Созерцательница
- -
- 100%
- +
— Ты приняла мой дар, Созерцательница, — он хрустнул костями в поклоне. — Верни долг.
— Ничего я не принимала! Ваша безделушка валяется там на полу, заберите! —дёрнулась – руки заныли под веревками.
Никто не слушал.
— Моё желание таково, — продолжал старик. — Забрать с собой в будущность тайну, что открылась мне лишь на склоне дней. Секрет, как обращать людской гедонизм в злато. Сохрани же это знание со мной в веках.
— Не бывать этому! — крикнула я. Злость перевесила испуг. — Нет!
Чёрный столб за моей спиной раскалился. Колючий ток прошёл по телу. Я глянула вверх — там, на навершии столба, уродливая голова монстра. Демона. Я не знала его имени, но точно демона. Столб обжёг спину. Охнула. Выгнулась от боли. И следом, вопреки моей воле, полетела золотая пудра. Пылинки дара срывались с кожи, уносясь к просящему. Золото вмиг облепило старика. Он заулыбался — таинство свершилось. Печать луны на лбу угасла сразу, как проявилась.
— Я! Я следующая!
В круг выскочила толстуха Аркадия, буквально вытолкнув старика прочь.
— Моей семье известна тайна лести. Секреты особых слов, которым под силу вымостить любой путь золотом, исполнить заветное желание. Сохрани же их с нами в веках, Созерцательница!
За её спиной возникли две тени — муж и сын.
— Не бывать этому! Нет! — воскликнула я. — Не так это делается. Отказываюсь! И ничего я вам не должна!
Но горячий столб воспылал. Ток по позвоночнику выбил дух, лишил сил. Золотая пудра опять полетела против моей воли к просителям, которые не просили, а брали. Таинство свершилось вопреки.
Аркадия удовлетворённо хмыкнула, глядя на тающую печать на лбу сына.
— Я же говорила, что будет по-моему, дрянная девчонка! — плюнула мне под ноги и, вскинув голову, гордо ушла.
Её место тут же занял новый господин. Я обмякла. Софит слепил, ноги не держали, в ушах гудело.
— …секрет обращения алхимии в белый порошок, который придется по нраву каждому, кто осмелится его вдохнуть. Сохрани их со мной. Вот желание, что ты исполнишь!
Я не ответила. Только застонала от боли, когда столб окатил тело жаром.
«Эх, Эльза, что же ты натворила. Почему не послушала предчувствие? Зачем заигрывала с опасностью?».
Во рту сделалось кисло. Золотая пудра летела.
Примерно на шестом просителе — а вернее сказать «требователе» — я поняла: пудра конечна. Как любая магия, она питалась чем-то внутри меня. И это «что-то» стремительно таяло. Вместе с силами. Что будет, когда оно кончится? Видимо, закончусь и я.
Звонкая оплеуха вернула в реальность — щека взорвалась болью.
— Не отлынивай, Созерцательница! — рявкнул султан Мелик-шах, Податель Роз и первостепенная скотина к тому же. — Твои услуги оплачены. Отрабатывай.
— Ничего я у вас не брала... — голоса почти нет.
— Следующий!
Золотая пудра летела, летела, летела. Меня становилось всё меньше, меньше, меньше. Это было стремительное умирание. И никто не спасёт.
— Госпожа Созерцательница...
Знакомый голос вывел из ступора. Напротив столба стояла...
— А... Дива? И ты тоже?
— Прими мой скромный дар, — сказала она. В руках блеснули знакомые бусы — голубым камнем.
Дива подошла ближе, надела их на меня. А сама шепнула на ухо:
— Держись. Ты сильная. Сейчас мы тебя вытащим.
— А?
Ушам своим не поверила. Неужели? Дива игриво провела рукой от моей груди вверх, через шею, по рукам. Со стороны, наверное, казалось, будто мы целуемся. В зале послышался неодобрительный ропот. Слабость чуть отступила. И тут я почувствовала, как она разрезает верёвки на кистях — никто не заметил.
— Отец, услышь меня! — в круг света вышел Марик, загородив нас собой. — Договор был совсем не таким! Зачем ты терзаешь Созерцательницу? Ты обещал мне всего лишь представить её всем. А теперь она привязана к позорному столбу Кара-Дэймона. Неужто твои слова ничего не стоят?
— Умолкни, третий сын! — голос султана прокатился по залу, усиленный магией. — Тебе ли не знать, что мы несём ответственность не только за себя? Мы денно и нощно обязаны заботиться о нашей пастве. Только ради них, ради сбережения их пламени в веках задуман этот ритуал. Очнись. Умолкни. Не мешай. Знай своё место!
Султан хлопнул в ладоши. В темноте замелькали тени — к нам спешили аскеры.
— В отличие от тебя, я дорожу крепостью данного слова! — крикнул принц. — Я обещал Эльзе свою защиту. И она её получит!
Трое аскеров бросились на него. Марик отразил их натиск саблей – где только раздобыл? В зале зашумели. Все глаза устремились на них. И мы с Дивой беспрепятственно нырнули от столба в тень.
Ноги заплетались, но она тянула меня, поддерживала. Позади звенела сталь.
— Ты это... Прости, что так вышло! — на бегу крикнула она. — Поверь, не мы всё придумали. Султан задумал.
— И это первая хорошая новость за весь вечер.
Мы лавировали между колонн, жались к дальним стенам. Но слишком быстро двигаться я уже не могла — перед глазами плыло. Хорошо, если не лишусь чувств.
Сбоку раздался звон металла о металл. Один из охранников догнал нас, ударил Диву саблей в плечо. К счастью, угодил в декоративный наруч.
— Ах, шайтан-байтан! — она схватилась за рану, зажав порез. В руке блеснул короткий нож. — Ну подходи. Каково тебе — забыть, что ты мужчина, и нападать на слабую женщину?
Аскер не повёлся. Атаковал выпадом, рассек воздух у её шеи. Дива с кошачьей грацией перешла в партер, пригнулась — и вжух-вжух-вжух, трижды рассекла его шаровары выше колен. Ткань из белой мгновенно стала красной. Аскер будто не заметил — замахнулся для сильного удара. Но его рука вернулась без сабли. За ним горой поднялся Дэв — голой рукой выхватил оружие.
— А ну-ка угомонись, — прогремел он, опуская кулак-молот на голову охранника.
Аскер пал мешком.
— Чего замерли? Бегите!
— Милый, — Дива швырнула ему воздушный поцелуй. — Ты в ярости — сам секс!
Ни ярости, ни милости, уж тем более секса я в Дэве не видела. Он резко развернулся и единым ударом повалил двоих бегущих охранников. Во дворце воцарилась суматоха. Будь он не таким огромным, мы бы успели сбежать. Но не успели.
Что-то высоко свистнуло у уха. Я моргнула. А в следующий миг увидела стрелу в спине Дивы, ведущей меня к выходу. Она споткнулась, упала, продолжив скользить грудью по мрамору ещё с метр. Сзади заревел Дэв. Его облепили аскеры — отчаявшись ударить, пытались завалить, наседая кучей. Двое повисли на плечах, один забрался на спину и бил кулаком в череп, держась за рога.
Я упала на колени. Не могла больше бежать. Уронила голову в ладони, чтобы не видеть. Вокруг толпились гости — стремились ко мне, кричали. Кастрат почему-то запел Ave Maria.
— Исполни моё желание, Созерцательница! Сохрани со мной истину о том, как... — схватил за плечо мужчина с перекошенным лицом.
— И мою память сбереги! — налетела женщина с крупной бородавкой на щеке. — Хочу унести в вечность тайну, где запрятала сокровища.
— А я...
- А мы…
Они насели со всех сторон. К этим бежали следующие. А Дива лежала на полу, и люди не замечая разносили её кровь на туфлях.
Безумие. Это должно быть сном. Не может быть правдой.
Накидка с треском разорвалась — кто-то из толпы дёрнул за неё. Я упала навзнич. Меня пнули.
— Почему ты не исполняешь? Быстрее, колдуй! Сохрани моё воспоминание!
— Я была первой!
— Нет, тварь! Первым был я!
Меня волоком потащили обратно к столбу — добить. Разорвать на пошлые желания.
— Уйдите! Прочь с дороги! Расступись! —Марик пытался пробиться сквозь толпу. Безрезультатно. Я его даже не увидела. Услышала удары, услышала стон.
Тогда зажмурилась и отпустила. Будь что будет. Всё равно противиться не в силах. Значит, вот он — финал. Как глупо всё вышло. Концовка в месте, где быть не хотела, с человеком, с которым быть не должна. Как жаль, что не успела сходить на свидание с тем, с кем нужно было идти.
Люди били, пинали, дергали, тащили, драли. А я видела исключительно синие озёра глаз. И от этого боль делалось чуть меньше.
Наверное, всегда так и случается на самом краешке жизни. Всё лишнее облетает. Обнажается суть, которую ты так долго не замечала в ворохе бесполезной шелухи дней. Правда, которую всегда знала — просто не узнавала. Но разве что-то теперь изменишь?
А потом, в бесконечности боли и ужаса, раздались хлопки. Серия громких хлопков.
Меня как-то сразу и вдруг уронили — ох, как же приложилась головой об пол! И сил совсем нет. И искры из глаз... или это искры от пуль? Топот тяжёлых сапог. Крики. Лязг оружия. Я не глядела — свернулась в клубок. Трясло от холода и внутреннего опустошения. Чёрная дыра ширилась под желудком.
Кто-то крикнул:
— Не сопротивляйтесь, глупцы! Первый полк его величества, приготовить мушкеты к залпу!
Но к тому времени я была настолько истощена, настолько слаба, что мир за ширмой реальности, истончился донельзя. Почудилось, будто мужчина крикнул:
— Лежать! Работает спецназ!
Сквозь полуопущенные веки мне мерещилось, как контуры царского убранства Пэласа подрагивают, тают. А за ними проступает шумный ночной клуб, где случилась полицейская облава. Но, конечно, показалось. Как привиделся и мужчина в маске-балаклаве, который бережно поднял меня и понёс. А в прорезях маски сияли перепуганные из-за меня глаза.
Синие-синие.
И я провалилась в забытьё.
Всё изменится, когда он придёт
Лизе снился сон. Она оказалась в питерском подъезде старого жилого фонда — подъезде-колодце. По кругу вьется лестница наверх. Не помнила, как тут оказалась. Но её влекло подниматься.
Ступила на скошенные ступени — видавшие многое, затертые тысячью ног, похожие на старые грампластинки, заслушанные до дыр, их мелодию никто давно не помнит, а те кто помнил, уже не живут. Пошла. Там наверху, вместо крыши, — небо — манило к себе. Но сколько ни шла, сбивчиво дыша, Лиза к нему не приближалась. Зато дно колодца делалось глубже, дальше, темнее. Его магнетизм с каждым шагом ощущался сильней. Чудилось: если встать на краю ступени и зажмуриться — обязательно упадёшь. Не потому что хочешь, а потому что дно притянет против воли. Засосёт.
Вдруг её накрыло удивительным прозрением. Всё предрешено. Она может двигаться сколь угодно вверх, забраться очень высоко — а может только на пару этажей. Но в конце всё равно один результат: падение вниз, ниц. В колодец. Потому что это — не питерский подъезд. Это её собственная жизнь. Жизнь, ориентированная на падение — не на полёт. И никак этого не изменить.
Или изменить можно, и ещё не поздно?
Проснулась, как шла – на вдохе.
Медсестра деловито снимала показания с приборов, внося данные в серебристый планшет. Приборам нравилось внимание. Они негромко пикали справа у изголовья кровати, откликались перемигиванием лампочек, впрочем, не обещая ничего путного. Лиза очнулась в больничной палате. Усталая, как если бы не спала. Серый свет питерского солнца лился сквозь жалюзи, не давая ни единого шанса определить: утро сейчас, день или пора вечерних сумерек.
— Доброе утро! — подсказала медсестра, приветливо улыбнувшись.
Такая миленькая. Ничего искусственного — ни скул, ни филлеров в губах, ни даже макияжа. Светлый ангел от природы, если бы ангелам выдавали такие приталенные халатики в комплекте с грудью. Лиза умела без зависти признавать чужие достоинства, поэтому просто порадовалась за неё, подумав, что сама на её фоне — костлявая развалина.
Ноющая постоянная боль внизу живота пришла вместе с ней из сна. Организм успел с ней свыкнуться, сделать незаметной для разума, сродни шуму холодильника. Боль и нечего о ней больше сказать.
— Здравствуйте... Оксана, — прочитала бейдж Лиза. — Что со мной?
— Скоро придёт доктор и всё тебе объяснит, — сразу по-простому перешла на «ты» Оксана. Посмотрела с сомнением, потом решилась. — Не переживай, ничего страшного… в твоём состоянии. Было скопление жидкости в брюшине, давило на диафрагму, поэтому возникли проблемы с дыханием. А ещё кровотечение добавилось. Небольшое. Вот ты и потеряла сознание.
Она не знает про события в «Пэласе» — догадалась Лиза. Думает, проблемы из-за опухоли.
— Всё это вполне ожидаемо, врачи не удивлены. Тебе поставили дренаж, так что не пугайся.
Так вот, значит, что болит в боку. Лиза сдвинула покрывало — толстая трубка торчала из её живота, уходя куда-то под кровать. Трубка потоньше от капельницы лила ей в вену лекарства, а толстая выливала. Попытайся найти в этой формуле лишнее звено — им окажется Лиза.
— А что с моей операцией? Её теперь перенесут, да?
— Скоро придёт доктор и всё тебе… — взгляд медсестры подобрел, она посмотрела по сторонам, словно искала того, кто вздумал подслушивать. — Не перенесут. Я посмотрела недельный план работы в хирургии, ты в списках. Хорошая новость, не правда ли?
— Да, наверное. Не подскажешь, Мэри здесь?
— Мэри?
— Ну, толстая негритянка. Такую не пропустишь.
— А! Твоя компаньонка. Она дежурила почти сутки, но мы уговорили её вернуться в номер, поспать. Сейчас буду ей звонить.
— Сутки?!
— Да, ты здесь уже второй день.
— Матерь божья!
— А ещё твой парень дожидается. Этот упорный — спит в холле, не уходит. Ну, ты знаешь Асташенка.
— Что?! — ахнула Лиза. — Гоша здесь?
— Да, это он тебя привёз. И дежурит. Славный парень…
Она без сомнения хотела добавить, что ей его жаль. Это читалось между строк. Но медсестра оказалась хорошей медсестрой — не сказала. Жалость в онкодиспансере унижает. Никто из тех, кто более всего её достоин, жалость не принимает. Но не только это насторожило Лизу. Было что-то ещё.
— Вы с ним раньше были вместе, да? — на удачу спросила она.
Медсестра вздрогнула, чуть планшет не уронила и отвернулась к окну — якобы вносить новые данные.
Ясно. Ничего себе какая ирония!
Помолчали.
— Да, но это было давно. Много воды с тех пор утекло, теперь мы просто друзья.
«Да-да, конечно! Друзья они… Чего же тогда отворачиваешься?»
— Вы расстались из-за того, что он заболел? — холодно поинтересовалась Лиза.
— Нет! Как ты такое подумать могла?! — вспыхнула медсестра, резко развернувшись. — Нет, тысячу раз нет! Просто так вышло… Это он со мной порвал, между прочим. Сам.
Лучше бы она пользовалась косметикой — не так бы были видны красные пятна гнева на лице. Но Лизу эта её вспышка чуть-чуть успокоила. Даже порадовала — надо же, «сам»!
— Извини, я не хотела сказать ничего такого или обидеть.
— Да ладно. Прошлое в прошлом, — вздохнула немного погодя медсестра. — Ничего. Просто Асташенок — особенный парень. Ну, ты сама, наверное, знаешь. Очень особенный… Он тебе уже играл на гитаре?
— Нет, не играл.
Тёплая ладонь проверила катетер, словно невзначай мягко сжала Лизино запястье.
— Тогда, пока у вас есть время, постарайся сделать так, чтобы сыграл, — медсестра скромно улыбнулась, не поднимая глаз. — Он всегда играет на гитаре перед тем как… Ну, ты понимаешь.
Она хихикнула и пошла к выходу. А у самой двери замерла и сказала спиной:
— Береги его…
«…раз у меня не получилось» — хотела сказать она, но не сказала. Ушла.
Бывшие – как старая колода карт. Слишком многое видели, слишком многое знают – доверять им нельзя.
Лиза лежала и тупо пялилась в потолок, не чувствуя ничего, кроме бессильной злости на саму себя. Ведь злиться на судьбу — что кричать в стену. Стены не принимают женских голосов. Судьба ничем не лучше.
Чёрт подери, почему? Почему времени, которого всегда хватало с избытком, вдруг — раз — и совсем не осталось? Считанные часы. Часы!
Ничегошеньки не успела. Всю жизнь глупо ждала чего-то. Дождалась.
Она вдруг поймала себя на том, что перестаёт себя любить. И раньше-то не особенно любила, теперь же… В ней ширилась и крепла стойкая неприязнь к собственному телу. Прямо сейчас, лёжа и снова глядя на трубку в животе, ей захотелось выдернуть её, засунуть руку внутрь поглубже и ногтями выцарапать оттуда чужеродное дьявольское проклятие, которое пожирало её матку. Мерзкая и отвратительная дрянь — наверняка чёрная и бесформенная — не могла иметь никакого отношения к Лизе. Она пришла извне и должна туда же вернуться.
Вот только как быть с опухолью, засевшей в голове Асташенка?
Лизе бы сейчас свернуться в клубок да заплакать, но трубка не даст.
И она смотрела в потолок.
Самое страшное в умирании — не боль и не сама смерть. Самое страшное — осознать, как многое ты не успела.
Всю дорогу Лиза держала в руках книгу жизни, но как прилежная девочка сначала писала в черновик, а теперь оказалось, что книга ее жизни пуста. Только помарки с кляксами на скомканных бумажках кругом.
Она смотрела в потолок, и когда пришла Мэри. Мэри принесла куриный бульон - приговор, написанный не в больничной карте, а сваренный в кастрюле. Смысл один. Его никогда не предложат здоровым. Только тяжелобольным.
— Я умираю, — сказала Лиза. Мокрая полоска прочертила линию на щеке — от уголка глаза к уху.
— Я тоже умираю.
— В смысле? И ты чем-то больна?!
— Да, больна. Болезнь называется жизнью. От неё ещё никто не излечился. Сто процентный летальный исход.
— Смешно, — констатировала Лиза, не улыбнувшись. — Мэри, я умираю прямо сейчас.
— Я тоже умираю.
— У тебя ещё годы в запасе! А я скоро умру!
— Я тоже умру.
— Боже ты мой, Мэри! Разве ты не понимаешь? Смерть, она вот она! Сидит под кроватью и дышит, я слышу её дыхание!
— Я тоже. И тоже умираю.
Лиза зарычала от злости. Как такое вынести? Села, хмурясь.
— Знаешь, когда я была маленькая, то обожала, когда отец рассказывал мне сказки. Требовала их постоянно. А он изводил меня, каждый раз отвечая на мою просьбу одинаково. «Папа, расскажи мне сказку!» А он: «Как дед наклал в коляску и поставил в уголок, чтоб никто не уволок». И так постоянно. Сто раз на сто просьб! Меня это дико бесило. А теперь ты заладила свою присказку!
— Правильно. И буду повторять, пока ты не перестанешь вести себя как дура!
Лиза только ахнула от неожиданности.
— В смысле? Так-то я умираю…
— И я умираю. И твой отец ежедневно несётся к инфаркту и к смерти от страха и боли из-за тебя, а ты ему даже не звонишь! — впервые Мэри выглядела разозлённой. Отобрала у неё кружку с бульоном и принялась пить сама, ужасающе швыркая. — «Умираю-умираю» — заладила. Как ты не понимаешь? Сейчас, вот прямо сейчас, в эту минуту — ты жива! А не замечаешь этого, потому что постоянно циклишься на смерти. Хотя любая бы на твоём месте расправила плечи и пошла жить. Дурные мысли и размышления о болезни не дают ничего — лишь крадут драгоценные минуты. Вместо того чтобы страдать — спеши успеть за счастьем. Проживи столько, сколько осталось, целиком! Да, мало — но так, чтобы показалось, будто много. Пей не жалость к себе, а жизнь, сколько бы её ни было отведено!
Лиза не могла поверить ушам. Отродясь с ней никто так прямо и жёстко не разговаривал. Хотя… Нет же, был один человек, который говорил, что думает открыто. Всю правду, какой бы неприятной она ни была. Мама.
— Мэри, но у меня трубка в животе. Куда я пойду?
— А у меня геморрой! — рявкнула компаньонша. — Тоже фиговина, отнюдь не приятная, и ничего. Трубку твою сейчас вынут, она просто за брюшиной, останется крошечный порез. Но ты себя уже чуть ли не закопала.
Слова Мэри обескураживали. Слова Мэри вдруг показались вторым за утро откровением, или его продолжением? Они уронили шоры с глаз. Ведь как права! У Лизы даже слёзы высохли. Сглотнула солёный комок.
— И что мне, по-твоему, следует делать?
— Как минимум собраться, перестать себя жалеть. Потом ещё одну вещь. А потом приложить максимум усилий, чтобы побыстрее слинять из этой палаты в номер!
— Звучит как идеальный план. Спасибо. А вещь-то какую нужно сделать?
Мэри всплеснула руками:
— Ты безнадёжна! Парень тебя на руках унёс от беды! Я когда прочитала твоё сообщение, почему-то сразу ему набрала — и не спрашивай, откуда у меня его номер. Так он сорвался, всё бросил. Знал бы, что ты о нём потом даже не вспомнишь, не стал бы напрягаться — и правильно бы сделал!
— Значит, я всё же отправила то сообщение… Удивительно, совсем не помню…
Мэри не слушала, горячилась:
— … мучается бедолага чёрт знает сколько в больнице, а она, видите ли, не знает, что должна сделать?! Дорогуша, я была о тебе лучшего мнения!
— Ужас какой… — Лиза залилась краской. — Ведь ты права! Мэри, неужели я правда такая конченная дрянь, которая думает только о себе? — глаза опять вздумали намокнуть, как представила бедного Асташенка в приёмной. Вторые сутки на ногах из-за неё. — Мэри?.. Но я же, наверно, зелёная, как лягушка. Зачем ему такая?
— Вот поэтому… — Мэри сменила гнев на милость и переставила с пола на кушетку свою запредельно огромную сумку. Кушетка и Лиза на ней вздрогнули — внутри явно были кирпичи. — У меня всегда с собой всё то, что превращает лягушек в принцесс!
Дежурный хирург, пришедший вынуть трубку, округлил глаза, когда вошёл в палату. Он не поверил глазам и вышел. Видно, перепроверил номер, вернулся хмурясь. В палате играла релакс-музыка из смартфона. Лиза и Мэри — обе с увлажняющими масками на лицах, с огуречными дольками на глазах — не обращали на него никакого внимания. Дежурный хирург не одобрил, но и возражать не стал. Только проворчал: «Бабы…». Дело своё сделал. Трубка вышла безболезненно, просто немного неприятно. Два шва под обезболивающим — и Лиза снова почувствовала себя целой. А вскоре — готовой попробовать жить столько, сколько ей отведено.
Жить.
***
— Я могу войти? — заглянул Асташенок в палату, где она дожидалась его одна.
— Да, конечно. Проходи, пожалуйста.
На бледном осунувшемся лице проступила светлая, как волосы, щетина. Показалось, что за эти два дня он похудел. Щеки впали, оставив на лице одни только синие глаза, смотрящие с непередаваемой тревогой. Словно перед ним горящий дом.
Лиза повернулась, улыбнулась, пригласила присесть.
Асташенок подошёл. Моргнул. Его черты исказило изумление, чего уж там — он буквально вытаращился.
— Слушай, а ты прекрасно выглядишь для девушки, которая провела в отключке больше суток… Десятка, как пить дать!
Лиза не без кокетства закатила глаза и поправила свежий локон на, увы, совсем не свежих, но хотя бы расчёсанных волосах.
— Шутишь что ли? Мне вот только недавно стало слегка получше. Гоша…
И перестала играть.
Лиза вдруг осознала, что, находясь рядом с Асташенком, не может лгать. Не то чтобы была записной вруньей — просто во вранье терялся смысл, когда рядом тот, кто честен как кристалл. Только пачкать его этой ложью. А пачкать не хотелось. Хотелось обнимать, прижаться и ещё совершенно точно не быть в больничной палате. Она на белых простынях, он в халате поверх свитера, держит за руку умирающую. Нет. Категорически не то.
— Гоша, прежде чем мы поговорим — а нам многое нужно обсудить, — я хочу тебе кое-что показать. Ведь ты помнишь, что я — Созерцательница.
- Эм, - нахмурил он лоб. – Допустим…
- Я никогда этого еще не делала, но попытаться должна. Есть одно место, очень надеюсь, мне удастся сбросить ширму реальности правильно, чтобы тебе его показать. Итак, помоги мне чуть-чуть. Назови меня Эльза!
- Эльза.
На самой кромке земли
Кондиционер, услышав имя, надрывно дунул в глаза. А когда я снова их открыла — оказалась там, где загадала, где дышит небо, а не кондиционеры.
Очень-очень давно я сохранила это место в глубинах памяти. Дала себе зарок, завязала крепкий узелок на ленте воспоминаний: однажды привести сюда того, кто сможет понять его значение. А значит — и меня. Это было моё место. Не объяснишь словами. Но каждый такое место узнаёт, когда находит.
Мы сидели на скамейке из дерева, почерневшего от возраста, на самом краю света. И глядели за край. Жёлтый камень высокой скалы круто обрывался всего в пяти шагах от наших ног. А дальше — только синее-синее море. И нет ему конца. Потому что там, где ожидаешь полосу горизонта, море незримо перетекало в небо — такое же синее-синее, — поднималось вверх, закольцовывая мир в шар.
— Ты ведь тоже видишь это? — спросила я тихо, потому что до сих пор толком не разобралась со своей способностью сдвигать с мира ширму.
— А что ты видишь? — глядя на меня, спросил он.
— Это Кипр. Мой самый счастливый день. Мне четырнадцать. Нам случайно кто-то рассказал об этом view point — его нет на картах. О нём знают только местные, приезжают сюда в важные дни. Есть легенда, что теорию плоской земли древние придумали, сидя на этой скале. Ведь согласись: глаза не могут обмануть. Вот он, конец света. Прямо здесь.
— Теперь вижу, — сказал он. По-прежнему глядя на меня. Словно я была лучше самого лучшего вида на земле.