Созерцательница

Душа, исполненная светлой грусти

— Просыпайтесь! Просыпайтесь! — требовательно теребил её за локоть медбрат, щёлкал пальцами перед лицом, готовил нашатырь. — Подъём! Вы в порядке?

Лиза открыла глаза и обнаружила себя освобождённой на кушетке под высоким потолком. Адская махина МРТ недовольно молчала.

— Что? Разве всё кончилось?

— Да, вы проспали всю процедуру! — с уважением покачал головой медбрат. — Великолепная стойкость. На моей памяти здесь никто ни разу не засыпал… А ещё жаловались, будто страшно…

Лиза ничего не понимала. Как так вышло? Она ещё не совсем пришла в себя, балансируя где-то на краю реальности, дремы и мира волшебных зверей — как после двух бокалов вина в легком хмелю. Стала озираться.

— Простите, а где сурик… То есть тот парень? То есть… — Лиза в изумлении прикрыла рот, осознавая, что не знает имени Асташенка. — Парень, который был со мной…

— А этот хорошист. Не знаю, он уже ушёл.

Человек, который вытащил тебя из беды, исчезает до того, как ты успеваешь спросить его имя. Кто он, если не супергерой?.

Ей сделалось нехорошо. Даже не успела поблагодарить. Даже не задала вопросы про чудесную сказку, которая и сказкой-то не была. А раз так, то капибара в трубе — это она, медведь ясно кто… Выходит, сурикат в неё влюблён? Или всё это заблуждение, иллюзия, попытка самосознания отстраниться от кошмаров настоящего? Верить в последнее не очень-то хотелось. Лиза решительно направилась к выходу, подгоняемая желанием как можно скорее во всём разобраться.

Посетителей у стойки администратора прибавилось. Две пожилые женщины, особо не стесняясь, метали в Лизу молнии из глаз — похоже, она серьёзно нарушила график процедур. Почувствовала себя той самой ненавистной женщиной на свете, которая зависла у банкомата, запутавшись в двух кнопках.

— Мэри! Мэри, ты не встречала здесь Капрала?

— Кого? — округлила та глаза.

— Ну, парня из группы поддержки. Красивый такой.

— Она, наверное, про Асташенка, — подсказала администратор, почему-то поджав губы. — Его сканирование было час назад.

— Да, я про него! А вы не подскажете, как его зовут?

— Так Асташенок же…

— А имя?

— Имя? — администратор углубилась в бумаги. — А вот нашла…

Но Лиза уже увидела в холле за стеклянными дверями знакомую красно-чёрную клетку и побежала.

— И что, впрямь красивый? — заинтересовалась Мэри.

— Не то слово, дорогая, — покачала головой администратор. — Аполлон воплоти. Одна беда — хорошист.

Лиза выскочила наружу — рубашка мелькнула в коридоре напротив. Лиза — за ней. Сердце билось как сумасшедшее, хотя с чего бы? Процедура же кончилась. Поведение собственного сердца её в последнее время совершенно не устраивало, как и в целом многие функции организма, которые принялись вести себя неподобающе — словно договорившись без ее участия, обменялись ролями. Ненормальная слабость ни с того ни с сего раскатилась по телу, ноги так и вовсе заплетались, как у пьяной балерины. Она прислонилась к стене — иначе бы упала. Попробовала отдышаться и услышала совсем близко голос Асташенка.

— …отец, но это моя жизнь! — говорил он, чуть не срываясь. — Я не хочу переезжать в лечебницу.

— А моя жизнь не позволяет наблюдать за тобой двадцать четыре на семь, — ответил ему голос, полный металла. Так мог бы говорить робот, которого запрограммировали на строгость, но совсем забыли про сострадание. — Ты взрослый, должен понимать. Это повторяется, и рано или поздно сам знаешь, чем закончится.

— Спасибо, что веришь в меня!

— Я верю фактам. Аренду не продляю. Пакуй вещи — ты переезжаешь.

— Но отец, зачем ты так со…

— Отставить, — прозвучал приказ, которому невозможно было не подчиниться.

Дальше — только шаги.

Лизе стало стыдно. Подслушивать она не собиралась, более того, считала это грехом похуже сплетен. Поэтому посчитала в уме до десяти, вздохнула и только тогда свернула в коридор. Догнать же сумела лишь на ступенях крыльца.

— Постой, — положила она руку на плечо Асташенка, и тот вздрогнул.

Отец и сын обернулись вместе.

Походили они друг на друга изумительно! Точно два брата с очень большой разницей в возрасте. Разве что глаза сыну явно достались от матери — у отца выцветшие, бесцветные, Питерские глаза, как небо над ним. Зато бородка, зато военная форма, как и выправка — вот откуда командирские нотки в голосе. Глядя на него, Лиза словно видела будущее. Вот как будет выглядеть Асташенок-младший спустя двадцать лет. Конечно, вряд ли судьба позволит кому-то из них их спустить. Но можно же помечтать, да и всякое случается.

— Здравствуйте, — сказала она, не дождавшись, когда их представят. — Я Лиза. Мы с вашим сыном посещаем одну группу поддержки.

— Правда? — вскинул бровь Асташенок-старший. И больше ни единый мускул не дрогнул на его лице — идеальное самообладание. Взглянул на сына, умудрившись этим взглядом унизить. — Что за блажь! Ты что — гомик? Чтобы плакаться на людях?

Его сын побледнел как бумага, плотнее сжав рот.

— Вообще-то группа поддержки не только для слёз…

— Я знаю, для чего проводят группы поддержки, — переключился на неё Асташенок-старший. — Для мужчины в любом случае место неподобающее. Что касается вас, девушка. Я полагаю, вы тоже пациентка. Рекомендую задуматься над сменой парика. Этот слишком вызывающего цвета.

Лиза остолбенела, словно на неё кричали, хотя сказано было умеренным голосом. Ведь случается, что и слабые удары попадают в самое больное место.

— Отец, немедленно прекрати! — рявкнул Асташенок-младший, меняя цвет на пунцовый.

— Предыдущая мне нравилась больше. Хотя бы медсестра…

— Отец!

— Прощайте, — кивнул он им и, не обернувшись, сошёл по лестнице в огромный чёрный джип, похожий на танк. Джип так и назывался — Tank.

Если человек покупает машину по имени «Танк», это о многом говорит. Скорее всего он уже ведет какую-то ужасную внутреннюю войну. Возможно, с собственным сыном.

— Вот это папаша у тебя! — Лиза провела по волосам, чтобы убедиться — не в парике. — Трудный день, да?

— У него каждый день трудный… — процедил сквозь зубы Асташенок, играя желваками. — Ненавидит больницы, а в связи с этим и меня изводит. Прости. Его хамская бомба предназначалась исключительно мне, но взрывом задело тебя. Прости!

— Не бери в голову, — взяла она его за руку и повела вниз по ступеням. — Я всё понимаю. Успела заметить — это место как Чернобыль. Оно облучает людей какими-то волнами, и все начинают вести себя не так, как обычно. Но ты молодец!

— Всё равно вышло отвратно, — чуть охрипнув, сказал он. — Почему «молодец»?

— О людях проще всего судить по тому, как они говорят о своих родителях. Ты, к примеру, хоть и зол на отца, но ищешь ему оправдания — значит, ты хороший человек. Другой бы обругал матом! — И, загнав собственную обиду в дальний угол сознания, она усмехнулась. — Да, хватит тебе кипятиться! Выдыхай, бобер! Или лучше называть тебя «сурикат»?

— Э-э-э… — Асташенок порозовел.

А Лиза засмеялась, сжав его запястье.

— Ты невероятно легко меняешь цвет! Можешь зваться хамелеоном. Куда пойдём? Может, в кафе в больничном корпусе? Я бы не отказалась от кофе.

— Не рекомендую это место. Ты, возможно, не в курсе. Там всегда много «свеженьких». Первым делом все идут туда, как узнают диагноз, чтобы подумать, позвонить близким. Поэтому его называют «Кафе слёз». Там всё пропитано горем.

Лиза задумалась, вспоминая. Сама недавно сидела там — разговаривала с отцом по телефону.

— А ведь ты прав! Теперь припоминаю, хотя раньше не замечала… Стой. Я же тебя не поблагодарила! Но для начала — как тебя зовут, уважаемый Капрал Асташенок?

— Гоша.

Лиза чуть дар речи не потеряла. Встала посреди тротуара как вкопанная.

— Гоша?

— Ага. А что не так?

Он окончательно пришёл в себя и теперь смотрел на неё просто и бесхитростно, с доверчивой открытостью пятилетнего мальчишки, который показывает найденного жука. Лиза сдерживалась как могла, сжала губы в ниточку, но всё же не сумела удержаться. И залилась звонким смехом.

— Боже мой, впервые в жизни встречаю живого Гошу! Я всегда считала, что Гоши рождаются сразу взрослыми Дядями Гошами — водителями тракторов или сантехниками.

— Ну да. А я — как ты говоришь? Капрал Гоша, — тоже улыбнулся он. – Хотя такого звания уже нет.

— Подожди-подожди, получается это про тебя: «Он же Гога, он же Жора»?

— Ага.

— Трудно, наверное, супергерою с таким именем!

— Хм, не понял.

— Не бери в голову – это я так – на женском сказала.

Про себя Лиза отметила, что более асексуального имени в природе не существует. Даже Олег немного получше, но у того с отчествами всегда беда. А ещё факт — оно совершенно, категорически, бесспорно не подходящее. Гоша светился. Гоша располагал к себе. Как Александр, или Владимир, или Михаил… Гоша словно прочёл мысли.

— Ты не первая, кто так реагирует. Никому не нравится это имя, поэтому можешь звать просто Асташенком. Или Грошем — меня в кадетском корпусе так прозвали. Я не против.

— Грош, — попробовала слово на вкус. — Как ник какого-нибудь блогера или рэпера. Нет уж. Буду звать тебя Гоша.

— Идёт. Но тогда и я скажу. Лиза — тебе самой не очень-то подходит… — И внезапно замер.

Он остановился и смотрел. Смотрел, смотрел, смотрел. Пауза затянулась до странности. Лиза даже начала озираться, ища косые взгляды прохожих, но тем было абсолютно всё равно — каждого занят лишь собственным выживанием. Вдруг он резко набрал воздух, как из-под воды вынырнул.

— Десяточка. Мне хочется называть тебя Десяточка!

— Ого… Высокая оценка, если не по стобалльной шкале. Если не в российских, да и любых деньгах…

— Нет, к оценкам и деньгам это вовсе не имеет никакого отношения. Я тебе потом как-нибудь объясню.

— Слушай, Десяточкой мне быть совсем не хочется. Я же не мишень в тире! Давай компромисс: это будет нашим с тобой словом. У всех — «окей», а у нас — «десяточка». Ни тебе, ни мне. Что скажешь?

— Я «за».

— Вот и славно! — про себя Лиза выдохнула с облегчением. Выдумал тоже «десяточка»! — А теперь, Гоша, прими мою искреннюю благодарность за то, что спас на МРТ. Без тебя живой из той трубы я, пожалуй, бы не выбралась. Но что нам слова? Разреши отблагодарить тебя, например, пончиком и какао.

— Можем взять в кафе «на вынос» и погулять в парке за корпусами, — закинул удочку Асташенок.

И она на неё с удовольствием клюнула.

— Это то что надо. В десяточку!

***

Сначала день клонился к вечеру. Потом вечер поклонился ночи. И последний глоток кофе был уже из третьего картонного стаканчика, купленного по пути. И Мэри наверняка волновалась, ведь телефон остался у неё, и писать хотелось. Но Лиза никак не могла найти сил, чтобы расстаться с Асташенком.

Спроси её, чем они занимались последние часы — она бы растерялась. Затеяли разговор, да не могли больше от него оторваться. Говорили. О всякой чепухе, но увлекательнее бесед в её жизни не было. Гоша включал свои любимые треки с телефона — многие ей нравились тоже. Они сидели в корнях старых сосен, кидались мелкими шишками в белок. Лежали на ржавой хвое и смотрели в небо, которое неспешно подметали тёмно-зелёные кроны. Они словно знали друг друга со начальных классов школы, но потерялись на годы, а теперь, встретившись случайно, знакомились заново.

Как странно встретить в незнакомце черты того - другого, которого придумала себе во время пубертатного безумия. Вдруг с восторгом узнав, что он существует на самом деле.

И всё же на каком-то подсознательном уровне ноги выбрали мощеную тропинку в сосновом парке, которая вскоре свернула к корпусам.

— Ты так и не ответил: почему вдруг капибара? — она взяла его под руку. — У меня что, зубы как у грызуна?

— Нет, конечно. У тебя превосходные зубы и улыбка. Просто все любят капибар…

— Да-да, а ещё танцуют капибары лучше всех! Видишь, я помню твою сказку, выучила назубок! — Лиза изобразила, как, по её мнению, выглядят танцующие капибары.

Асташенок поднял край губ, опустил глаза и выпустил воздух носом. Ему бы пошли усы. Были бы они у него — вышло бы: усмехнулся в усы. Надо же, она примеряет на него образы. Прикидывает, какая одежда ему пойдёт. Прикидывает самого Гошу на собственную жизнь — и он пока идеально к ней подходит.

Где-то на краю сознания Лиза понимала: ступает на опасную территорию. В жизни и так полная неразбериха, не хватало ещё случайной влюблённости. Но ничего не могла с собой поделать. Он нравился ей как давно не нравился никто. Стенки клетки, в которой она прожила многие годы, что защищали душу от слишком близких контактов, трещали — как лёд на реке весной, когда уже понятно - скоро всё поплывёт, и страшно ступить.

Наконец, когда больничные корпуса вытеснили собой лес, Лиза сказала:

— Почти пришли…

— Ага.

— Что за парни нынче пошли? Всё приходится вам подсказывать!

— Извини, не понял?

— Ну, Гоша… ты почти проводил девушку до, так сказать, дома. Самое время предложить варианты, как мы проведём время, когда встретимся в следующий раз. Я, конечно, сделаю вид, что мне надо подумать. А потом, возможно, соглашусь, но это не точно!

— Лиза, послушай, — вдруг остановился он и убрал её руку. — Ты должна кое-что знать. Может, уже слышала, как таких, как я, здесь называют сёстры? Я — хорошист.

— Ну и что?! — искренне удивилась она. — У меня в прошлом семестре тоже сплошные четвёрки вышли…

Вот и снова он замолчал неожиданно надолго. Даже не мигая. Устав ждать, она дёрнула его за рукав.

— А? Да… Ты не поняла, — сказал он, взглянув наверх, а не на неё. — Хорошистами за спиной здесь называют тех, у кого четвёртая стадия рака. Я — хорошист. Только вот в прогнозах ничего хорошего. Поэтому… Ну, подумай для начала об этом.

У Лизы внутри будто что-то оборвалось. А ведь она всё прекрасно знала. Всё с самого начала было очевидно. У каждого здесь диагноз. Но глядя на Асташенка — сильного и здорового — думать про четвёртую стадию, за которой маячит только вечность, не получалось никак. И на тебе.

— Извини заранее за вопрос, — прошептала она, прикрыв рот ладонью, — но что у тебя?

Он же почему-то легко улыбнулся, пригласив рукой на ближайшую скамейку под фонарём, с танцующими в свете мотыльками.

— Не извиняйся! Здесь в порядке вещей спрашивать о таком, никто не стесняется. Мы ведь все из одной банды. У меня рак мозга. Вот смотри, — показал шрам на черепе, который она уже видела, но подумала про драку — мальчишки же. — В пятнадцать нашли липому. В шестнадцать она оказалась менингиомой, и её неожиданно удачно прооперировали. Я уйму времени потратил, чтобы заново выучиться быть человеком. Но через три года на том же месте появилась другая опухоль — уже злокачественная. И вот я второй год лечусь. Болтаюсь между ремиссиями. Сначала на мой случай ещё смотрели с оптимизмом, но теперь больше нет. Да и метастазы.

Первым порывом было схватить его за руку и начать утешать. Так бы поступила Лиза образца полугодовой давности. Теперь же, когда сама сидела в похожей лодке, она просто взяла Асташенка за руку и не сказала ничего.

Молчание, к удивлению, не стало тягостным. Оно вибрировало, как струна, на которой сыграли правильную ноту, и теперь она звучала в воздухе сама, не умолкая.

Хоть Асташенок ничего не спросил, Лиза сказала:

— У меня рак матки, которого не бывает в девятнадцать. Скоро операция. Потом химия. Пятилетняя выживаемость — двадцать семь процентов. А у тебя?

Он облокотился на колени и, играя пальцами с сорванным цветком шиповника, ответил:

— Намного меньше.

— Ну вот. Как видишь, ты тоже скадрил не слишком-то здоровую девчонку.

— А я что — скадрил?

— А сам как думаешь?

— Я думаю… Вернее, хотел бы пригласить тебя на танцы, — вдруг сказал он. — А то прошлый раз меня нагло опередили. Если бы это не было верхом безумия, я бы хотел прямо сейчас тебя пригласить. Десяточка?

— Что? — не поняла Лиза.

Настроение называлось «вою на луну». Какие, к чёрту, танцы?

Но Асташенок негромко включил на телефоне Billie Eilish. Поднялся и, убрав левую руку за спину, склонился в поклоне, предложив ей правую.

— Серьёзно?! — обомлела Лиза, но руку приняла и встала. — А ничего, что мы только что мерялись смертоносностью наших недугов?

— В том-то и соль. Когда смертельно болен — становишься свободнее. Можно творить всякую дичь и не думать про завтра. Ведь оно может не наступить.

— Мудрая мысль. Десяточка.

Так вот какова цена индульгенции на всё, что ты раньше себе запрещала – робкий вздох Смерти за плечом.

Это не был торжественный или изысканный бальный танец. Они просто медленно топтались в круге света, поддерживая друг друга — как два здания больничных корпусов, которые вместе удерживают общую стену, чтобы не рухнуть поодиночке. Лиза могла бы всё изменить. Шепнуть своё ночное имя, нырнуть за ширму в сказку. Но почему-то остро почувствовала: делать этого не нужно. Правильнее оставаться в «здесь и сейчас». И они просто топтались.

Первый поцелуй инициировала сама. Встала повыше на бордюр — чтобы не задирать голову. К счастью, дальше подсказывать не пришлось. Гоша обнял бережно, как хрупкую веточку цветущей сакуры, боясь сломать. И чуть-чуть, на самую незначительную малость, коснулся кончиков её губ своими. Словно целовал цветок. Боясь. И ещё раз, чуть более. Но на этом всё. Получился даже не поцелуй, а его призрачная тень.

Лиза вдруг поняла, что глаза у неё закрыты. Поспешила их открыть. Он смотрел прямо на неё своими синими глазами, такими узорчатыми, которые были ближе, чем когда-либо. И в них томилась грусть.

Два человека со страшным недугом целуются у больницы. Ничего весёлого. Ничего вдохновляющего. Но как бы ни было тоскливо на душе, в этот вечер вместо них плакала Billie Eilish, вокруг падали мотыльки с обожжёнными о фонарь крыльями — умирая вместо них. Жаль лишь, что и счастливым по-настоящему в этот вечер за них тоже стал кто-то другой.