Созерцательница

Труба звучащего кошмара

Весь следующий день они провели в стенах лечебницы (хотя больше подошло бы слово «застенках»). Снова анализы, консилиум врачей. С обречённой неизбежностью всё чаще звучало «оперативное вмешательство». Лиза, жмуря глаза в безнадёге, сжимаясь внутри тела в крошечный комок — размером с тот самый орган, который собирались отнять, — постепенно училась принимать неотвратимость удаления опухоли. А вместе с ней и матки.

Липкий страх терзал сильнее холодных врачебных инструментов, чьи проникновения в тело уже сделались будничными, почти как чистка зубов. Не так уж долго ей удалось побыть женщиной. Совершеннолетие плюс один год — вот и всё. Конечно, потом, после «вмешательства» (придумали же слово — будто речь о вмешательстве в рецепт пирога), она не перестанет ею быть. Но уже не полноценной женщиной. А кем-то с грудью. Кем-то с пожизненной терапией эстрогеном.

Впрочем, «пожизненно» — громкое слово. Её «пожизненно» продлится не так уж долго. Пятилетняя выживаемость — меньше двадцати семи процентов. Метастазы яркими вкраплениями на негативах КТ не внушают надежд. Доктора подбадривали: «Перспективно! Главное — подобрать препараты для химиотерапии, тогда тело отреагирует».

Когда врачи говорят «перспективно» никогда не знаешь для кого: для тебя или их научной работы по тебе.

Утро нового дня началось со звонка. Отец, конечно. Отец звонил постоянно, по три-четыре раза в сутки. Говорил, поддерживал, обещал, пытался зарядить верой во «всё будет хорошо». Только Лиза слишком хорошо его знала — слышала между строк, как он не к месту сглатывает комок, как нет-нет да дрогнет знакомый голос. Когда эту дрожь уже нельзя было скрывать, он бросал трубку. Лиза смотрела на мобильник, зная, что где-то далеко в Москве её отец смотрит на свой — с её фотографией на заставке — и плачет.

Отец. Мужчина. Твердыня семьи. Плачет.

Как такое вообразить? Представить его уверенное лицо, искажённое слезами, не получалось. Зато ничего не требовалось, чтобы понять причину горя. Она. И только она. Причина. Следствие. И обещание: «дальше только хуже».

— Дорогая, — в этот раз чуть ли не кричал отец в трубку. — Ты уже в курсе? Пришли результаты скрининга! Я сейчас говорил с Фёдором Сергеевичем. Он убеждён — первоначальный диагноз неточен. Алло, ты слышишь?

Лиза оторвала голову от подушки, села на кровати, всё ещё не открывая глаз.

— Да, я здесь.

— Опухоль локализовалась в правом яичнике! Удаления матки целиком не требуется! — отец радовался так, словно ему сообщили, что у него родилась вторая дочь — здоровая, вместо бракованной. — Нет, ты слышала это?! Отличные новости! Почему ты молчишь? Лиза?

— Я поняла. Хорошие новости. Спасибо, папа.

— Спишь, что ли? Всю жизнь проспишь! — захохотал он в трубку и отключился.

«Неужели это происходит со мной на самом деле? — подумала она. — Обсуждаем с отцом яичники! Надеюсь, он хотя бы не начнёт вести записи моих месячных». И тут нехорошее подозрение заставило Лизу нахмуриться. Наверняка и эта сторона её жизни уже не тайна для родителя. Вполне вероятно, он уже и впрямь ведёт… И в курсе, что месячные отнюдь не цикличны. Планка «нормальности» неумолимо пробила дно.

— Какой кринж! — охнула она, кутаясь в одеяло.

Но это был ещё не он.

В соседней комнате зазвонил мобильный Мэри. Гипсокартонные стены совсем не таили звук — работали как дешёвый радиоприёмник, который невозможно выключить.

— Алло, — проснулась компаньонша.

— …

— Да-да, Олег, я — само внимание.

— …

— Нет, ещё не в курсе. Действительно в правом яичнике?

— О, боги!.. — охнула Лиза, затыкая уши подушкой.

Немного погодя, когда она шла на кухню, услышала шаги в холле за дверью. У неизвестного постояльца тоже запиликал мобильник. Неужто отец звонит и ему?

«Почему бы и нет? Осталось только повесить баннер в ВК: "Моей дочери не вырежут матку целиком, ура!" А что? Фраза, достойная клика».

Лиза сварила кофе, который ей больше нельзя, согласилась на компромисс и добавила молока, которое пока можно, вышла на балкон. Сентябрьские ночи стали холоднее. Утро с трудом отвоёвывало у них тепло — солнце совсем не любит осенний Питер. Оно вообще его не любит, как кошка воду. Лиза не могла больше думать о своей болезни. Смотрела на деревья и не могла думать ни о чем другом.

«Нет. Хватит».

Но о чём тогда думать?

Вдруг сильно захотелось фисташек. Лиза покачала головой — вот же подсознание. Вот хитрюга! Конечно, ей вспомнились отнюдь не орешки. А фисташковые глаза одного отчаянного парня. Почему он не пишет? Если бы она ему понравилась — обязательно написал. На всякий случай заглянула в мессенджер — пусто. Зашла в группу поддержки — и обомлела.

Десяток обращений в общем чате. Почти все от Марата.

Ах, пустая голова! Она же сама запретила личные сообщения от незнакомцев после того случая, когда её номер утёк в сеть, а потом на Лизу хлынул поток «дикпиков». Ну, ладно-ладно, не поток. Но и от одной мерзкой картинки затошнило, стоило вспомнить.

Улыбнулась, читая вроде бы ничего не значащие сообщения с обиженными смайликами. Потому что по факту они означали многое. Например, то, что Лиза Марату понравилась. А это дорогого стоит, когда ты сама себе не мила.

Написала первой:

— Привет! Извини, отключила уведомления…

Марат будто ждал. Отозвался мгновенно, как чат-бот:

— Привет-привет-привет!!! Милая, я до сих пор под впечатлением от нашей первой встречи. Клянусь, не позабыть её даже через сто миллионов лет, когда мы станем старенькими-старенькими и будем нянчить наших внуков!

И всё бы ничего, если бы это было не голосовое. Лиза терпеть не могла голосовые сообщения. Слушала их с ощущением, словно в её жизнь без спроса вторгаются. Впрочем, другого от Марата и не ожидала. С другой стороны, всегда лучше слышать приятный голос с акцентом, чем читать текст с многочисленными «акцентами» в виде ошибок. Поэтому просто написала:

— Милая? — её смайлик задумчиво вскинул бровь.

— Тебе не нравица? — это уже буквами.

— Почему же? Можешь называть меня так, как тебе нравится, — элегантно, как ей казалось, и поддержала, и поправила заодно Лиза.

— О! Сама напросилась! Тогда буду называть тебя Оптимус Прайм!

Лиза захохотала. И сама испугалась своего смеха. Потому что ну какой смех в её положении? Впору рыдать. Однако улыбка упорно не сдавалась, оставаясь на лице, и воплотилась в смайлик.

Марат снова скинул голосовое:

— Шучу! Конечно, шучу! Я буду называть тебя Принцесса. А теперь хочу спросить: какого дракона мне нужно прикончить, чтобы вызволить мою принцессу из пещеры и пригласить сегодня на свидание?

— Ну, например, моего мужа! — хихикнула она.

Марат долго не отвечал. Испугался, что ли?

А затем прислал гифку с обезьянкой, которая бьётся головой о стену.

— Теперь я пошутила, — ответила Лиза. — Освобожусь после восемнадцати ноль-ноль.

— В кино или посмотрим на огни большого города?

Отвечать не стала — вот ещё! Пусть мужчина сам решит. А для неё это станет сюрпризом. Но, с другой стороны, с мужчин станется… Написала:

— Можно в кино, но только не на «Трансформеров». Про них мне всё известно. Я же Принцесса-Оптимус-Прайм.

На балкон вышел настоящий дракон, охранявший её покой. Чёрный дракон Мэри.

— Подруга, ты ещё не готова? — вместо приветствия сказала она. — У нас запись через двадцать минут. Так что поспешим!

Кофе в кружке остыл. Как и надежда на славную переписку.

***

Во время приёма Лиза доктора не слушала. Не то чтобы ей было не интересно — просто слова врачей уже давно не несли в себе ничего хорошего. Раз за разом они погружали её глубже в пучину гулкого отчаяния и страха, похожую на черный коридор из кошмара, откуда – беги - не беги, бойся - не бойся – не выберешься.

А Лиза бояться устала.

Она решила довериться отцу и Мэри. Теперь они знали о её болезни гораздо больше, чем она — пусть так и остаётся. Заменила бесконечную тревогу на апатичное подчинение. Нужна кровь? Пожалуйста. Раздеться для осмотра? Как скажете. Принять лекарства? Разумеется. Большую часть времени она пребывала глубоко внутри, почти утрачивая связь с реальностью. Словно смотрела на мир через грязную витрину — вроде всё видно, а дотянуться нельзя.

От страха можно устать и перестать бояться. К храбрости это не имеет никакого отношения. Просто усталость становится настолько обширной, что страх в душе попросту не помещается.

К слову, Лиза удивлялась, как мало таблеток и уколов ей полагалось. Как-то спросила об этом компаньоншу. Та пояснила: основное лечение ещё впереди — после операции. Что ж.

Ближе к обеду пришли в дальнее крыло лечебницы, где предстояло пройти МРТ. Лизу уже неоднократно просвечивали на разных скринингах: КТ, МСКТ — набор букв, который звучит как название неинтересных звезд. Но в этот раз предстояло испытание посерьёзнее. На каком-то редком особо точном аппарате.

Мэри осталась поболтать с приветливой сотрудницей у стойки.

— Твоя подопечная не страдает клаустрофобией? — привычно поинтересовалась та, предлагая мелкие конфетки из банки.

— Ты страдаешь?

— А? Что? Нет, конечно, нет.

— Тогда подпишите вот здесь и здесь, — протянули ей лист. — Это стандартное согласие на обработку персональных данных. А это подтверждение, что вы действительно не страдаете клаустрофобией. Подпишите в том случае, если это на самом деле так.

Лиза немного напряглась, но подпись оставила. Когда же интерес к ней пропал, привычно прошла в «шлюз» — так она про себя называла комнату метр на метр, где предстояло оставить все металлические предметы и личные вещи. Какое счастье, что она не сделала пирсинг пупка в шестнадцать! Как знала. Как знала.

Не сразу заметила. В шлюзе у второй кабинки лежали вещи предыдущего пациента. Алюминиевый крестик. Часы военного образца. Ремень с крупной пряжкой. На полу — заношенные кроссовки - не пахли. Неожиданно дверь в камеру с махиной МРТ открылась, и оттуда спиной вошёл парень. Не заметил её. А когда обернулся, они оказались один на один в крошечном пространстве.

Лиза и Асташенок без рубашки.

Лиза подняла голову и обомлела. В прошлую встречу толком его не разглядела. А сейчас… Какой крепкий! Не идеальная фигура – скорее жилистая, но точно выкованная в многочасовых тренировках. Впрочем, возможно, это покажется странным, но её всегда привлекала в мужских телах не столько мускулатура, сколько вены. Голубые шнуры, проступающие сквозь кожу у плеч, на предплечьях, на больших сильных кистях — завораживали. Невозможно отвести взгляд. Как у гладиатора, который только что снял доспехи.

Большие грубые кисти с этими венками почему-то вдруг дрогнули и спрятали пухлую лечебную карту за спину. Асташенок растерялся не меньше её. Уставился, ничего не говоря. Чтобы взглянуть ему в лицо, Лизе пришлось задрать голову.

Когда же взглянула… Что-то щёлкнуло в голове. Лиза перестала дышать. Внезапно, остро осознала: вот оно. Какое-такое «оно» — сама не знала, не успела разобраться. Но это однозначно было именно «оно».

Бывают моменты, когда тело знает больше разума. Мозг тупит, пытаясь найти ответ на вечный вопрос, а надо бы просто послушаться инстинкта.

Асташенок глядел на неё, редко моргая, огромными озёрами иссиня-голубых глаз. Никогда подобных не встречала! Радужки с невероятным выраженным узором — будто кружево на бабушкиных салфетках, только всех оттенков от серого до синего. Глаза цвета чёрного моря на закате, которое, как всем известно, отнюдь не чёрное. Сияли внутренним светом.

Выдающийся кадык попробовал было сглотнуть момент. Асташенок попытался потупиться.

— Нет! — сама от себя не ожидая, воскликнула Лиза, схватив его за лицо, чтобы ещё раз взглянуть в эти глаза, продлить мгновение. — Пожалуйста, одну секундочку.

Что с ней не так? Почему ведёт себя как городская сумасшедшая? Такие вопросы ждала прочесть в синих полноводных озёрах за светлыми ресницами. Но не прочитала. Пальцы кольнул светлый ёжик коротких волос. И это было приятно — как трогать стриженную норку любимого полушубка, это греет. Асташенок вдруг улыбнулся. Но не той улыбкой, что ждёшь от мужчины — с хитринкой, с прищуром, с оценкой. Нет. Он улыбнулся от души, немножечко эту самую душу обнажив. Сам взял Лизино лицо в свои большие ладони — и вдруг стало совершенно не понятно, кому из них больше хочется, чтобы внезапный миг не кончался.

— Ты так прекрасна, как гипотенуза, как корень из ста… — неожиданно, совсем неуместно, сказал он.

Ой-ёй… Ещё и голос. Глубокий, низкий, чуть под кожу не залез. Что-то внутри неё резонировало с этим голосом, словно она встала рядом с огромной колонкой, а в той — басы на полную мощность. Лиза знала: сделает вдох — и всё оборвётся. Поэтому не дышала.

Сейчас.

Какая дикость — так не бывает!

Сейчас он её поцелует.

В глазах потемнело. Она начала падать, но не упала. Сильные руки подхватили, поддержали — как если бы она была хрупкой фарфоровой чашкой, которой особенно дорожат.

— Что с тобой? Тебе плохо? — неподдельное беспокойство в голосе. С оттенком заботы, от которого захотелось разрыдаться или, напротив, смеяться.

Казалось бы — момент прошёл. Но он почему-то не прошёл. А когда мир снова обрёл чёткость, рассмотрела прямо перед собой плечо с венкой. Венка пульсировала — электрический провод под напряжением. Тело пахло дезодорантом, как положено мужскому телу пахнуть. Как там говорят? Ах-эффект. У Лизы в голове оглушительно бухало сердце — совсем не так, как ему полагается. Она глубоко вздохнула, приходя в себя, и коснулась его ладони, убирая её от лица. Задержала взгляд на мозолях, на царапинах — словно от кошачьих коготков, на чистых ногтях с заусенцами.

«Надо прекращать. Срочно надо прекращать!»

— Прости, пожалуйста, я просто не ожидала, — пролепетала она, встала боком, поспешно примеряя закрытую позу. — Не знала, что кто-то ещё на процедуре.

— Да, ничего страшного, — присел на стул Асташенок, натягивая кроссовки. — Ты уже бывала здесь?

— Да, конечно, мне делали МРТ.

— Я не про МРТ в целом, — усмехнулся он, — а про эту адскую машину в частности. Ей богу — зверь! У нас как-то были выездные тренировки в центре для космонавтов. Так вот, там есть центрифуга с имитацией взлёта корабля на орбиту. Поверь, полёт в космос — фигня по сравнению с этой трубой! Ой… — Асташенок вдруг побледнел. — То есть… Я не хотел тебя пугать. Не бери в голову — это я просто на нервах. А тебе же это только предстоит… Вот дурак. Несу всякое…

— Ничего страшного, — окончательно пришла в себя Лиза. — Зато теперь понятно, почему на ресепшене все разговоры только про клаустрофобию. Попробую как-нибудь пережить. Пожелай мне удачи.

Вышла из шлюза в процедурную, запечатлев напоследок взгляд синих глаз. Теперь он навсегда сохранится в памяти, как фотография.

Некоторые встречи длятся не больше минуты, а остаются потом навсегда. Не потому, что в них было что-то особенное. А потому, что в этот момент понимаешь — прямо сейчас ты особенно жива.

— Вы не страдаете клаустр… — затянул знакомую песню подтянутый санитар с глазами такими же скучными, как скука в голосе, которой он озвучивал стандартные напутствия пациентам.

— Не страдаю.

— Тогда пройдёмте.

Лизу уложили перед трубой, а уши предварительно заложили наушниками — каждый размером с кулак. Ложе неожиданно смахивало на камеру из фильма «Аватар», в которой люди спали, пока их синие мысли бегали по лесам. На Лизу сверху тоже опустили решётку, закрепили. Медбрат явно хотел для надёжности привязать ноги и руки, но сдержался, грустно выдохнув нечто похожее на: «всёравнонахренвырвется».

Подозревая неладное, она заморгала, когда в руки дали резиновую грушу и сказали: «Это средство связи. В случае чего — жмите». Смешно. Так же в далёком детстве, когда у неё случился период ночных кошмаров, её успокаивал отец. Давал в руки резиновую уточку и говорил: «Утёнок волшебный. Станет страшно — нажми ему на брюшко, и я сразу приду!». Отец ни разу не пришёл. Лиза научилась сама справляться с кошмарами.

И вот опять.

Хохотнула на нервах, когда кушетка скользнула в тёмное чрево трубы, а пространство сомкнулось в сантиметрах от тела — будто в гробу. Шаги медбрата стихли. Повисло то самое тревожное затишье перед бурей. Момент острой неотвратимости.

Дальше пространство наполнилось гулким урчанием утробы — ничего страшного. Лиза закрыла глаза, готовясь. Вдруг удастся уснуть? Как в следующее мгновение — вдруг и без предупреждения — техника завопила прямо в уши: «НАНАНАНА НАНАНАНА НАНАНАНА!».

Лиза ахнула и, хоть ей строжайше запретили двигаться, дёрнулась всем телом. Готова была поклясться — в тот миг у неё случился первый микроинсульт. На заднем плане равнодушный часовой механизм принялся отсчитывать секунды. Так громко, словно к ушам примотали сразу два советских будильника, заведённых на разное время, чтобы гарантированно не проспать собственную смерть. Разумеется, вскоре они бабахнули сигналом подъёма! Один-другой и даже третий, четвертый, пятый. Разом.

Вдоволь прооравшись, машина замолкла, но едва ли надолго. Сжав кулаки и закусив щеку, Лиза напряглась всем телом. Аппарат загудел на новые лады, выискивая самые дикие из возможных звуков — способных не только напугать, но и вынуть душу. В школе по физике у Лизы была тройка, но теперь, именно теперь она разобралась и поняла, КАК работает аппарат МРТ. Машина визгливо ПРОКРИКИВАЕТ образ человеческого тела на негативы снимков. Иначе чем объяснить этот невозможный грохочущий ужас? Аппарат вздохнул механическими лёгкими и заорал в уши особенно озверело, теперь на другой лад: «НЯ-Я-Я-Я, НЯ-Я-Я-Я, НЯ-Я-Я-Я!».

Сердце кольнуло.

— Нет, я так больше не могу! — спохватилась и нажала на резиновую грушу. — Слышите?! Я не могу! Вытащите меня отсюда немедленно! Немедленно! — закричала Лиза, чувствуя, как вместе с шумом внутри поднимается паника, сметая все мысли в стрекочущий кошмар. Ещё секунда — и она бы сорвала на фиг оковы с груди, разметала бы тут всё к чертовой матери.

Единственное, что в ней осталось — желание выбраться из смертельной ловушки. И плевать, кто что о ней подумает или скажет. Лиза поняла: вот теперь она страдает клаустрофобией. Потому что, когда лежишь в тёмной трубе и на тебя бессовестно орут — как не страдать?

Машина замолкла. Послышались торопливые шаги. Кушетка выехала под высокий потолок. Лиза хватала воздух ртом, но никак не могла надышаться. Голова раскалывалась, гудела, как в нокауте. В глазах медбрата стыло презрение, но ей было всё равно!

— Хотите прервать процедуру?

— Что?.. А… Да… Наверное, хочу… Это ужасно…

— Все так говорят.

И тут в кабинет внезапно вернулся Асташенок — теперь в красной клетчатой рубашке. Глянул на неё, всё понял, сорвался и подбежал, потом взял за руку.

— Говорил же… Адская машина! — улыбнулся он тепло, понимающе. — Сильно испугалась?

Если бы в помещении был только медбрат, Лиза бы на выражения не поскупилась. Но при этом симпатичном парне, неожиданно смутившись, как-то сразу взяла себя в руки. Нервное напряжение отступило — будто кто-то открыл окно в душной комнате.

— Слушай, это кошмар какой-то! Никогда ничего подобного со мной не происходило.

— Это ты ещё до кульминации не добралась. Там вообще караул! — улыбнулся Асташенок шире. — Но ты же сильная и обязательно всё преодолеешь, правда?

Вот и как ему ответить «нет»?

— Э-э-э…

— Гм, — напомнил о себе медбрат. — Так вы продолжать будете?

Страх только сделал вид, что отступил. По спине побежала капелька холодного пота, когда Лиза с опаской покосилась на тёмную трубу. Та зияла, как вход в шахту лифта, без лифта.

— Пожалуй, я отка…

— А можем мы быть с Лизой на связи, пока аппарат работает? — вдруг спросил медбрата Асташенок. — Вы же это разрешаете, когда сканируете детей? Ну, чтобы они всегда слышали маму… По-моему, случай как раз подходящий.

Медбрат пожал плечами, сменив презрение на простое неодобрение:

— Не желательно, конечно. Но если в виде исключения… — он еле заметно потёр большой палец руки о все остальные.

Асташенок увидел.

— Ясно. Решим вопрос. — А дальше вновь обернулся к ней: — Попробуешь ещё разок? Я буду всё время рядом с тобой. Расскажу тебе что-нибудь. Может, ты даже уснёшь…

— Уснуть?! Там? Ты издеваешься?! — отмахнулась она. Но он так старался, смотрел с такой искренней верой в синих глазах — не могла же она сказать, что та ещё трусиха, да к тому же сбежать? — Ладно, я попробую. Но чур, ты всё время будешь со мной разговаривать!

Асташенок взглянул на медбрата. Тот в очередной раз пожал плечами, заново пристраивая на грудную клетку Лизы клетку алюминиевую.

— Сканируем не голову, - многозначительно глянул он на Асташенка. - Так что пациентка сможет отвечать.

Она уже лежала, когда почувствовала, как её легонько поцеловали в руку.

Она уже оказалась внутри трубы, когда почувствовала, как ободряюще пожали её ступню в тканевой бахиле.

«Будет забавно, если всё это делает медбрат».

Вскоре сквозь вновь оживший гул аппарата МРТ до неё долетел приятный голос. Тот самый, который резонировал с ней — как любимая песня в наушнике.

— Привет, Лиза, — сказал голос.

— Привет, — ответила она, сжав грушу. — Пожалуйста, называй меня Эльза.

И ширма реальности с её уничтожающими разум звуками с готовностью отступила.

Сказка Лизе

Иногда мы соглашаемся на невозможное

не потому, что стали храбрее.

А потому, что кто-то рядом сказал:

«Я с тобой».

И этих семи букв

достаточно почти для всего.

Г.Асташенок.

— Я расскажу тебе сказку. Про трёх волшебных зверей, - начал глубокий голос, обволакивая собой весь мир. - В далёком лесу, за тридевять земель от тех мест, где утро целуется с вечером, а ручьи поют на языке, забытом даже птицами, случилась одна история, которую я расскажу тебе шёпотом — чтобы не спугнуть. Ведь её герои – три волшебных существа, которые никогда не только не встречались с людьми, но даже не слышали о них.

- Хорошо, я готова! – ответила я слегка обескураженная внезапным оборотом. – И уж постарайтесь, чтобы сказка оказалась не слишком страшной, а то, знаете ли, может выйти конфуз…

- Слушаюсь и повинуюсь, моя госпожа! А вы постарайтесь расслабиться. Итак. В тех местах поселилась однажды Красивая капибара Линда. Мех её сиял на солнце так, что птицы сбивались с курса, принимая её за второй восход солнца. А глаза были бездонными — как колодцы с самой вкусной водой подземных источников в разгар жаркого лета. Всем была хороша капибара. Все звери в сказочном лесу любили её и мечтали с ней поговорить, а ещё лучше — потанцевать, потому что танцевала она как богиня, которой не лень снизойти до смертных.

- Ой-ой, - шепнула я на выдохе. – Чудятся мне аллюзия в сплетении ваших слов, уважаемый Капрал.

Он не ответил, но голос окрасился оттенком улыбки.

- И вот однажды Линда собралась в гости к Глупому медведю Марику. Медведь был плох почти всем: неуклюж, некрасив, и мысли в его голове ворочались, как камни в пустом мешке, — с шумом, но без толку. Однако имел он одно дьявольское оружие: язык его сыпал словами, как дерево листвой по осени, — много, красиво, но все слова сухие, ничего не значащие. Вот и сбил этот язык с толку Красивую капибару. Заслушалась она медведя, а потом засмотрелась — перестала замечать всех прочих зверей. В том числе Хитрого суриката Гроша, который с первой их встречи не мог прожить и минуты, чтобы о ней не подумать. Ни одной. Даже когда спал.