Шепчущие корни

ПРОЛОГ

«Когда равновесие падёт, когда смерти больше не будет —только тогда проснётся та, что спала тысячу лет».

Последний удар молота прозвучал глухо, словно сердце, уходящее в вечный сон.

Мастер Харран отступил на шаг и вытер лоб. Металл больше не дышал жаром. Теперь он лежал на каменном алтаре — холодный, неподвижный и совершенный.

Он создавал её три года.

Три года подбирал пропорции, выковывал сочленения, полировал каждый миллиметр металла, чтобы тот стал не просто доспехом, а кожей. Чтобы тот, кто увидит её, видел не оружие, а нечто иное.

Она была прекрасна.

Тонкая талия, плавный изгиб бедер, высокая грудь, прикрытая тончайшими пластинами, которые двигались как живая кожа. Лицо — идеальный овал, высокие скулы, губы, сомкнутые в спокойствии вечного сна. Мастер не пожалел времени даже на ресницы — тончайшие металлические нити, отполированные до блеска.

— Она готова, — сказал он.

Жрецы стояли полукругом.

Семь фигур в белоснежных рясах, скрывавших лица до самых глаз. Белый цвет смерти — цвет костей, выбеленных солнцем пустыни, цвет чистоты, в которую уходит душа, когда тело перестаёт ей быть нужно. Их дыхание не нарушало тишину храма. Они давно научились дышать в такт смерти — редко, ровно, почти незаметно.

Верховный жрец шагнул вперед. Его глаза смотрели не на творение рук человеческих, а сквозь него — туда, где за границей мира ждал тот, кому это дитя принадлежало по праву рождения.

— Есть ли в ней страх? — спросил он.

— Нет, — ответил Харран. — Она не знает, что это такое.

— Гнев?

— Только если прикажут.

— Жалость?

Мастер помедлил. Всего мгновение. Но жрецы умели слышать тишину.

— Жалость — это то, что делает человека слабым, — тихо сказал Харран. — Она не человек.

Верховный кивнул.

Белые рясы колыхнулись, когда они подошли к алтарю. Семь пар рук легли на холодный металл — кто-то коснулся плеча, кто-то руки, кто-то осторожно, почти невесомо, провел пальцами по металлическим волосам, рассыпанным по каменному ложу. Вдоль стен храма вспыхнули светильники — не огнем, а холодным белым светом, который рождала текущая в камне алхимия.

— Тогда дай ей имя, — произнес Верховный.

Харран коснулся её лба. Под пальцами не было тепла. Только гладкая, отполированная сталь, в которой отражались его собственные усталые глаза. Он смотрел на неё — на ту, что никогда не назовёт его отцом, никогда не улыбнётся ему, никогда не скажет «спасибо». И всё же в груди шевельнулось что-то, чему он не находил имени.

— Тито, — сказал он. — Маленький проводник.

— Проводник, — эхом отозвались жрецы.

— Когда придет время, она поведет души туда, где им положено быть. Она не даст им заблудиться. Не даст тьме пожрать то, что должно уйти в свет.

Верховный поднял руку. Тишина стала абсолютной.

— Но время еще не пришло, — произнес он. — Мир спокоен. Войны утихли. Равновесие держится.

— Мы запечатаем её, — кивнул Харран. Он говорил спокойно, но в голосе дрожала едва уловимая нота. Отец, прячущий дитя в колыбели до страшного часа. — Она будет спать, пока не понадобится.

Жрецы расступились. Из тени вынесли саркофаг.

Черный камень, испещренный рунами, которые никто из живущих ныне не мог бы прочесть. Каждая линия, каждая вязь была вырезана не резцом — волей.

Символы означали одно: Сон. Ожидание. Возвращение.

Харран поднял Тито на руки. Она была легче, чем он ожидал. Тысяча сочленений, тончайшие пластины, идеальный баланс между плотью и металлом — всё это весило не больше новорожденного ребенка. Голова её склонилась к его плечу, металлические волосы скользнули по руке.

— Спи, — шепнул он, укладывая её в саркофаг. Поправил прядь, упавшую на лицо. — Спи, пока мир не вспомнит, что такое страх.

Крышка опустилась.

Руны вспыхнули — раз, другой, третий. Свет пробежал по ним, как кровь по жилам, и замер, застыл, превратился в камень.

Семь жрецов встали вокруг саркофага. Белые рясы горели в полумраке, как семь свечей. Их голоса слились в единый гул, древний, как само понятие смерти. Слова уходили в стены, в пол, в потолок — храм принимал ношу, обещая хранить её вечность.

Один за другим жрецы опускались на колени и касались лбом холодного камня.

— Когда мир рухнет, — прошептал Верховный, касаясь губами крышки саркофага, — когда равновесие падет, когда смерти больше не будет — только тогда. Не раньше.

Они ушли.

Белые рясы исчезли в проеме двери. Ветер заметал следы за порогом. Песок поднимался и оседал, год за годом, век за веком, хороня вход, заметая стены, стирая память о том, кто жил в этих песках до людей.

А Тито спала.

Тьма обнимала её, как мать. Руны мерцали едва заметно, поддерживая сон длиною в эпоху. Мир за стенами храма старел, умирал, рождался заново — она не чувствовала ничего.

Пятьсот лет спустя ей впервые приснился сон.

Она не знала, что это сон. Она вообще не знала, что такое сны. Просто вдруг тьма вокруг стала другой — живой, дышащей, полной голосов.

Они звучали странно. Чужеродно. Один голос журчал, как вода, текущая по гниющим корням — в нём не было слов, только обещание слов. Другой звенел, как цепь, которой приковывают к скале — холодный, ровный, пугающий своей правильностью.

Тито не понимала ни звука.

Но что-то внутри неё — там, где у людей душа, а у неё пока была только пустота — откликалось. Дрожало. Узнавало.

А потом сквозь оба голоса пробился третий.

Тихий. Глубокий. Свой.

«Не сейчас, — сказал тот, кого она не видела, но знала. — Спи. Твоё время близко. Когда придёшь — ты вспомнишь всё, что нужно. Даже то, что сейчас кажется чужим».

Тито хотела спросить: «Что значит "чужое"?», но сон кончился.

Снова тьма. Снова тишина. Снова вечность.

Голоса остались там, за границей сна. Но внутри неё, глубоко в металле, осталась вибрация. Лёгкое эхо. Будто струну задели — и она замерла в ожидании, когда её коснутся снова.

Она спала дальше. Век за веком. Пока мир за стенами храма не начал умирать по-настоящему.

Она проснулась от тишины.

Не от звука. Не от прикосновения. От того, что тишина вдруг стала другой. Раньше она была пустой, как белый лист. Теперь — тяжелой, давящей, полной того, чего Тито не могла назвать, потому что не знала слов.

Веки поднялись с усилием. Тысяча лет — долгий срок даже для металла.

Саркофаг открылся сам. Руны, питавшие сон, погасли одна за другой, оставляя после себя только глубокие борозды в камне. Они сделали своё дело. Они ждали.

Тито села.

Первое, что она увидела — свои руки. Тонкие металлические пальцы, покрытые тончайшей паутиной царапин — песок за тысячу лет сделал своё дело. Она сжала их в кулаки. Сочленения двинулись с тихим шелестом. Идеальный механизм работал безупречно.

Она коснулась своей груди. Металл под пальцами был холодным. Она не знала, должно ли быть иначе. Она вообще ничего не знала.

Вокруг был храм. Но не тот, который помнило её тело (если металл вообще может помнить). Стены обветшали, росписи стерлись, алтарь, на котором когда-то горел холодный свет, лежал расколотым надвое.

Песок. Везде песок. Он засыпал пол, лежал на ступенях, проник даже в щели саркофага — тонкая серая пыль на металлических пальцах.

Она встала.

Шагнула — и замерла.

Саркофаг. Она обернулась посмотреть на него. Черный камень, покрытый знаками, которых она не понимала. Её дом на тысячу лет. Её колыбель. Её тюрьма.

Она не знала, что чувствовать. Чувств не было. Только пустота и вопрос: зачем?

— Где... — хотела сказать она, но звук застрял в горле.

Голос оказался высоким, почти детским. Металлические связки вибрировали иначе, чем человеческие. Она не знала, как это работает. Она вообще ничего не знала.

Тьма в углу храма сгустилась.

Не постепенно, не мягко — резко, будто кто-то выдохнул всю темноту мира в одно место. Тито замерла. Её тело, созданное для смерти, не знало страха, но знало опасность. Оно напряглось, готовое к бою.

Из тьмы вышел голос.

«Вставай, дитя моё».

Она не видела говорившего. Только тени, танцующие на стенах, только холод, который вдруг стал не физическим, а глубоким, внутренним, пробирающим до тех мест, где у людей душа, а у неё — пустота, ожидающая наполнения.

— Кто ты? — спросила Тито.

Голос её снова удивил. Тонкий. Чистый. Почти человеческий. Почти испуганный.

«Ты спала достаточно».

Тьма шагнула ближе. Тито увидела — нет, не лицо. Очертания. Присутствие. То, что больше любого тела, что может заполнить храм, пустыню, весь мир, если захочет.

«Мир рушится».

— Я не понимаю.

«Равновесие падает».

Она сделала шаг назад. Металлические ступни коснулись песка — бесшумно, легко. Инстинкты, вживленные в неё мастером, искали выход, искали врага, искали цель.

«Смерти больше нет. Есть только хаос».

Голос стал ближе. Тито почувствовала — металлом? Тем, что заменяло ей душу? — прикосновение. Не рук. Воли. Что-то коснулось её лица, провело по щеке, как когда-то, тысячу лет назад, провел мастер Харран, укладывая её в саркофаг.

«Твоё время пришло».

И тьма отступила.

Так же резко, как появилась. Оставив после себя только холод, тишину и одно слово, повисшее в воздухе, как печать на древнем свитке.

Тито стояла одна в разрушенном храме.

Вокруг — песок, пыль, камень, забывший тепло человеческих рук.

Снаружи — ветер. И далекий крик.

Она подошла к двери. Точнее, к тому месту, где дверь была когда-то. Сейчас там зиял проем, наполовину заваленный песком, за которым угадывался свет — не холодный, алхимический, а живой, солнечный, настоящий.

Тито шагнула наружу.

Первый шаг в новый мир.

Ветер ударил в лицо. Песок заскрипел на металлических щеках. Солнце ослепило после тысячелетней тьмы. Она зажмурилась — тело само знало, что делать, хотя разум не понимал.

Когда глаза привыкли, она увидела.

Внизу, под обрывом, шумело море. Серое, тяжелое, с барашками пены на гребнях волн. Мертвое море — она не знала, откуда это знание, но оно было внутри, вживленное мастерами вместе с инстинктами убийцы.

Слева берег уходил вдаль — скалы постепенно снижались, переходили в холмы, поросшие жёсткой бурой травой. Трава шевелилась под ветром, как живая. Как будто дышала.

Справа, далеко у горизонта, в море врезался мыс. Тёмная гряда камней, на которой угадывались какие-то постройки — может быть, деревня? Или развалины?

А прямо под ней, на узкой полоске пляжа у подножия утёса, что-то шевелилось.

Тито прищурилась — зрение подстроилось само, приблизило картинку. Люди. Несколько фигур. Они бежали по песку к воде, а за ними, вырываясь из тени скал, тянулись зелёные щупальца. Растения? Нет. Что-то другое. Что-то, чего она не знала.

Крик долетел до неё сквозь шум ветра:

— Помогите!

Тито посмотрела на свои руки. Металлические пальцы блестели на солнце. Она сжала их в кулаки.

Потом перевела взгляд на тропу, что вилась по склону вниз, к пляжу.

Инстинкты, вживлённые мастером тысячу лет назад, заставили тело сделать первый шаг. Потом второй. Потом она уже бежала — быстро, бесшумно, как созданная для смерти и бежавшая навстречу жизни.

Где-то далеко, за горизонтом, умирал мир. Континенты задыхались в зеленых объятиях заражения. Люди сходили с ума от страха. Растения впитывали их злобу и становились чудовищами.

А она бежала вниз по склону.

Ветер свистел в ушах. Крик приближался.

И внутри неё, в самой глубине металлического тела, всё ещё жило лёгкое эхо. Струна, задетую во сне пятьсот лет назад, ждала, когда её коснутся снова.

Тито ещё не знала, что это значит.

Но она бежала.

Навстречу крику.

Навстречу первому в своей жизни выбору.

ГЛАВА 1.ПРОВОДНИК.

Ветер ударил в лицо — и Тито на мгновение замерла.

Это ощущение было... новым. Чужеродным. Оно не походило на холод камня или тяжесть тьмы, в которой она только что была. Оно было живым — тёплым, солёным, пахнущим чем-то гнилым и одновременно манящим. От этого хотелось бежать прямо в него, навстречу крику.

Металлические ноздри расширились, втягивая воздух. Тело само разбирало его на составляющие: море, водоросли, страх.

Тропа петляла между скал. Ноги сами находили опору там, где камень осыпался, где песок норовил соскользнуть в пропасть. Крик становился ближе.

А потом крик оборвался.

Тито замерла. Прислушалась. Вместо крика — лязг, хрипы, глухие удары. Звуки борьбы.

Тело рвануло быстрее. Она не думала «надо помочь». Просто ноги уже несли её туда, где воздух вибрировал от чужого ужаса.

Кусты закончились внезапно. Ещё шаг — и она уже стояла на краю небольшой поляны, за которой начинался спуск к пляжу.

Поляна была залита кровью.

Тито вжалась в тень скалы. Тело само знало, что делать — анализировать, оценивать, не выдавать присутствия.

Кровь была везде. На камнях, на траве, на телах. Пятеро мёртвых. Нет — пятеро было раньше. Трое уже лежали неподвижно. Один — у валуна, с развороченной грудью, из которой торчали корни. Второй — у самой тропы, с неестественно вывернутой шеей. Третий — в центре поляны, и над ним склонилось существо.

Твари было три.

Одна — крупная, грузная, когда-то была мужчиной. Теперь тело опутывали толстые лозы, кора местами проросла сквозь кожу. Она медленно тащилась к двум фигурам, прижавшимся к скале.

Вторая — поменьше, шустрая. Лозы тоньше, но плотнее, шипы мельче, зато их больше. Она обходила живых с фланга, припадая на искалеченную ногу, но двигалась быстро — слишком быстро.

Третья — средняя, невысокая, почти незаметная среди кустов. Кора покрывала грудь и руки, лозы свисали с плеч, как лохмотья. Она замерла, наблюдая.

Две фигуры. Живые. Парень и девушка. Дрожат, но держат оружие — вилы и топор. Девушка что-то крикнула — Тито не разобрала слов, только отчаяние в голосе. Парень рубанул топором воздух, отгоняя тварь.

Взгляд упал на землю. У ног мёртвого крестьянина лежал молот. Боевой молот — тяжёлый, с широким обухом и коротким шипом на обороте. Пальцы мёртвого всё ещё сжимали древко. Тито посмотрела на его лицо. Глаза открыты, смотрят в небо. Она отметила: он не дышит. И больше ничего не почувствовала.

Тито шагнула из тени.

Тело работало само — рвануло вперёд, подхватило молот, выдернуло из ослабевших пальцев, сделало три размашистых шага через поляну.

Шустрая тварь заметила её первой. Развернулась, вскинула руки с шипами — и вместо того, чтобы ждать удара, прыгнула в сторону. Молот просвистел впустую. Тито потеряла долю секунды на перехват, и шипы полоснули по металлическому предплечью — без вреда, но ощутимо. Она почувствовала этот удар.

Тварь уже замахивалась снова, но Тито приноровилась. Второй удар пришёлся точно в грудь — хруст, чёрная жижа брызнула на лицо. Тварь осела.

Средняя, та, что пряталась в кустах, бросила наблюдательную позицию и рванула к ней. Тито выдернула молот, крутанула, вкладывая в удар инерцию разворота.

Тварь попыталась уклониться — лозы на плечах взметнулись, закрывая голову. Молот увяз в них на секунду дольше, чем Тито ожидала. Пришлось дёрнуть сильнее, рвануть, высвобождая оружие. Тварь успела полоснуть когтями по воздуху, прежде чем второй удар не снёс ей половину черепа.

Тито перешагнула через тело и побежала дальше.

Крупная, грузная, почти доползла до парня с девушкой. Парень рубанул топором, но лезвие завязло в лозах на плече. Он дёрнул — бесполезно. Тварь даже не обратила внимания, её рука — толстая, в шипах — уже тянулась к ним.

Тито метнулась через поляну. Она не стала бить сразу — сначала рубанула по руке, тянущейся к парню. Лозы лопнули, чёрная жижа брызнула, рука безжизненно повисла. Парень, высвободив топор, рубанул по ноге твари. Та заревела, развернулась к Тито — и встретила удар молотом прямо в лицо.

Тишина.

Только ветер шевелил траву. Только море шумело где-то внизу. Только тяжёлое дыхание выживших.

Тито стояла над телом последней твари, сжимая молот. Древко было мокрым от чёрной жижи. Пальцы не дрожали. Внутри — пустота. Но пустота была другой. Не той, что в храме. Там пустота была вечностью. Здесь — вопросом.

— Ты... — раздался сзади дрожащий голос.

Тито обернулась.

Парень и девушка смотрели на неё. Парень выставил топор перед собой, будто защищаясь. Руки тряслись так сильно, что лезвие ходило ходуном. Девушка вцепилась в вилы, но смотрела не с ужасом, а с чем-то похожим на надежду.

— Ты кто? — выдохнул парень. Голос срывался. — Что ты такое?

Тито посмотрела на свои руки снова. Металлические пальцы, перепачканные чёрной слизью. Потом на молот. Потом снова на них.

— Я... — Она запнулась. Голос оказался высоким, почти детским. — Я не знаю.

— Как это — не знаешь? — парень сделал шаг назад. — Ты только что троих заражённых положила! Люди так не умеют!

— Люк, заткнись, — девушка опустила вилы. — Посмотри на неё. Она нам помогла.

— Она металлическая, Лин!

— Я вижу.

Лин сделала шаг вперёд. Люк дёрнулся, но не остановил её.

— Спасибо, — сказала девушка просто. — Ты нас спасла.

Тито моргнула. Металлические веки опустились и поднялись с тихим шелестом.

— Я слышала крик, — сказала она. — Я... побежала.

— Откуда?

Тито обернулась, посмотрела на скалы. Там, наверху, ещё видна была тропа, ведущая к храму.

— Оттуда.

— Там же ничего нет, — подал голос Люк. — Руины старые. Туда никто не ходит.

— Я там была, — сказала Тито просто. — Я... спала. Потом открыла глаза. Услышала крик. Побежала.

Лин и Люк переглянулись.

— Ладно, — Лин решительно тряхнула головой. — Потом разберёмся. Нам надо уходить. Здесь могут быть ещё.

Она оглядела поляну — тела крестьян, которых они потеряли, остатки заражённых. На миг её лицо дрогнуло, но она взяла себя в руки.

— Люк, помоги мне... — начала она, но парень перебил:

Ты что, правда хочешь взять её с нами?

— Она нас спасла!

— Мы не знаем, кто она! — Люк ткнул топором в сторону Тито. — Ты видела, как она двигается? Это не человек!

— Я видела, как она убила тех, кто хотел нас сожрать! — Лин повысила голос. — Мне плевать, кто она! Она спасла нам жизнь!

— Я уйду, если вы хотите, — сказала Тито тихо.

Лин резко обернулась:

— Нет! — Она выдохнула, собираясь с мыслями. — Послушай. Ты не знаешь, кто ты. Мы не знаем, кто ты. Но ты спасла нас. Этого достаточно. Пошли с нами в Хейвен.

— Лин! — Люк был в ужасе.

— Она идёт со мной, Люк. Хочешь — оставайся здесь с заражёнными.

Люк замялся. Посмотрел на поляну, на трупы, на тёмные тени между скал. Выругался сквозь зубы.

— Ладно. Но если она нападёт...

— Не нападёт, — Лин посмотрела на Тито. — Правда?

Тито покачала головой. Внутри, в пустоте, что-то дрогнуло. Ей хотелось, чтобы они не боялись. Чтобы остались.

— Я не нападаю, — сказала она. Помолчала. — Я... помогаю.

— Вот видишь, — Лин усмехнулась устало. — Пошли. До темноты надо добраться до города.

Она подобрала с земли чей-то мешок, бросила быстрый взгляд на погибших — и зашагала по тропе.

Люк поколебался мгновение и двинулся следом.

Тито осталась одна посреди поляны. В руках всё ещё был молот. Чужой. Тяжёлый. Кровь заражённых уже засыхала на металле чёрной коркой. Она посмотрела на него, потом на мёртвого, у которого взяла оружие.

— Прости, — сказала она тихо. — Мне было нужно.

И пошла за ними.

Внутри, глубоко в металлическом теле, всё ещё жило лёгкое эхо. Струна, задетая во сне, больше не молчала. Она гудела — тихо, едва слышно. В такт шагам. В такт голосам впереди.

Может быть, так и должно быть.

Они шли молча.

Солнце клонилось к закату, когда лес начал редеть. Тропа вилась между холмов. Слева тянулся лес — деревья, каких Тито никогда не видела, справа спускались луга, поросшие жёсткой травой. Где-то вдалеке кричали птицы.

Лин шла, прихрамывая — в суматохе боя подвернула ногу, но старалась не показывать вида. Тито заметила, как та переносит вес на здоровую ногу, как стискивает зубы, когда становится больно.

— Ты хромаешь, — сказала Тито.

— Ерунда, — отмахнулась Лин.

— Ты хромаешь, — повторила Тито. И, помедлив, протянула руку: — Обопрись.

Лин замерла. Посмотрела на металлические пальцы. Потом на лицо Тито — идеальный овал, глаза без зрачков.

— Ты чего? — обернулся Люк.

Она предлагает помочь, — тихо сказала Лин.

И, пересилив себя, взяла Тито под руку.

Тито вздрогнула. Сквозь металл — впервые — она почувствовала тепло. Живое. Человеческое. Оно разлилось по руке, поднялось к плечу и застряло где-то в груди, там, где у людей сердце.

— Спасибо, — сказала Лин.

Тито не ответила. Она боялась, что если откроет рот, это странное новое чувство исчезнет.

Они вышли к деревне, когда солнце уже касалось горизонта.

Лес кончился, и внизу, в пологой долине, раскинулся Хейвен. Частокол из заострённых брёвен окрасился в оранжевый свет заката, несколько башенок по углам отбрасывали длинные тени, ворота — массивные, дубовые, обшитые железом — уже закрывались на ночь.

Но Тито смотрела не на деревню.

Она смотрела на ворота.

Там было движение. И звуки, которых не должно быть у мирного города.

— Там что-то... — начала она, но Люк уже закричал:

— Твою ж... Это Финн и Деррик!

У ворот, прямо перед частоколом, две фигуры отбивались от троих. Двое заражённых — шустрых, маленьких — прыгали вокруг, пытаясь зайти с флангов. Третий — крупный, грузный — наседал прямо.

Один из стражников уже лежал на земле. Второй — светловолосый парень, Финн — прикрывался щитом, но твари доставали его со всех сторон.

— Тито! — закричала Лин. — Помоги им!

Тито уже бежала.

Тело работало само — быстрее, чем в первый раз. Она не думала о шагах, не выбирала траекторию. Просто летела вниз по склону.

Шустрая тварь заметила её первой. Развернулась, оскалилась — пасть, полная мелких зубов, лозы на плечах взметнулись.

Молот вошёл ей в грудь. Хруст. Чёрная жижа брызнула на траву. Тварь осела.

Вторая шустрая дёрнулась к Тито, но она уже крутанула молот, вкладывая в удар весь разворот корпуса. Удар пришёлся по голове — тварь рухнула.

Крупная, грузная, на секунду отвлеклась от стражника. Повернулась к Тито. Из пасти тянулась зелёная слизь, глаза — мутные, пустые — смотрели прямо на неё.

Тито метнулась вперёд. Удар — по лозам, прикрывающим грудь. Ещё удар — по шее. Тварь заревела, взмахнула рукой с длинными шипами, но Тито ушла в сторону и всадила молот прямо в висок.

Тишина.

Только тяжёлое дыхание раненого стражника и треск факелов за частоколом.

Тито обернулась.

Финн стоял, прижимая щит к груди, и смотрел на неё. Глаза — расширенные, белые — не верили тому, что видели. На земле, у его ног, лежал второй стражник — Деррик. Живой, но рука была разодрана от плеча до локтя, кровь заливала траву.

— Что... — выдохнул Финн.

Из-за частокола уже бежали люди. С факелами, с вилами, с топорами. Кто-то кричал: «Заражённые у ворот!», кто-то: «Финн! Деррик!».

Лин и Люк подбежали, запыхавшись.

— Финн, тихо! — Лин встала между Тито и стражником. — Она с нами. Она спасла нас сегодня, и сейчас спасла вас.

Она… — Финн перевёл взгляд на трупы заражённых. Три тела.

— Она спасла нам жизнь, — закончила Лин жёстко. — Пропусти нас.

Ворота открылись.

Из них выходили люди — человек десять, с оружием, с факелами. Впереди шёл мужчина — чуть выше остальных, статный, но с таким усталым лицом, что Тито сразу поняла: этот человек несёт на плечах больше, чем может выдержать.

Он смотрел на Тито долго. Потом на трупы. Потом на раненого Деррика.

— Ты убила их, — сказал он. Не спросил. Утвердил.

— Да, — ответила Тито.

— Зачем?

Тито посмотрела на Лин. Потом на Люка. Потом снова на старосту.