СЕВАСТОПОЛЬ — НИ ДНЯ БЕЗ ПОДВИГА

Нахимов посмотрел на далекую синюю бухту, где заходило солнце, а затем перевел взгляд на Марию. В его глазах не было штабного пафоса, но была такая священная, несокрушимая вера, которая вмиг передалась и ей. — А если навалится вся Европа, голубушка... мы все — и адмиралы, и матросы, и вы, женщины, — сделаем абсолютно всё, чтобы он устоял. Ляжем в эти камни, но Севастополь не отдадим. Помни это.

Он повернулся и решительным шагом пошел дальше по госпитальному двору. Мария смотрела ему вслед, чувствуя, как страх, терзавший её сердце все эти недели, постепенно уступает место удивительному, спокойному мужеству. В этот миг она впервые увидела в Нахимове не просто грозного казенного адмирала — она увидела великого человека, который понимал истинную цену каждому человеческому слову и каждой живой душе.

Осень 1854 года принесла Севастополю новое, страшное испытание. Англо-французские войска высадились в Крыму. 20 сентября состоялось кровопролитное сражение на реке Альме, где русская сухопутная армия потерпела тяжелое поражение и была вынуждена отступить к Бахчисараю. И после Альмы весь мир с замиранием сердца понял: Севастополь остался один на один с врагом. Осада началась.

В городе закипела нечеловеческая, спешная работа. Матросы, солдаты, женщины рыли траншеи, возводили земляные валы, Корнилов сутками объезжал передовые позиции, Нахимов не отходил от Малахова кургана. Крепость эту строили теперь не военные инженеры в кабинетах — её строили живые руки всех без исключения севастопольских жителей.

Старая Анна сидела на завалинке их белого дома на холме. Мария подошла к ней, неся в руках узелок с вещами: — Мама... Надо уходить. Приказ по городу вышел — всех женщин и детей велено отправить подальше, на Северную сторону, за бухту. Анна медленно подняла на дочь свои серые, мудрые глаза: — А ты сама-то, Маша? Уезжаешь? — Нет, мама, — Мария твердо покачала head. — Я остаюсь. В госпитале раненых с каждым часом всё больше, лекари с ног палятся, руки нужны. — Ну... раз ты остаешься, дочка, то и мне, старой, с этого холма ходу нет. Буду варить похлебку для наших защитников. — Но ведь город начнут обстреливать, мама! Враг уже у ворот стоит, ядра прямо на крыши полетят! Анна поднялась, обняла дочь за плечи и ласково улыбнулась: — Ну и пусть летят, Машенька. Зато мы вместе будем. Знаешь, дочка... ты нынче стала до того похожа на своего покойного отца Михаила, что у меня сердце радуется. — Это хорошо, мама? — Это очень хорошо, Маша. Настоящая севастопольская порода.

Глубокой ночью в комнату вошел старый седой Семён (сюжетный тезка или выживший герой строительства). Глаза его горели прежним упрямым огнем. Он подошел к стене, бережно снял со ржавого гвоздя свою старую матросскую саблю, с которой когда-то ходил в походы еще при Потёмкине. — Семён... Ты чего это задумал, старый? — Анна испуганно всплеснула руками. — Тебе ведь ходить-то тяжело, ноги вон как пухнут! — Мне нынче, Анна, много чего нельзя и тяжело, — старик упрямо выпрямился, проверяя пальцем остроту лезвия. — Но саблю эту я из рук не выпущу. Ежели завтра враг ворвется в город — я снова пойду к нашему морю, на бастионы. — Да куда тебе на бастионы-то, опомнись! Ты ведь стар уже, поди восьмой десяток разменял! Семён посмотрел в темное окно, за которым угадывались контуры строящихся батарей, и тихо, веско произнес: — Севастополь наш, Анна, тоже старше многих тех мальчишек-матросов, что нынче на кургане лопатками землю роют. Но они ведь стоят. И я встану рядом. Ты пойми, старая: я никому и ничего не собираюсь доказывать. — Тогда зачем же ты жизнь свою губишь? Старик положил руку ей на плечо и ласково улыбнулся: — А затем, Анна, что это мой дом. Я его сам, вот этими самыми руками, по кирпичику из каменоломни строил. И умереть за него мне не страшно.

На самом рассвете город впервые вздрогнул от страшного, нечеловеческого грохота. Раздался первый далекий выстрел вражеского орудия. Один. Потом второй. Третий... Мария выбежала на крыльцо. Над синей Ахтиарской бухтой медленно поднимался густой, черный пороховой дым. По улицам бежали люди, кричали команды, ржали испуганные лошади, рвущиеся с привязи, а над всем Севастополем тревожно, набатно зазвонили все колокола. Город впервые в своей истории услышал войну у самого порога.

На передовой батарее Малахова кургана вице-адмирал Нахимов стоял у самого бруствера, спокойно наблюдая в подзорную трубу за позициями англичан. Рядом с ним молодой, совсем юный матрос судорожно вжимался спиной в земляную стену, побелев от страха перед свистящими осколками. — Адмирал... Павел Степанович... — зубы парня мелко стучали. — Страшно-то как... Господи, страшно... Нахимов опустил трубу, повернулся к нему, подошел вплотную и ласково положил руку на его дрожащее плечо: — Мне тоже страшно, братец. Очень страшно. Матрос удивленно округлил глаза, забыв про взрывы: — Вам? Настоящему адмиралу? А я думал... думал, вы из гранита высечены, ничего не боитесь. — Нет, парень, — Нахимов слабо улыбнулся. — Я из такого же мяса и костей сшит, как и ты. И умирать мне тоже очень не хочется. — Тогда почему же вы стоите тут, под ядрами, и не прячетесь? Адмирал снова посмотрел на черный дым, заволакивающий родное море, и голос его зазвучал с небывалой силой: — А потому, братец, что истинная смелость — она вовсе не в том состоит, чтобы ничего не бояться. Это глупость, а не смелость. — А в чем же тогда, Павел Степанович? — Смелость — это когда тебе безумно, до судорог страшно... а ты всё равно остаешься стоять на своем священном месте и делаешь то, что обязан делать ради своей родины. Держись, парень. Мы вместе стоим!

В этот миг крепостное орудие за спиной адмирала с оглушительным грохотом извергло пламя. Земля под ногами дрогнула, и над Севастополем поднялась первая, густая завеса бастионного дыма. И в этот роковой день город окончательно перестал быть просто красивым южным портом — он превратился в Великую Оборону, а все его безвестные жители — в бессмертную часть мировой истории. Но никто из них еще никак не мог знать, что впереди у них — долгие, нечеловеческие месяцы огня, подземных госпиталей, ночных вылазок и великих, тихих подвигов, за которые Севастополь однажды заплатит свою самую страшную, соленую цену.

Глава 2. Город под огнём

Первую ночь после начала генеральной бомбардировки Севастополь не спал. Город дышал тяжело, надрывно, словно израненный в бою великан. То тут, то там в темноте с глухим грохотом рушилась подмытая ядрами каменная стена, в полумраке подвалов испуганно плакали дети, а женщины исступленно шептали молитвы перед тусклыми иконами. На передовых бастионах матросы, черные от пороховой копоти, безмолвно проверяли орудия, готовясь к новому рассвету. Над синей Ахтиарской бухтой висел густой, удушливый дым, и в этой серой мгле окончательно исчезли привычные, мирные очертания белых севастопольских домов.

Мария стояла у порога портового госпиталя, неотрывно глядя на черное, всполохами горящее небо. — Господи, спаси и сохрани... — едва слышно прошептала она. Рядом с ней остановилась Софья, её верная подруга, чье лицо теперь тоже было бледным и строгим. — Что ты там высматриваешь, Маша? — Софья тихо взяла её за ледяную руку. — Я никогда в жизни, Соня, не думала, что наше мирное севастопольское небо может стать таким... страшным. Совершенно черным, словно выгоревшим. — Не смотри туда, Машенька, не надо, — Софья попыталась увести её внутрь барака. — Ежели каждую минуту на сполохи глядеть, с ума сойти можно. — А если я отвернусь, Соня, разве что-то изменится? Разве пушки палить перестанут? — Знаю, что не перестанут... — Ну так я и буду смотреть, — Мария упрямо вздернула подбородок. — Город наш этот огонь терпит, и я с ним вытерплю.

Вдруг страшный, оглушительный грохот разорвал ночную тишину совсем рядом. Земля под ногами Марии сильно дрогнула, и уцелевшие стекла в госпитальных окнах со звоном разлетелись на мелкие осколки. — Ложись! Ложись, бабы, бомба! — отчаянно крикнул кто-то из темноты двора. Мария упала на холодный дощатый пол, закрывая голову руками. Прошло несколько долгих, томительных секунд, наполненных свистом осколков и шуршанием осыпающейся штукатурки. Наконец она медленно подняла голову, кашляя от поднявшейся пыли. — Соня! Софья, жива? — Жива я, жива... — отозвалась подруга из угла, отряхивая платье. — Все целы-то? — Целы! Раненые как там, внутри? — Внутри все на местах, лекари их телами закрывали! — Ну так чего мы стоим тогда?! — Мария решительно вскочила на ноги. — Раненых же новых сейчас понесут, подмога нужна!

В дверях госпитального барака в этот миг появилась пожилая заплаканная женщина в разорванной шали. Она судорожно цеплялась руками за косяк: — Милые... Сестрички, помогите! Сынка моего... сынка привезли с четвертого бастиона! — Где он, матушка? Сюда несите, — Мария бросилась к ней навстречу. — Там он, на телеге во дворе лежит... Кровью весь изошел, сердешный!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.