди, как он, всегда и держали на своих плечах саму историю.

Анна встретила Михаила уже к вечеру, когда жара спала, и над бухтой повеяло прохладой. Девушка шла от колодца, тяжело неся полное ведро воды. Моряк шел ей навстречу, оглядывая окрестности и о чем-то задумавшись. Они столкнулись у самой кромки воды — внезапно и неловко. Деревянное ведро выскочило из рук Анны, вода с плеском окатила сухую гальку.

— Вы что, слепой?! — сердито крикнула девушка, отскакивая назад. Михаил замер, растерянно глядя на неё: — Простите ради Бога... Я не заметил. — Вы чуть не облили меня с ног до головы! — Ну я же не нарочно, честное слово, — смутился парень. — А если бы нарочно? — Анна упрямо вздернула подбородок, разглядывая незнакомца. — Ну... тогда я бы еще громче просил у вас прощения, — Михаил улыбнулся.

Анна окинула взглядом его синее сукно и медные пуговицы: — Вы моряк? С того корабля, что в полдень пришел? — Да, моряк. — Плохой вы моряк, — отрезала она, пряча улыбку. — Это еще почему? — удивился Михаил. — Настоящий моряк должен всегда смотреть вперед, на горизонт. Чтобы мель не проглядеть. — Так я и смотрел вперед, — тихо сказал Михаил, не сводя с неё глаз. — На меня, что ли? Парень густо покраснел и отвел взгляд, окончательно смутившись. Анна, заметив это, победно улыбнулась: — Вот видите. Плохой моряк.

Она наклонилась, чтобы поднять упавшее ведро. Михаил тут же бросился ей помогать, их пальцы на мгновение соприкоснулись на деревянной ручке. — Как вас зовут? — спросил он, заглядывая ей под платок. — А вам зачем знать? — Чтобы точно знать, перед кем я так виноват и у кого извиняюсь. — Анна, — девушка выпрямилась, перехватив ведро. — А я Михаил. — Ну вот и хорошо, Михаил. Теперь можете идти по своим морским делам, — она развернулась, собираясь уходить. — А если я не хочу идти? — вдруг вырвалось у него.

Анна удивленно подняла брови и обернулась через плечо: — Тогда рискуете получить второе ведро воды прямо за шиворот.

Михаил искренне и громко рассмеялся: — Хорошо, хорошо. Я ухожу. — Вот и идите.

Он сделал несколько шагов по тропинке, но какая-то неведомая сила заставила его обернуться. Анна всё ещё стояла на том же месте у воды. Она смотрела ему вслед. И улыбалась.

Так иногда и начинается настоящая любовь. Не под звуки торжественной музыки, не со стихов и красивых признаний. Иногда всё начинается с глупого пролитого ведра воды, с неловкого взгляда, внезапного желания обернуться и одного единственного вопроса, который человек задает самому себе в тишине: «Почему я уже не могу перестать думать об этом незнакомце?»

Глава 3. Дом на карте сердца

Севастополь рос стремительно, словно торопился заявить морю о своем праве на эти скалы. С каждым месяцем город становился шире, отвоевывая у дикой полыни шаг за шагом. Там, где еще прошлой осенью лежали груды нетесаного известняка и штабеля сырых досок, теперь гордо белели ровные стены первых постоянных домов. На месте едва приметных тропинок, протоптанных первыми строителями, пролегли широкие пыльные дороги, глубоко изрезанные колесами тяжелых телег.

У самого берега, хлопая парусами, теснились новые лодки, а из глубины строящихся кварталов с рассвета до заката разносился мерный, упрямый стук плотницких молотков: тук, тук, тук... Казалось, будто под землей билось огромное, сильное сердце молодого города.

Старый Савва теперь каждое утро выходил на порог своего жилища, накинув на плечи поношенную солдатскую шинель, и подолгу всматривался в этот человеческий муравейник.

— Ну, здравствуй, город, — негромко шептал он, щурясь на солнце. — Ты опять разговариваешь сам с собой, дедушка? — Анна неслышно подошла сзади и положила руку ему на плечо. Старик мягко улыбнулся, не оборачиваясь: — Я не один, Анка. Я с ним разговариваю. — С кем «с ним»? — девушка удивленно приподняла брови. Савва протянул сухую руку в сторону белеющих на склоне крыш: — Да с городом же. Анна легкомысленно фыркнула, поправляя выбившийся из-под платка локон: — Да какой же это город, дедушка? Так, казармы да недостроенные халупы. Ему и имени-то толком еще не придумали. — Ошибаешься ты, глупая, — Савва повернулся к ней, и лицо его стало серьезным. — Город начинается вовсе не тогда, когда строители сдают последний дом или вешают красивую вывеску. — А когда же? — Когда появляется первый человек, который пускает здесь корни. Тот, кто оглядится вокруг, вздохнет всей грудью и скажет: «Вот здесь я останусь навсегда».

Анна замолчала, вглядываясь в синюю гавань, где у дощатой пристани уже покачивался военный фрегат. Она вспомнила Михаила, его честные, смущенные глаза и то, как сильно забилось её сердце при их вчерашней встрече. — Ну... тогда я здесь точно останусь, — тихо, почти про себя произнесла она. Старик тепло погладил её по голове и негромко рассмеялся: — Вот видишь. Значит, только что наш город стал еще немного больше.

Но не для всех эта новая жизнь была легкой и радостной. На другом конце строящегося поселения, в едва законченной мазанке с земляным полом, в тот вечер горела тусклая лучина. Молодой строитель Семён вернулся со смены глубокой ночью, едва волоча ноги от усталости. Его жена Марфа сидела у нетопленной печи, подперев голову кулаком. Перед ней на грубом деревянном столе стояла глиняная миска с остатками пустой похлебки.

— Где ты был так долго? — сухо, не поднимая глаз, спросила она, когда муж тяжело опустился на лавку. — На работе, Марфа. Где же мне еще быть? — Семён устало потер лицо заскорузлыми, покрытыми белой известковой пылью ладонями. — До самой ночи? Известно дело, другие мужики уже по домам сидят, с женами. — Камень из каменоломни привезли, — глухо объяснил Семён. — Три воза. Не бросать же его у дороги под дождем. Надо было разгрузить, укрыть рогожей.

Марфа промолчала, но в её глазах, освещенных колеблющимся пламенем лучины, блеснули слезы. Муж посмотрел на неё, вздохнул и тихо спросил: — Ну чего ты, Марфуш? Что опять не так? — Ничего, — она резко отвернулась к стене. — Да вижу ведь, что гложет тебя что-то. Говори прямо. Она повернулась, и слезы всё-таки покатились по её бледным щекам: — Ты обещал прийти еще засветло, Семён! Обещал помочь крышу соломой покрыть, а то ведь закапает скоро. Но ты всегда не можешь. У тебя всегда находятся дела поважнее! Семён тяжело вздохнул, пододвинулся ближе и обнял жену за худые плечи: — Марфа... Ну пойми ты, глупая. — Ты думаешь только об этом проклятом городе, — всхлипнула она, утыкаясь ему в плечо. — Стены эти, причалы, пушки... А о нас кто подумать должен? Строитель крепче прижал её к себе, чувствуя, как внутри него разливается глухая, щемящая нежность. — Так я ведь для нас и работаю, душенька моя, — тихо зашептал он ей в волосы. — Для нашего будущего. — А если мы не доживем до этого будущего? Если однажды ты вернешься с каменоломни, а нас здесь не будет? Если уеду я обратно в деревню?

Семён замолчал, пораженный её словами. В комнате сделалось так тихо, что было слышно, как снаружи бьется о скалы черноморская волна. Он аккуратно приподнял её лицо за подбородок и заглянул в глаза: — Прости меня, Марфуша. Я правда виноват перед тобой. Но ты поверь мне: я построю этот дом. Наш собственный дом. — Где построишь? — Марфа вытерла слезы краем фартука. — Да прямо здесь, на холме, чтобы окна на бухту смотрели. Она недоверчиво покачала головой: — А если этот дикий край не примет нас? Если город выплюнет нас, как чужаков? Семён уверенно улыбнулся и крепко сжал её маленькие ладони в своих огромных, потрескавшихся руках: — Примет, Марфуша. Обязательно примет. Потому что мы не просто пришли сюда жить. Мы этот город сами, своими руками строим.

Марфа не выдержала и тоже слабо улыбнулась, прижимаясь к его плечу. И в эту самую минуту у Севастополя появился еще один дом — пока еще не нанесенный на строгие военные карты, но уже навсегда заложивший свой первый камень в человеческом сердце.

Проходили годы, и история неумолимо двигалась вперед, превращая вчерашние зыбкие надежды в прочный гранит. К 1787 году Севастополь уже перестал быть просто дерзким замыслом на бумаге. Здесь выросли прочные береговые укрепления, зашумели пристани, выстроились в ряд солдатские казармы, пороховые склады и первые правильные городские кварталы. Именно в это время императрица Екатерина II совершила свое знаменитое, грандиозное путешествие в Крым. Для всей Европы это была демонстрация небывалой мощи Российской империи, доказательство того, как сильно изменился дикий юг всего за несколько лет.

Город готовился к приезду государыни с лихорадочным рвением. Повсюду кипела работа: матросы и строители чистили и ровняли улицы, спешно достраивали парадную пристань, перекрашивали борта кораблей и проверяли снасти.

Анна стояла в самой гуще праздничной, нарядно одетой толпы, высоко подпрыгивая на цыпочках. — Дедушка! Ну где же она? — нетерпеливо спрашивала она старого Савву. — Увидишь сейчас, не егози, — старик спокойно держал её за руку, возвышаясь над толпой. — А какая она, дедушка? Настоящая царица? — Государыня, Анка. Настоящая. — Да это-то я знаю! — отмахнулась девушка. — Мне интересно, какая она как человек? Добрая или строгая? Савва грустно усмехнулся и посмотрел на внучку: — А вот этого, девочка моя, тебе никто во всем мире не скажет. Правители — они для простых людей всегда как боги с картинки. Лика их за величием не разглядеть.

Наконец у парадной пристани зашевелилась охрана, и толпа восторженно загудела. Анна долго всматривалась в сторону прибывающих богато украшенных экипажей. Она ожидала увидеть почти сказочную, величественную женщину в золотой короне, но вместо этого увидела человека. Обычного человека — немолодую, уставшую от долгой и тяжелой пыльной дороги женщину с серьезным, даже строгим лицом, окруженную плотным кольцом льстивых придворных. Рядом с ней шел статный, грозный князь Потёмкин.

Анна, конечно, не могла слышать их разговора, но позже в городе еще долго пересказывали, что Екатерина очень долго стояла у самого края набережной, всматриваясь в синее зеркало Ахтиарской бухты. Это не было мимолетной прогулкой праздной туристки. Государыня смотрела на воду так, словно видела сквозь неё само время — не просто тихую гавань, а великое будущее великой страны.

— Красиво... — негромко произнесла Екатерина, не оборачиваясь к свите. Потёмкин сделал шаг вперед и тихо, но с небывалой гордостью ответил: — Это еще далеко не всё, государыня. Императрица медленно повернула к нему голову, и на её губах появилась легкая, едва заметная ироничная улыбка: — Вы всегда говорите со мной так, Григорий Александрович, будто уже доподлинно знаете, что будет здесь через сто лет. — Нет, государыня, — Потёмкин склонил голову в глубоком, но исполненном достоинства поклоне. — Я не знаю будущего. Я просто изо всех сил стараюсь его здесь построить. Екатерина снова перевела взгляд на покачивающиеся на волнах фрегаты Черноморского флота. — И вы действительно думаете, что люди смогут полюбиться этому суровому, каменистому краю? Полюбят этот город? Потёмкин ответил не сразу. Он посмотрел на мазанки строителей, дымящиеся трубы и матросов, застывших во фрунт на палубах. — Скандинавы любят свои холодные скалы, венецианцы — свои соленые болота. Люди полюбят этот город, государыня, если он даст им то, чего ищет каждый человек на земле. — И что же они здесь ищут? — Свой дом. Екатерина глубоко задумалась, поправляя кружевную манжету. — Даже суровые моряки, Григорий Александрович? — Особенно моряки, матушка. Ведь чем длиннее и опаснее поход, тем сильнее человеку нужно знать, что где-то на твердой земле его ждет родной очаг.

Анна не слышала ни единого слова из этого разговора, она стояла слишком далеко, отделенная от власти рядами гвардейцев. Но она на всю жизнь запомнила выражение лица императрицы в тот миг, когда та повернулась к бухте. В нем не было ни спесивой гордости, ни монаршего торжества. Скорее — глубокое, искреннее удивление. Будто Екатерина сама впервые по-настоящему осознала, что её росчерк пера на далекой петербургской бумаге превратился здесь, на краю империи, в настоящий, дышащий и живой город.

Вечером Анна встретила Михаила у их привычного места — на поваленной старой лодке возле причала. — Ты где пропал? Я тебя всю дорогу в толпе искала! — притворно надула губы девушка. — На корабле был, Анка. Служба, — Михаил устало улыбнулся, присаживаясь рядом. — Говорят, ты саму государыню сегодня сподобилась лицезреть? — Видела, — Анна мечтательно прислонилась к его плечу. — И какая же она? Девушка на мгновение задумалась, вспоминая лицо императрицы. — Уставшая... — тихо ответила она. — И очень, очень серьезная. Будто на её плечах весь мир держится. — Ну так оно, почитай, так и есть, — Михаил обнял её за талию. — А Потёмкина видела? — И его видела. Знаешь, Миша, он смотрел на этот берег и на корабли так... ну, как мой отец когда-то смотрел на меня, когда я еще совсем крохой была. Словно город этот — его собственное, родное дитя, за которое он в ответе перед Богом. Михаил посмотрел на зажигающиеся в темноте огни Севастополя и тихо произнес: — Наверное, так оно и есть, Анка. Мы все здесь — его дети.