СЕВАСТОПОЛЬ — НИ ДНЯ БЕЗ ПОДВИГА

Он ничего не ответил ей тогда. Не потому, что не хотел утешить, а потому, что был честным севастопольским моряком и не желал лгать любимой женщине перед лицом вечности. Море никогда и никому ничего не обещало. В такие скорбные минуты Севастополь становился особенно тихим, торжественным и строгим. Даже маленькие дети на улицах начинали говорить шепотом, а матросы в харчевнях меньше смеялись, поминая погибших товарищей. Все знали цену этой соленой воде.

Но жизнь человеческая упряма, и уже через несколько дней она неизменно возвращалась на круги своя. Могучий кузнец Фома снова спозаранку ударил тяжелым молотом по раскаленному железу, оглашая окраину звонким стуком. На портовом рынке снова шумно спорили торговцы, портовые мальчишки опять бегали босиком по лужам, а Варвара в мастерской весело смеялась над очередной матросской шуткой Ивана.

Мария снова пришла к их заветному месту у Ахтиарской бухты. Алексей уже ждал её там, сидя на поваленном бревне. — А я уж думал, ты сегодня не придешь, Маша, — тихо сказал он, поднимаясь навстречу. — Это еще почему? — она удивленно посмотрела на него. — Ну... после того несчастья с рыбаками. Думал, страшно тебе к воде подходить. Мария перевела свой ясный, серый взгляд на бескрайний горизонт: — А я, Алёша, именно поэтому и пришла. — Зачем? — А затем, чтобы море видело: мы его не боимся. Нельзя всю свою жизнь провести в страхе перед тем, что ты любишь всем сердцем. Если суждено случиться беде — она случится, а пока мы живы — надо жить.

Алексей восхищенно посмотрел на неё, поймал её за руки и преданно заглянул в глаза: — Ну, Машка Воронова... Вот теперь я точно вижу, что ты дочь своего отца. Женился я на тебе — и ни единой секунды о том не пожалел. — Так ты ведь уже женился, Воронцов, чего уж теперь сомневаться-то, — она заливисто рассмеялась. — Ну, значит, ежели надо будет — еще раз женюсь, наперекор всем штормам!

Глава 3. Перед бурей

Годы летели, забирая с собой свидетелей первых дней Ахтиарской бухты, но Севастополь продолжал упрямо расти и меняться вместе с Черноморским флотом. В 1828 году над южными рубежами империи вновь разразилась гроза — началась новая Русско-турецкая война. И снова белокрылые фрегаты один за другим снимались со швартовых, уходя в туманную морскую даль, а у причалов застывали безмолвные шеренги женщин, матерей и дочерей. Город в очередной раз учился главному своему ремеслу — упрямому, молчаливому ожиданию.

Но теперь в Севастополе подрастало уже новое поколение людей, которые родились на этих скалах и не знали другой родины. Для них он не был «новым строительством» или «замыслом на карте» — он был их единственным отчим домом. Любая угроза, приближавшаяся к Чёрному морю, воспринималась этими мальчишками и девчонками как угроза их собственным матерям и очагам.

Однажды теплым предвоенным вечером Мария, идя вдоль набережной, заметила у самого края причала мальчишку лет десяти. Он сидел на потемневшем от соли кнехте, обхватив руками колени, и неотрывно смотрел на стоящий на рейде грозный линейный корабль.

— Чего ты тут высиживаешь, малец? Поздно ведь уже, мать небось обыскалась, — ласково спросила Мария, останавливаясь рядом. Мальчик даже не обернулся, его восторженные глаза отражали блеск портовых огней. — Жду, тетенька. Хочу настоящий большой корабль увидеть, когда он паруса поднимать начнет. — Так вон они, на рейде стоят, самые что ни на есть настоящие, — Мария улыбнулась, указывая рукой на фрегаты. — Нет, — мальчик упрямо мотнул головой. — Настоящий корабль — он должен быть моим. Мария негромко, тепло рассмеялась, присаживаясь рядом на деревянный настил: — Ишь ты, какой шустрый! И что же ты, парень, со своим кораблем делать станешь, когда вырастешь? — Плавать буду. Далеко-далеко, за самый край неба. — А если шторм налетит? Если пушки вражеские палить начнут? Не испугаешься? Мальчик наконец повернулся к ней, и в его худом, загорелом лице Маша увидела ту самую севастопольскую твердость, что была у её отца и мужа. — Не испугаюсь, тетенька. Я ведь капитаном стану. А капитанам бояться не положено. — Вот как? — Мария нежно потрепала его по вихрастой голове. — Запомни, малец: капитаны тоже боятся. Еще как боятся. Им ведь пострашнее нашего брата бывает, потому что за их спинами — сотни чужих жизней. — Откуда вы знаете? — недоверчиво прищурился мальчишка. — У меня муж — моряк, и отец всю жизнь на флоте отслужил. Ладно, капитан, как звать-то тебя? — Петькой, — буркнул мальчик, снова возвращаясь взглядом к кораблям. — Ну что ж, Петя, посмотрим... Расти большой.

Мария поднялась и пошла дальше по набережной, но через несколько шагов оглянулась. Маленький Петя всё так же сидел на кнехте, безмолвный и упрямый, провожая глазами уходящий в дозор корвет. И Маша вдруг подумала: вот именно так в этом строгом городе всё всегда и начинается. С мальчишеской мечты, со случайного взгляда на соленую волну и с отчаянного, горячего желания однажды уйти в дым сражений и вернуться настоящим человеком, которым бы гордился весь берег.

В те же предвоенные годы Севастополь всё чаще принимал в свою гавань молодых, но уже обстрелянных офицеров лазаревской школы. Среди них всё заметнее становилась фигура Павла Нахимова. Он возвращался из кругосветных плаваний и дальних походов опытным, строгим командиром, до тонкостей знавшим морское дело.

В один из вечеров Нахимов вошел в небольшую портовую харчевню у самого причала, чтобы переждать внезапно начавшийся ливень. В помещении было душно, пахло табачным дымом, смолой и дешевым вином. За длинным дубовым столом сидели несколько матросов из новобранцев, шумно обсуждавших слухи о скором выходе эскадры.

— Говорят, турки нынче сильны как никогда, новые пушки у англичан переняли, — хмуро цедил сквозь зубы пожилой матрос. — Ох, тяжело нам придется в этот раз в море, братцы. — А когда нам легко-то было? — отозвался другой, помоложе. — Наша доля матросская известная — порох таскай да молись. — Да я слышал, у них фрегаты быстрее наших ходят, — поддакнул третий.

Павел Степанович, тихо сидевший в углу за маленьким столиком, аккуратно поставил чашку с чаем на деревянную столешницу и негромко, но так, что его услышал весь зал, произнес: — Значит, ребята, мы должны быть еще быстрее. И еще сильнее.

Матросы испуганно замолчали, оборачиваясь на голос. Увидев офицерские эполеты, они тут же повскакали со своих мест, вытягиваясь во фрунт. Один из них, самый дерзкий и хмельной новобранец, обиженно усмехнулся: — Легко вам говорить, ваше благородие... Вы в каютах штабных сидите, карты чертите. В харчевне сделалось так тихо, что было слышно, как крупные капли дождя стучат по черепичной крыше. Молодой офицер, сопровождавший Нахимова, рванулся было к наглецу: — Молчать! Да как ты смеешь, мерзавец, с командиром так разговаривать!

Нахимов мягко, но властно остановил своего адъютанта рукой и медленно поднялся со своего места. Он подошел вплотную к притихшему матросу, заглянул ему прямо в глаза — спокойно, без барской спеси, но с такой небывалой глубиной, что тот невольно опустил взгляд. — Ты говоришь — мне легко, братец? — тихо, раздельно спросил Павел Степанович. — Думаешь, офицерская форма из другого сукна сшита и турецкая пуля её не берет? — Никак нет, ваше благородие... — пробормотал новобранец. — Так вот запомни, парень, и вы все, братцы, послушайте, — Нахимов обвел взглядом притихших матросов. — Я никогда не считал и впредь не посчитаю, что матрос на корабле должен умирать вместо офицера. Мы все на флоте — одна большая семья, от первого адмирала до последнего юнги. И если придет роковой час, если суждено будет кораблю погибнуть — офицер обязан первым идти туда, куда он посылает своего матроса. Первым принимать удар и последним оставлять палубу. Только так и куется флотская честь.

Никто из матросов не проронил ни звука. Новобранец, только что дерзивший, стоял бледный, преданно глядя на командира. Нахимов спокойно кивнул им, накинул шинель и вышел во влажную севастопольскую ночь. Но те его слова матросы запомнили навсегда. Тот самый парень через много лет, уже будучи седым ветераном Крымской кампании, со слезами на глазах расскажет эту историю своему сыну. Именно так в Севастополе всегда и рождались легенды — не на страницах парадных книг, а за простыми столами портовых харчевен, из слов, которые проникали в самое сердце обычного человека.

А в белом доме на холме в эту самую ночь готовились к скорой разлуке. Алексей Воронцов получил приказ на рассвете вывести свой фрегат на рейд. Мария молча, сдерживая подступающие к горлу слезы, складывала его скромные походные вещи в парусиновый мешок.

— Возьми вот это, Алёша, — она протянула ему завернутый в чистую холстину сухарь и кусок соленого сала. — В море-то казенный харч солоноват будет, домашнее повкуснее. — Возьму, Машенька, спасибо, — Алексей ласково перехватил её руку, заставляя оторваться от работы. — И шарф шерстяной возьми, что я зимой связала. В открытом море ночи холодные, простудишься еще. — Да ладно тебе, Маша, чай не зима на дворе, не замерзну. — Возьми, говорю, не спорь с женой! — она упрямо затолкнула шарф на самое дно мешка. Алексей тихо, покорно рассмеялся: — Ну хорошо, хорошо, беру. Слушаюсь. — И... вот еще, — Мария замялась, краснея, и достала из-за пазухи маленький, аккуратно сложенный листок бумаги. — Возьми письмо мое. Алексей удивленно приподнял брови, бережно принимая записку: — Письмо? Так мы ведь только что, почитай, вместе за столом сидели. Зачем же писать-то? Мария подняла на него свои серые, полные невыплаканных слез глаза: — А затем, Алёша, что когда тебе там, среди порохового дыма и турецких ядер, станет совсем страшно... ты достань этот листок и прочитай. Вспомни, что здесь, на этих скалах, есть дом, где за тебя молятся каждую минуту. — А если мне не будет страшно, Маша? Мы ведь лазаревской выучки, нам трусить не положено, — парень попытался пошутить, но улыбка вышла бледной. — Всё равно прочитай, Алексей, — она прижалась лбом к его груди. — Чтобы знал: ты обязан вернуться. У тебя просто нет другого выбора.

Алексей бережно спрятал листок во внутренний карман кителя, прямо у самого сердца, и крепко обнял жену: — Ну... раз так, значит, точно придется вернуться. Выживу назло всем шторма.

Ранним утром они снова стояли у Ахтиарской бухты. Огромное, багровое солнце только-только поднималось из-за далеких крымских гор, окрашивая воду в цвет разбавленного вина. Грозный фрегат уже покачивался на волнах, готовый сняться с якоря. Мария крепко, до боли держала Алексея за руку, словно пыталась удержать саму судьбу.

— Не уходи, Алёша... Господи, ну почему именно сейчас... — едва слышно прошептала она. Алексей грустно, нежно улыбнулся, вытирая пальцем слезу с её щеки: — Я должен, Машенька. Приказ. Присяга флотская. — Знаю я... всё знаю... — она судорожно вздохнула. — Но от этого ведь не легче. Ты вернешься? Скажи мне точно. — Вернусь, Маша. Обязательно вернусь. Слово севастопольского моряка. — Ну вот... опять обещаешь... — А как же иначе-то? Мария подняла на него глаза, и на её губах появилась бледная, но удивительно сильная улыбка: — А так, Алёша, что я и сама это знаю. Без всяких обещаний знаю. И буду стоять на этом самом обрыве до тех пор, пока твой парус на горизонте не покажется.

Он в последний раз крепко поцеловал её, повернулся и решительным шагом пошел к шлюпке. Мария осталась стоять на каменистом берегу. Рядом с ней тихо стояла старая Анна, обнимая дочь за плечи. — Мама... — прошептала Мария, не отводя взгляда от удаляющейся лодки. — Ну почему каждый раз, когда он уходит, мне кажется, что это самый последний раз в нашей жизни? Старая Анна крепче прижала её к себе, глядя на синюю черноморскую гладь: — А потому, Машенька, что настоящая, большая человеческая любовь — она ведь всегда боится этого самого «последнего раза». Страх — это изнанка нашей любви. Но ты не бойся. Верь морю, верь мужу и упрямо жди. Севастополь — он ведь только этим ожиданием до сих пор и держится.

Корабль медленно, величественно выходил из Ахтиарской бухты, ловя утренний попутный ветер. Мария стояла на обрыве неподвижно, словно каменное изваяние, до тех пор, пока огромные белые паруса фрегата не превратились на самом краю горизонта в крошечную, едва заметную точку. А потом еще долго, не мигая, смотрела туда, где в соленой воде медленно растворялся его пенистый след.

А Севастополь вокруг неё продолжал жить своей обычной, шумной флотской жизнью. На портовом рынке вовсю торговались бабы, портовые мальчишки со смехом носились по набережной, могучий кузнец Фома упрямо бил тяжелым молотом по наковальне, Варвара звала Ивана обедать, а старый седой Михаил на крыльце белого дома неторопливо чинил порванную рыбацкую сеть. И никто из них еще никак не мог знать, что впереди у этого города — не долгие годы мирной славы.

Настанет страшное время, когда слово «война» перестанет быть далеким рапортом. Придет грозный час, когда Севастополь впервые увидит вражеские полки у самых своих стен, когда любовь станет великим испытанием на прочность, а предательство окажется совсем рядом с невероятным, нечеловеческим героизмом. Настанет день, когда обычные, безвестные севастопольские жители поднимутся в своем мужестве гораздо выше самих себя, а имя Нахимова станет для этого города не просто именем славного адмирала — а частью его собственной, бессмертной души.

Ну а пока... пока над бухтой было светло и мирно. И пока корабль уходил за горизонт, Мария всё еще верила в самое простое, великое чудо на земле — в то, что человек, которого ты любишь всей душой, обязательно вернется домой.

Часть III. Крымская война и пепел Южной стороны

Глава 1. Когда море принесло войну

Севастополь встретил осень 1853 года в глухой, лихорадочной тревоге. Сначала никто в городе не мог толком объяснить, откуда взялось это гнетущее чувство. Белокаменные кварталы жили, казалось, привычной флотской жизнью: на пристанях зычно кричали матросы, разгружая провиант, на рынках шумно спорили торговцы, а в кузнице Фомы до позднего вечера летели во все стороны снопы огненных искр. По вечерам севастопольские девушки, как и во все времена, собирались у кромки воды, шепотом разговаривая о грядущих свадьбах, новых нарядных платьях и письмах, которые должны были прийти с очередной почтовой лодкой.

Но старые, просоленные штормами моряки стали всё чаще и дольше всматриваться в туманный горизонт. А в Севастополе исстари знали: если старик-моряк подолгу молча смотрит на море, значит, море уже нашептало ему какую-то грозную весть.

— Папа, ну что ты там опять высматриваешь? — Мария застала старого Михаила у раскрытого окна их белого дома. Он стоял неподвижно, опершись сухими руками о подоконник, и не мигая глядел на воду. — Там ведь нет ничего. Михаил медленно повернулся к дочери, и его седые брови сурово сдвинулись к переносице: — Вот именно это мне и не нравится, Машенька. Слишком тихо нынче в гавани. Мария попыталась улыбнуться, накидывая шаль на плечи: — Ты всю свою жизнь, папа, боялся тихой воды? — Нет, дочка, — старый матрос покачал седой головой. — Я просто слишком хорошо знаю, что после такого нехорошего, затаившегося спокойствия на море всегда налетает самая лютая буря.

Вскоре по пыльным городским улицам поползли зловещие слухи. В штабе шепотом говорили о небывалом напряжении между Российской и Османской империями, о спорах за черноморские проливы, о движении вражеских эскадр. Большая война, дремавшая несколько десятилетий, вновь поднимала свою тяжелую, кровавую руку над Чёрным морем. Обыватели слушали эти разговоры вполуха — пока пушки молчат на дальних рубежах, война всегда кажется человеку чужой и нереальной. Но история редко спрашивает разрешения. Приходит суровый приказ — и чужая, далекая война в один миг становится твоей личной судьбой.

В доме Марии в тот ноябрьский вечер было непривычно тихо. Старая Анна молча расставляла на столе нехитрый ужин. — Письма от Алексея так и не было, Маша? — тихо спросила она, поглядывая на дочь. Мария покачала головой, и в её серых глазах отразился тусклый огонек лучины: — Нет, мама. Уже три недели ни единой строчки с корвета не передавали. Анна присела рядом на лавку, ласково накрыв её ладонь своей теплой, сморщенной рукой: — Ну полно тебе, не переживай так сильно. Он ведь опытный моряк, лазаревской выучки. — Именно поэтому я и боюсь, мама... — прошептала Мария, и слезы подступили к горлу.

В этот миг в деревянную дверь дома коротко, отрывисто постучали. Мария вздрогнула, поспешно поднялась и отперла засов. На пороге стоял молодой портовый посыльный, тяжело дышащий от быстрого бега. В руке он держал плотный казенный конверт, запечатанный сургучом. — Мария Михайловна Воронцова? — спросил парень, утирая пот со лба. — Да, это я. — Вам пакет с дозорного корабля. Срочный. Мария приняла письмо, чувствуя, как у неё мелко задрожали пальцы. Посыльный козырнул и тут же растворился во влажной ночной темноте. Девушка долго стояла в дверях, не решаясь сломать сургучную печать. — Открывай, дочка, не томи душу, — тихо, со страхом произнесла Анна из глубины комнаты.

Мария решительно разорвала бумагу. Быстро пробежала глазами неровные, размашистые строчки мужа — и на её бледном лице наконец появилась слабая, счастливая улыбка. — Жив! Жив мой Алёшенька! — выдохнула она, оседая на лавку. Анна облегченно перекрестилась на купола далекой церкви: — Ну слава Богу... Ну слава тебе, Царь Небесный. Что пишет-то? Мария перечитала самую последнюю, сокровенную строку, написанную карандашом: — «Не бойся за меня, Машенька. И не бойся моря. Оно меня обязательно выведет обратно, домой, к тебе». Анна тепло улыбнулась, поправляя платок: — Хорошие слова, дочка. Настоящие, матросские.

Но через секунду улыбка Марии угасла. Она перевернула лист, где приписка была сделана уже другими, спешными чернилами. — Что там еще, Маша? Что ты изменилась в лице? Мария протянула письмо матери, и голос её дрогнул: — Посмотри сама, мама. Алексей пишет, что обстановка на море с каждым часом становится всё напряженнее. Корабли эскадры спешно красят в боевой серый цвет, матросы сутками не сходят с палуб, заряжая орудия. Все ждут приказа к генеральному сражению. Война началась, мама...

Анна медленно сложила листок, и взгляд её стал суровым: — Значит, теперь, дочка, нам надо бояться вовсе не моря. Надо бояться тех людей в далеких столицах, которые одним росчерком пера решают, кому из наших сыновей и мужей суждено остаться в живых, а кому — сгинуть в пучине.

Осенью 1853 года Крымская война вступила в свою законную, кровавую силу. Для Севастополя это был тот самый роковой момент, к которому город-крепость упрямо готовился со дня своего основания Екатериной II. Но в первые месяцы никто из обычных обывателей еще никак не мог помыслить, насколько страшным, нечеловеческим станет это испытание.

30 ноября 1853 года над Чёрным морем прогремел великий Синопский триумф. Русская эскадра под гениальным командованием вице-адмирала Нахимова наголову разгромила турецкий флот в Синопской бухте. Севастополь, встретив победоносные корабли, буквально ликовал: на улицах гремела музыка, люди обнимались и плакали от гордости. Но опытные, дальновидные военные мужи прекрасно понимали: эта блистательная победа неизбежно приведет к тому, что в войну вмешаются великие европейские державы — Англия и Франция.

В один из декабрьских дней у парадной портовой пристани остановились двое адмиралов — Павел Степанович Нахимов и Владимир Алексеевич Корнилов. Они молча всматривались в серую, холодную гладь Ахтиарской бухты, где покачивались фрегаты. — Павел Степанович, — Корнилов хмуро поправил воротник шинели, нарушая молчание. — Все донесения из Петербурга подтверждаются. Англичане и французы вывели свои эскадры в море. Они вмешаются. — Знаю, Владимир Алексеевич, — тихо, спокойно ответил Нахимов, не переводя взгляда с кораблей. — А если их соединенный флот придет прямо сюда, к нашим берегам? Нахимов медленно повернулся к соратнику, и в его глазах вспыхнула та самая стальная, несокрушимая твердость: — Значит, будем защищать город, Владимир Алексеевич. До последнего патрона. Корнилов долго молчал, разглядывая белые фасады прибрежных кварталов. — До самого последнего, Павел Степанович? Даже если их паровой флот окажется сильнее наших деревянных парусников? — Наш флот — это вовсе не только пушки и деревянные борта, Владимир Алексеевич, — Нахимов ласково посмотрел на берег.

Там, на набережной, обычные севастопольские женщины несли корзины с бельем, портовые мальчишки со смехом носились по лужам, матросы упрямо разгружали тяжелые ящики с порохом, а рабочие на верфях споро ремонтировали обшивку корвета. — Вот это и есть наш флот, Владимир Алексеевич, — Нахимов указал рукой на людей. — Наши люди. Их характер. А его никаким английским паром не перешибить. Корнилов проследил за его взглядом и тихо, с глубоким уважением произнес: — Да... Люди у нас золотые, Павел Степанович. С ними не страшно и в самый последний бой идти.

Вскоре стало окончательно ясно: Севастополю предстоит стать неприступной крепостью. И тогда произошло то, чего никак не могли предусмотреть опытные иностранные стратеги. Обычные мирные жители города, без всякого приказа, по зову сердца начали массово работать на оборону. Женщины Крымской войны сутками носили тяжелые ведра с водой на батареи, маленькие дети помогали санитарам переносить бинты и корпию, кузнецы не выходили из раскаленных мастерских, а матросы с затопленных в бухте кораблей упрямо перетаскивали тяжелые корабельные орудия на береговые бастионы. Севастополь менялся буквально на глазах, вгрызаясь руками своих жителей в каменистую землю.

В кузнице Фомы в те дни было жарко как в аду. Огромный кузнец, весь покрытый черной копотью, без устали бил тяжелым молотом по раскаленному железу, выковывая штыки и оковы для крепостных орудий. Повзрослевшая Варвара, его дочь, споро подавала отцу инструменты, утирая пот со лба. Молодой матрос Иван, её возлюбленный, стоял у наковальни, помогая держать тяжелую деталь. — Еще бери, Варя! Каленый давай! — кричал Фома сквозь гул пламени. — Уже несу, папа! Держи! Иван на секунду перевел дыхание, опершись на лопату, и тихо спросил Варвару: — Варя... А если я скажу тебе, что мне страшно? Что боюсь я этой грядущей осады? Девушка остановилась, бережно взяла его за руку, и её черные глаза посмотрели на него с небывалой силой: — Скажу, Ванечка, что я и сама боюсь. Больше жизни за тебя боюсь. — А если... если я скажу тебе, что очень не хочу умирать здесь, на этих скалах? Варвара подошла вплотную, заглядывая ему в самую душу: — А вот этого, Иван, ты мне говорить не смеешь. Не имеешь ты такого права! — Почему же не имею, Варя? Жизнь-то у меня одна. Она счастливо, со слезами на глазах улыбнулась: — А потому, Ванечка, что я еще не успела как следует состариться рядом с тобой. Так что выживи наперекор всем врагам. Это мой тебе приказ. Иван искренне, звонко рассмеялся, сильнее сжимая рукоять молота: — Ну... раз сама Варвара Фоминична приказывает, значит, придется подчиниться. Вот это я понимаю — аргумент. Самый убедительный на свете!

В это же самое время в другом конце города, в просторном здании портового госпиталя, Мария Воронцова впервые в жизни лицом к лицу столкнулась с настоящей войной. Она вызвалась помогать врачам и теперь носила бинты, обмывала раны и ухаживала за первыми ранеными матросами, доставленными с передовых дозоров. Здесь она впервые поняла, что настоящая война вовсе не пахнет красивыми парадами или пороховой славой. Война пахнет кровью, резким йодом, гарью, мокрой грязной одеждой и глухим, нечеловеческим страхом.

Один совсем молодой матрос лежал на окровавленной койке у стены, судорожно хватая ртом воздух. — Сестра... Сестричка, милая, подойти... — слабо позвал он. Мария поспешно подбежала, опускаясь на колени рядом: — Я здесь, солнышко, здесь. Я не настоящая сестра, я просто помогаю... Но ты говори, что тебе нужно? — Всё равно сестричка... — парень попытался улыбнуться побелевшими губами. — Водички бы мне... Горло совсем пересохло. Мария бережно приподняла его голову, поднося к губам глиняную кружку с холодной водой. Матрос сделал несколько жадных глотков, облегченно вздохнул и тихо спросил: — Скажи, сестричка... Как там наш город? Стоит еще Севастополь? Мария удивилась его вопросу, вытирая платочком каплю воды с его подбородка. Вокруг гремели телеги, раздавались приказы, город лихорадочно строился, а раненый парень думал не о своей ране. — Стоит, милый, стоит. Крепко стоит Севастополь, бастионы строит, пушки заряжает. Матрос счастливо, спокойно закрыл глаза: — Ну слава Богу... Раз город стоит, значит, и я еще постараюсь пожить. Сдюжим!

В тот же самый вечер Мария, выходя из госпитального барака с пустым ведром, неожиданно столкнулась во дворе с вице-адмиралом Нахимовым. Он шел пешком, без свиты, навещая раненых, останавливаясь у каждых носилок и никуда не торопясь. Лицо его было серым от усталости, но взгляд оставался на удивление теплым. — Адмирал... Павел Степанович... — тихо позвала Мария, робея перед его величием. Нахимов остановился, повернулся к ней и уважительно приподнял фуражку: — Да, голубушка? Слушаю вас. — Вы... вы знаете, о чем они там, в палатах, у нас спрашивают больше всего? — О чем же, милая? О лекарях? О провианте? — Нет, Павел Степанович, — Мария покачала head, и слезы блеснули в её глазах. — Они все, даже самые тяжелые, только об одном спрашивают — как там наш город? Держится ли Севастополь? Нахимов замер, и лицо его дрогнуло от нахлынувшего чувства. Он подошел ближе, мягко посмотрел ей прямо в глаза: — И что же вы им отвечаете, голубушка? — Отвечаю, что стоит Севастополь. И умереть врагу его не даст. Адмирал слабо, но так тепло улыбнулся, положа руку ей на плечо: — Правильно отвечаете, милая. Самый верный ответ. — А если... Павел Степанович, скажите мне по-честному, как пред Богом... А если он всё-таки не устоит? Если навалится вся Европа и разобьет наши стены?