Эмма

— Что там всё-таки?

Марта некоторое время молчала.

— Фотографии.

Она открыла крышку. Внутри действительно лежали фотографии. Некоторые были совсем старые, на плотном картоне, с пожелтевшими краями. Сверху лежал снимок Генриха Шульца. Марта достала его.

— Вот.

На фотографии Генрих был моложе. Без очков. Стоял возле какого-то дома в белой рубашке.

— Это когда?

— Девятнадцатый год.

— Ты его уже знала?

— Нет.

Марта улыбнулась.

— Тогда бы я за него не вышла.

— Почему?

— Слишком красивый.

Анна тоже улыбнулась, совсем немного. Марта убрала фотографию.

— Он вернётся домой, а нас нет.

Анна сразу перестала улыбаться.

— Найдёт письмо.

— Если его выпустят.

Никто не сказал ничего. Вагон опять дёрнулся. На этот раз сильнее. Где-то впереди один за другим раздались удары сцепок. Они приближались, будто кто-то огромный шёл по поезду, толкая каждый вагон. Потом девятый вагон тоже вздрогнул. Колёса медленно повернулись. Поезд тронулся. Сначала почти незаметно. Потом доски под ногами начали мелко дрожать. За маленьким окном поплыло небо. Анна поднялась.

— Откройте!

Она ударила ладонью по двери.

— Откройте! Мужа не посадили!

Эмма вскочила следом.

— Мам.

Анна не слышала.

— Здесь человека не хватает! Слышите?

Она стучала всё сильнее.

— Якоб Вайс! Его забрали на проверку! Он должен быть здесь!

Люди молчали. Никто не пытался её остановить. Наверное, потому что у каждого было имя, которое он сам боялся однажды выкрикнуть в закрытую дверь.

— Мам!

Эмма схватила её за руки.

— Пусти.

— Поезд уже едет.

— Я вижу!

— Мам...

— Они сказали, что его вернут!

Голос сорвался.

— Они сказали!

Эмма обняла её. Анна несколько секунд сопротивлялась, потом перестала. Уткнулась лицом дочери в плечо.

— Он там остался.

— Нет.

— Остался.

— Его посадят в другой вагон.

Мать подняла голову.

— Откуда ты знаешь?

Эмма не знала.

— Они же не оставят его на станции.

— Почему?

Эмма не нашлась, что ответить. Анна медленно села. Поезд набирал скорость. Колёса застучали равномернее. Та-та. Та-та. Та-та. Этот звук постепенно заполнил всё пространство.

Лиза спросила:

— Мы уже едем?

Никто ей не ответил.

— Мам, мы едем?

Анна вытерла лицо.

— Да.

— А папа?

Пауза была совсем короткой.

— Папа тоже едет.

Эмма посмотрела на мать. Анна выдержала её взгляд, и обе решили не спорить.

Через щели между досками иногда проникал свет. Эмма пыталась понять, куда идёт поезд, но увидеть почти ничего не удавалось. Если встать на чемодан и подтянуться к окну, можно было различить кусок степи, телеграфные столбы и иногда крыши далёких домов. Пауль первым забрался наверх.

— Что там? — спросила Лиза.

— Поле.

— Наше?

— Нет.

— Откуда знаешь?

— Нашего уже не видно.

Лиза задумалась.

— А школа?

— Тоже.

— А дом?

Пауль спустился.

— Лиза, перестань.

— Я просто спросила.

— Всё там осталось.

— Где там?

Он раздражённо махнул рукой.

— Там!

Девочка обиделась. Эмма посадила её рядом с собой.

— Хочешь посмотреть?

— Да.

Она подняла сестру. Лиза ухватилась за доску и прижалась лицом к решётке.

— Быстро едем.

— Быстро.

— Там корова!

— Где?

— Уже нет.

Она засмеялась. Эмма тоже улыбнулась.

Через несколько секунд Лиза вдруг сказала:

— А если папа в другом вагоне, он тоже видит корову?

Эмма чуть не отпустила её.

— Может быть.

— Тогда хорошо.

Лиза ещё немного смотрела наружу. Для неё этого объяснения было достаточно. Эмма поставила сестру на пол и сама поднялась к окну. Поезд действительно шёл через степь — знакомую и уже чужую. Поля тянулись далеко. Иногда мелькали деревья. Возле одной станции стояли люди, но состав прошёл мимо, не замедлившись. Эмма подумала: если сейчас они проезжают совсем близко от дома, она всё равно не сможет понять. География прежней жизни исчезала удивительно быстро. До вчерашнего дня она знала, где находится школа, где живут Кляйны, сколько идти до пруда и за каким поворотом начинается дорога в район. Теперь осталось только направление движения. Вперёд. Куда-то на восток.

Днём стало невыносимо душно. Дерево нагрелось. Воздух стоял тяжёлый, пропитанный потом, пылью, детским плачем и запахом старой соломы. Маленькое окно почти не помогало. Воду начали делить. Не по семьям — на всех. Мужчина, который утром стучал в дверь, предложил поставить бутылки вместе.

— Иначе у одних закончится сегодня, у других завтра.

Кто-то возразил:

— Каждый своё брал.

— А дети тоже своё брали?

— Я своим детям воду оставлю.

— А чужому ребёнку не дадите?

Начался спор. Сначала тихий, потом громче.

Мужчина сказал:

— Если начнём сейчас делиться на своё и чужое, через неделю перегрызёмся.

— Откуда вы знаете, сколько ехать?

— Не знаю.

— Тогда зачем говорите про неделю?

— Потому что нас не на соседнюю станцию везут.

Это все понимали. В конце концов воду собрали. Не всю. Несколько семей оставили по бутылке у себя. Никто их не осудил. Эмма заметила, что мать тоже не отдала последнюю маленькую флягу.

— Мам.

Анна приложила палец к губам.

Позже тихо сказала:

— Для Лизы.

Эмма кивнула. Впервые ей стало ясно, что прежние правила постепенно перестают работать. Дома мать никогда не спрятала бы воду от соседа. Здесь она спрятала. Не потому что стала хуже. Потому что рядом сидел её ребёнок.

Около полудня поезд остановился. Сразу стало слышно, насколько все устали от стука колёс. Тишина оказалась почти оглушительной. Люди насторожились. Кто-то подошёл к двери. Снаружи раздались шаги. Щеколда отодвинулась. Дверь открылась лишь настолько, чтобы пролез человек. Солнечный свет ударил в глаза. Несколько женщин одновременно поднялись.

— Воды!

— Здесь больной!

— Ребёнку плохо!

— Мужчин куда увезли?

Человек в форме крикнул:

— По одному!

Никто его не слушал. Он ударил ладонью по двери.

— Тихо!

Стало немного тише. На платформе стояли ведра. Двум мужчинам разрешили выйти за водой. Анна сразу подошла ближе.

— Скажите, пожалуйста.

Человек даже не посмотрел.

— Назад.

— Моего мужа отделили на станции.

— Назад, говорю.

— Якоб Вайс. Его забрали с другими мужчинами.

Он наконец повернул голову.

— И что?

— Где они?

— Не знаю.

— Вы можете посмотреть?

— Я не обязан ничего смотреть.

— Нам сказали, что их подсадят.

— Значит, подсадят.

— Когда?

— Женщина, отойдите.

Анна не двигалась. Эмма видела, как дрожит её подбородок.

— Хотя бы скажите, они едут с нами?

— Я не знаю.

Анна опустила голову. Человек уже отвернулся. Эмма неожиданно шагнула вперёд.

— А списки у кого?

Он посмотрел на неё.

— Какие списки?

— Мужчин.

— Девушка, назад.

— Если есть список, можно узнать.

— Назад!

Эмма отступила. Дверь снова начали закрывать. Мужчины успели занести два ведра воды.

Кто-то снаружи сказал:

— По двадцать минут стоим.

Анна услышала. Она резко повернулась к Эмме.

— Двадцать минут.

— Что?

— Мы стоим двадцать минут.

Она бросилась к двери.

— Что ты делаешь?

— Если их ведут отдельным составом, может, они здесь.

— Мам...

— Надо посмотреть.

Дверь уже почти закрылась.

— Подождите!

Никто не ответил. Щеколда снова встала на место. Анна прижалась лицом к щели. Эмма тоже стала смотреть. На соседнем пути стоял другой товарный состав. Люди двигались вдоль него. Несколько солдат, железнодорожники, много мужчин. Издалека невозможно было различить лица.

— Якоб! — крикнула Анна.

Соседи обернулись.

— Якоб!

Эмма тоже смотрела. Вдруг ей показалось, что один мужчина возле третьего вагона похож на отца. Та же кепка. Та же походка.

— Там!

— Где?

— Возле вагона!

Анна прижалась к щели.

— Где?

— Вон, идёт!

Мужчина исчез за группой людей.

— Якоб!

Поезд дёрнулся.

— Нет!

Анна ударила по двери. Состав медленно пошёл. Эмма продолжала смотреть в щель. На секунду мужчина появился снова. Теперь она уже не была уверена. Слишком далеко. Может быть, отец. Может быть, совсем другой человек.

— Это был он? — спросила мать.

Эмма молчала.

— Эмма!

Она посмотрела на Анну. Нужно было выбрать: правду или надежду.

— Да.

Мать закрыла глаза.

— Я знала.

Эмма почувствовала, как внутри что-то болезненно сжалось. Она соврала второй раз. И снова не пожалела.

* * *

К вечеру разговоры стихли. Усталость оказалась сильнее страха. Дети начали засыпать прямо на вещах. Старики легли на нары. Остальные пытались устроиться на полу так, чтобы не давить друг друга. Эмма сидела, прислонившись спиной к стене. На коленях спала Лиза. Её голова стала тяжёлой, но Эмма боялась пошевелиться. Анна лежала рядом. Глаза у неё были открыты. Пауль устроился возле чемодана.

В какой-то момент он тихо сказал:

— Ты правда видела папу?

Эмма посмотрела на мать. Кажется, она не слышала.

— Тебе зачем?

— Просто.

— Видела.

Пауль молчал.

— Что?

— Ничего.

— Ты мне не веришь?

— Верю.

Но сказал слишком быстро. Эмма поняла: он тоже научился распознавать ложь. Некоторое время они сидели молча.

Потом Пауль спросил:

— А если он не с нами?

— С нами.

— Я не про вагон.

Эмма посмотрела на брата. Ему было двенадцать. Утром он хотел ещё раз прокатиться на велосипеде. Теперь лицо стало старше.

— Спи.

— Я не хочу.

— Тогда просто молчи.

Он отвернулся.

Ночью Эмма проснулась от того, что кто-то задел её ногу. В вагоне было почти совсем темно. Только через окно падал слабый лунный свет. Поезд продолжал идти. Лиза спала рядом с матерью. Анна тоже наконец уснула. Эмма осторожно выпрямила затёкшие ноги. Подол юбки натянулся, и она сразу вспомнила о букваре. Проверила рукой. На месте. В темноте Fibel казался особенно опасным. Днём рядом постоянно были люди, и думать о нём было некогда. Теперь Эмма вдруг представила, что будет, если начнут досматривать вещи. Зачем немецкой семье немецкий букварь? В другое время вопрос показался бы бессмысленным. Теперь он пугал. Она вспомнила человека, который приходил в дом и спрашивал о немецких книгах.

— Сейчас есть?

Мать тогда ответила:

— Не знаю.

Эмма сказала то же. Получалось, что они уже лгали из-за этой книги. Если её найдут сейчас, станет ясно, что лгали сознательно. Что тогда? Она не знала. Может быть, ничего. Может быть, отберут. Может быть... Эмма не захотела продолжать. Она осторожно достала юбку из-под себя и нащупала шов. Можно было вынуть книгу и выбросить на ближайшей остановке. Никто не узнает. Отец сам говорил, что лучше оставить. Теперь дома уже нет рядом. Книга не могла помочь им найти его, не могла вернуть Якоба, не могла дать воды или еды. Она только добавляла опасности. Эмма стала нащупывать нитку. Ногтем можно было распороть несколько стежков. Она остановилась. Перед глазами возникла первая страница.

Für Emma.

И дальше отцовский почерк. Эмма убрала руку. Нет. Пусть. Она ещё не знала почему. Просто пусть. Возможно, потому что в этом вагоне всё, что принадлежало прежней жизни, уже начинало казаться доказательством того, что прежняя жизнь действительно была. Дом был. Школа была. Отец был рядом. Она была девочкой, которая собиралась поступать в педагогическое училище. И если оставить всё это по дороге, однажды можно самому начать сомневаться, существовало ли оно вообще. Эмма пригладила подол. Книга осталась внутри.

Утром поезд всё ещё шёл. Никто не знал, сколько километров осталось позади и сколько было впереди. Воды стало меньше. Дети проснулись голодными. Анна разделила кусок хлеба. Каждому по небольшому ломтю. Лиза посмотрела на свой.

— А папе?

Мать замерла.

— Что?

— Мы папе оставили?

Анна посмотрела на хлеб, потом отломила от своей порции небольшой кусочек и завернула в платок.

— Вот.

— Он не засохнет?

— Нет.

Лиза успокоилась. Пауль отвернулся. Эмма смотрела на маленький свёрток в руках матери. Она могла сказать, что хлеб нужно съесть. Что неизвестно, когда дадут следующий. Что отец, если он действительно в другом вагоне, получит свою еду. Но ничего не сказала. Анна спрятала кусок в карман. И с этого утра в семье Вайсов появилась новая привычка. При каждом деле оставлять место для Якоба: когда делили хлеб — его часть; когда говорили о том, сколько людей в семье, — пять; когда думали, куда их везут, — вместе; когда Лиза спрашивала, где отец, — рядом, только в другом вагоне. Никто не договаривался об этом. Просто иначе пока было невозможно. Признать, что Якоб исчез, означало бы признать существование мира, в котором человек может утром закрыть свою калитку, через несколько часов отойти от семьи на двадцать шагов и больше никогда не вернуться.

К такому миру они ещё не были готовы. Поэтому отец ехал с ними. В другом вагоне. Где-то впереди. И Эмма держалась за эту мысль почти так же крепко, как за ключ от дома, который всё ещё носила при себе.

Глава восьмая

Дорога на восток

На третий день дороги люди перестали спрашивать, когда их привезут. Сначала этот вопрос звучал постоянно. Его задавали детям, сопровождающим, друг другу и даже тем, кто заведомо ничего не мог знать. Потом он как-то исчез сам собой. Наверное, потому что ответ всё равно не менялся. Никто не знал ни куда идёт поезд, ни сколько ещё будет идти, ни что ожидает их в конце пути. Постепенно неизвестность перестала быть событием и стала состоянием, в котором приходилось просыпаться, есть, ждать остановок и снова засыпать под равномерный стук колёс.

Утро начиналось одинаково. Кто-нибудь первым замечал свет в маленьком окне, дети просыпались, люди распрямляли затёкшие ноги, поправляли одежду, считали оставшуюся воду. Потом начинались тихие разговоры, кашель, детский плач. Кто-то пытался умыться из кружки, кто-то экономил каждую каплю. Эмма быстро научилась спать сидя. Голова сначала падала на плечо, шея болела, потом тело будто само нашло положение, в котором можно было забыться на несколько часов. Ей снились странные сны. То она снова сидела за школьной партой и Мария Ивановна просила написать букву «Д». То отец стоял возле колодца и держал в руках ключ. То поезд проходил мимо их дома, а они никак не могли выйти, хотя дверь вагона была открыта. Просыпаясь, Эмма несколько секунд не понимала, где находится. Потом чувствовала запах старой соломы, слышала колёса и вспоминала.

Анна почти не спала. Эмма замечала это по её лицу. Глаза стали глубже, кожа потемнела от пыли, губы постоянно были сухими. Но мать продолжала делать всё так, словно они находились дома. Следила, чтобы Лиза ела, заставляла Пауля не сидеть на сквозняке возле щели, складывала одежду, несколько раз в день расчёсывала девочкам волосы. Даже в вагоне она требовала порядка.

— Эмма, косу переплети.

— Зачем?

— Потому что ты на человека не похожа.

— Здесь все не похожи.

— Меня другие не интересуют.

Эмма послушно распускала волосы. Иногда это раздражало. Иногда, наоборот, успокаивало. Пока мать замечала растрёпанную косу, мир ещё не разрушился окончательно. Пауль изменился быстрее всех. Первые сутки он всё время пытался смотреть в окно. Потом перестал. Сидел рядом с мужчинами и слушал их разговоры. Ему нравилось, когда к нему обращались как ко взрослому: просили подвинуть мешок, помочь поднять ведро, придержать ребёнка.

Однажды Анна заметила, как он несёт воду от двери к дальнему углу.

— Осторожно!

— Я осторожно.

— Не расплескай.

— Не расплескаю.

— Пауль...

Он резко остановился.

— Мама, я могу сам.

Анна тоже остановилась.

— Я знаю.

— Тогда не говори всё время.

— Хорошо.

Он пошёл дальше. Мать смотрела ему вслед, и Эмма увидела на её лице не обиду, а удивление. Словно Пауль вдруг вырос за один день и она не успела заметить, когда именно это произошло. Лиза, наоборот, оставалась ребёнком и тем самым спасала всех от слишком долгих мыслей. Она разговаривала с куклой, давала ей пить из пустой крышки и объясняла, что папа едет впереди.

— Грета боится поезда.

— Почему? — спросила Эмма.

— Громко.

— А ты не боишься?

Лиза задумалась.

— Нет.

— Совсем?

— Немножко.

Она поднесла куклу к уху.

— Грета говорит, что папа нас встретит.

Эмма посмотрела на мать. Анна отвернулась.

На четвёртый день рядом с ними умер старик. Его звали Август Реймер. Эмма раньше почти его не знала. Он жил на другом конце посёлка с дочерью и двумя внуками. В вагоне Реймер лежал на нижней доске и почти не вставал. У него был сильный кашель, потом начался жар. Люди пытались отдавать ему воду, но он уже почти не пил. Ночью кашель прекратился. Сначала никто не заметил. Утром дочь долго звала его.

— Папа.

Он не ответил.

— Папа.

Она потрясла его за плечо.

— Папа, поезд остановился.

Реймер лежал неподвижно. Женщина продолжала трогать его руку, словно ещё можно было разбудить. Кто-то подошёл, проверил дыхание и тихо сказал:

— Всё.

Дочь посмотрела на него.

— Что всё?

Мужчина не ответил. Она сразу поняла. Заплакала не громко. Просто села рядом и взяла отца за руку.

Лиза спросила:

— Он спит?

Анна прижала девочку к себе.

— Да.

Эмма посмотрела на мать. Анна едва заметно покачала головой. Не сейчас. Эмма промолчала. Когда поезд остановился, люди начали стучать в дверь. Долго никто не подходил. Потом щеколда отодвинулась.

— Что?

— Умер человек.

Сопровождающий посмотрел внутрь.

— Кто?

— Реймер Август Фридрихович.

— Давно?

— Ночью.

Он позвал кого-то. Через несколько минут тело вынесли. Дочь попыталась выйти следом.

— Куда?

— Я с ним.

— Нельзя.

— Это мой отец!

— Нельзя.

— Куда вы его?

— Похоронят.

— Где?

Человек посмотрел на неё так, будто вопрос был лишним.

— Здесь.

Женщина оглянулась на станцию. Это была маленькая остановка, вокруг которой не было почти ничего, кроме путей, нескольких построек и далёкой полосы поля.

— Как здесь?

— Как получится.

— Но я должна знать.

— Отойдите.

Она вцепилась в дверной край.

— Хотя бы скажите название станции!

Сопровождающий помолчал. Потом назвал. Женщина повторила один раз, второй, третий, будто заучивала.

— Запомнила? — спросила Марта.

— Да.

— Я тоже запомню.

— Зачем?

— Чтобы не забылось.

Тело унесли. Дверь закрылась. Поезд тронулся через полчаса. Дочь Реймера долго сидела молча. Потом достала из кармана карандаш и написала название станции на внутренней стороне чемодана. Эмма наблюдала за ней и теперь поняла зачем. Иногда память требовала места, где её можно было записать.

Днём поезд пересёк широкую реку. Люди почувствовали мост ещё раньше, чем увидели воду. Звук колёс изменился, стал гулким, металлическим. Вагон дрожал сильнее. Все, кто мог, потянулись к окну. Пауль забрался первым.

— Река!

— Какая? — спросил кто-то.

— Не знаю.

— Большая?

— Очень.

Эмма тоже поднялась. Между прутьями решётки виднелась вода. Серо-синяя, широкая, блестящая под солнцем. Мост казался бесконечным.

Кто-то сказал:

— Днепр?

Другой возразил:

— Днепр уже долж

ен быть позади.

— Откуда знаешь?

— По направлению.

— Какому направлению?

— Восток.

Мужчина у стены сказал:

— Может, Дон.

— До Дона ещё ехать.

— А сколько мы едем?

— Четыре дня.

— Поезда по-разному идут.

Спор быстро закончился, потому что никто не мог доказать ничего. Эмма смотрела на воду. В детстве отец однажды возил её к большой реке. Она помнила не название, а деревянный причал и то, как боялась подойти к краю. Якоб держал её за руку.

— Не бойся.

— Там глубоко.

— Конечно.

— А если упаду?

— Не упадёшь.

— Откуда знаешь?

— Я держу.

Теперь река уходила назад, и Эмма вдруг почувствовала такую тоску, что пришлось закрыть глаза. Она подумала: если отец действительно едет другим поездом, может быть, и он сейчас видит эту воду. Если это тот же путь. Если их составы идут рядом. Если его вообще куда-то повезли. Последнюю мысль она оттолкнула.

— Красиво, — сказала Марта.

Эмма открыла глаза.

— Да.

— Генрих любил воду.

Анна посмотрела на неё.

— Якоб нет.

— Почему?

— Плавать не умеет.

Эмма удивилась.

— Папа не умеет плавать?

— Ты не знала?

— Нет.

— Вот видишь. Столько лет живёшь с человеком и всё равно чего-нибудь не знаешь.

Анна произнесла это спокойно, но потом замолчала. Эмма тоже ничего не сказала. Теперь любой разговор об отце упирался в пустоту.

На одной из больших станций состав стоял несколько часов. Через щели было видно толпу, другие эшелоны, солдат, женщин с узлами, санитарные машины. Где-то далеко слышался гудок паровоза. Пахло углём и горячим железом. Люди в вагоне сразу оживились. Большая станция означала возможность узнать хоть что-то. Когда открыли дверь, Анна подошла первой. На этот раз сопровождающим оказался пожилой железнодорожник с красной повязкой на рукаве.

— Скажите, пожалуйста.

Он устало посмотрел.

— Воды дадут. Ждите.

— Я не про воду.

— А про что?

— Мужа отделили перед отправлением.

Железнодорожник вздохнул.

— Женщина, здесь каждый второй кого-то ищет.

— Мне только узнать, куда отправляют мужчин.

— Каких мужчин?

— Немцев. С нашего эшелона.

Он посмотрел внимательнее.

— Где отделили?

Анна назвала станцию.

— Не знаю.

— Может быть, отдельным поездом?

— Может быть.

— Куда?

— Я правда не знаю.

— А где можно узнать?

Он задумался.

— На станции есть комендатура.

Анна оживилась.

— Можно туда?

— Вам нельзя выходить.

— Тогда вы спросите?

Мужчина усмехнулся без злости.

— Я вагоны принимаю, а не людей разыскиваю.

Анна опустила глаза. Железнодорожник посмотрел на неё ещё раз.

— Фамилия?

— Вайс. Якоб Генрихович.

— Год?

Она сказала. Он повторил.

— Если увижу списки, посмотрю.

Анна схватила его за рукав.

— Правда?

— Я ничего не обещаю.

— Спасибо.

— Я сказал, ничего не обещаю.

— Всё равно спасибо.

Он ушёл. Мать стояла у двери и смотрела ему вслед. Эмма подошла.

— Он не вернётся.

Анна резко повернулась.

— Почему ты так говоришь?

— Я про железнодорожника.

Мать помолчала.

— Вернётся.

Эмма не стала спорить. Через два часа человек действительно появился. Анна увидела его первой.

— Товарищ!

Он подошёл к двери.

— Вайс, говорили?

— Да.

— Якоб Генрихович?

— Да.

Мужчина покачал головой.

— В наших списках нет.

Анна побледнела.

— Каких списках?

— На ваш эшелон.

— Так я знаю, что его здесь нет.

— Тогда что вы хотели?

— Где он?

— Этого не знаю.

— А мужчины, которых отделили?

— Может быть, другим эшелоном пошли.

— Куда?

— Не знаю.

— Вы можете посмотреть другие списки?

Он устало провёл рукой по лицу.

— Женщина, здесь десятки эшелонов.

— Но фамилия одна.

— Фамилий тысячи.

Анна смотрела на него. Он смягчился.

— Если его официально перевели, где-нибудь будет запись.

— Где?

— Потом узнаете.

— Когда потом?

Он не ответил. В эту минуту кто-то позвал его с платформы. Железнодорожник отошёл. Анна осталась стоять. Марта подошла и положила руку ей на плечо.

— Главное, что он не здесь.

Анна посмотрела на неё.

— Почему главное?

— Значит, действительно в другом составе.

Это была странная логика. Но сейчас любая логика, оставлявшая Якоба живым, подходила. Анна кивнула.

— Да.

На этой же станции в вагон принесли кипяток. Не воду — именно кипяток. Его разливали в кружки и банки. Люди радовались так, будто получили праздничный обед. Анна бросила в кружку несколько сухих листьев чая, которые предусмотрительно взяла из дома. Получилась слабая тёмная вода. Запах чая изменил вагон на несколько минут. Эмма закрыла глаза и представила кухню, стол, окно, отца, обычное утро.