Эмма

Ответить было трудно. Но молчать было ещё хуже.

— Да.

Лиза успокоилась. Через несколько минут уснула.

Анна тихо сказала:

— Не обещай.

Эмма повернулась.

— Ты сама обещала.

— Я мать.

— А я сестра.

— Это не одно и то же.

— Для неё почти одно.

Анна долго молчала.

Потом шепнула:

— Я просто не хочу, чтобы она ждала каждый день.

Эмма посмотрела в темноту.

— А ты?

Мать не ответила. Эмма поняла: ждать каждый день Анна как раз собиралась. Утром их разбудил чужой голос. В дверях стоял мужчина в ватнике.

— Вставать. В восемь регистрация у конторы.

Анна сразу поднялась.

— Какая регистрация?

— Спецпереселенцев.

Слово прозвучало впервые. Эмма приподнялась.

— Кого?

Мужчина посмотрел на неё.

— Вас.

— Мы эвакуированные.

Он усмехнулся.

— В конторе разберётесь.

И ушёл. В комнате стало тихо. Анна медленно села.

— Что он сказал?

Пауль ответил первым:

— Спецпереселенцы.

Лиза не поняла.

— Это кто?

Никто не ответил. Эмма почувствовала странную ясность. Всю дорогу им говорили об эвакуации, о временном переселении, о необходимости уехать от фронта. Теперь появилось другое слово. Оно меняло всё.

— Мам.

Анна посмотрела на неё.

— Нас не эвакуировали.

Мать молчала.

Марта Шульц, лежавшая у соседней стены, тихо сказала:

— Я давно поняла.

Анна повернулась.

— Почему не сказала?

— А что изменилось бы?

Никто не нашёл ответа. Эмма встала и подошла к окну. Снаружи поднималось солнце. Степь постепенно становилась золотистой. Возле сарая шла женщина с ведром. Где-то мычала корова. Двое детей бежали по дороге. Обычное утро. Совсем как когда-то дома. Только дома больше не было рядом. И прежней Эммы тоже почти не было. Та девочка знала, куда поедет осенью. Знала, кем станет. Знала, где её кровать. Знала, что вечером отец вернётся из мастерской. Теперь у неё оставались только несколько вещей, которые она не должна была потерять: мать, брат, сестра, ключ, тетрадь, спрятанный немецкий букварь и имя отца, которое нужно было повторять снова и снова, пока кто-нибудь наконец не ответит, где он.

Эмма взяла тетрадь. Открыла страницу, где было написано: Казахстан. Ниже добавила: Совхоз. Название узнать. Подумала ещё немного и написала: Якоб Вайс — искать. На этот раз точку ставить не стала.

Глава десятая

Комендатура

К восьми утра возле конторы уже стояла очередь. Люди подходили семьями, несли документы, прижимали к себе детей, держали под мышкой свёртки с бумагами. Многие ещё не успели оправиться после дороги: одежда была мятая и запылённая, лица серые от усталости, глаза воспалённые от бессонных ночей в вагоне. Над дверью конторы висела небольшая выцветшая табличка, но Эмма не успела прочитать её — стоявшие впереди задвигались, пропуская какого-то мужчину в гимнастёрке. Он прошёл внутрь, не глядя на очередь, и дверь снова закрылась. Анна стояла первой из Вайсов. За ней Эмма, потом Пауль с Лизой. Марта Шульц устроилась немного дальше. Она по-прежнему держала при себе деревянную шкатулку с фотографиями, хотя теперь спрятала её в мешок и всё время проверяла рукой, на месте ли она.

Лиза быстро устала стоять.

— Мам, долго ещё?

— Не знаю.

— Я есть хочу.

— Потерпи.

— А когда дадут завтрак?

Анна посмотрела на контору.

— Не знаю.

Лиза нахмурилась.

— Здесь никто ничего не знает.

Пауль усмехнулся.

— Наконец-то поняла.

Анна бросила на него предупреждающий взгляд.

— Не начинай.

Пауль замолчал. Эмма смотрела на дверь. Слово «спецпереселенцы», услышанное утром, не выходило из головы. Оно казалось чужим и каким-то канцелярским, но именно поэтому пугало сильнее обычной ругани. Человека можно было назвать беженцем, эвакуированным, переселенцем, заключённым. Каждое слово определяло, что с ним можно делать. Вчера им говорили, что их перевозят в безопасное место. Сегодня выяснялось, что они уже принадлежат к какой-то особой категории, о существовании которой Эмма раньше почти ничего не знала. Очередь двигалась медленно. Из конторы выходили люди с одинаково растерянными лицами. Кто-то сразу начинал объяснять родственникам услышанное, кто-то молчал. Одна женщина плакала и повторяла, что у неё в соседнем районе живёт сестра, но ей сказали, что ехать туда нельзя.

Эмма прислушалась.

— Совсем нельзя? — спросил кто-то.

— Без разрешения коменданта нельзя.

— А если родственники?

— Всё равно.

— А в район?

— Тоже спрашивать.

— Это что же, как тюрьма?

Женщина сразу оглянулась.

— Тише ты.

Слово осталось висеть над очередью. Анна сделала вид, что не слышала. Но Эмма увидела, как мать крепче сжала папку с документами. Через полтора часа назвали их фамилию.

— Вайс!

Анна шагнула вперёд.

— Здесь.

— Заходите.

Внутри пахло табаком, бумагой и давно не мытым полом. За двумя столами сидели мужчины. Один был тот самый, который утром говорил о регистрации. Второй — старше, с коротко остриженными седыми волосами. Возле окна стоял ещё один человек в форме и просматривал какие-то бумаги.

— Фамилия?

— Вайс.

— Имя, отчество?

— Анна Фридриховна.

— Год рождения?

Она ответила. Чиновник записал.

— Муж?

— Вайс Якоб Генрихович.

— Где находится?

Анна сделала вдох.

— Не знаю. Его отделили от семьи перед отправлением.

Мужчина поднял глаза.

— Арестован?

— Мне никто не сказал, что арестован.

— Тогда куда направлен?

— Я у вас хочу это узнать.

Чиновник помолчал.

— У нас таких сведений нет.

— Где есть?

— Возможно, в областной комендатуре.

— Как туда обратиться?

— Потом.

Анна наклонилась к столу.

— Мне уже несколько раз говорят «потом». Я хочу знать, где мой муж.

Мужчина раздражённо положил карандаш.

— Гражданка Вайс, у нас сейчас регистрация нескольких сотен человек. По каждому пропавшему отдельно заниматься никто не будет.

— Он не пропавший. Его забрали ваши люди.

Человек в форме возле окна поднял голову.

— Кто именно?

Анна повернулась к нему.

— Не знаю фамилии.

— Тогда не говорите «ваши люди».

— А чьи?

В комнате стало тихо. Эмма почувствовала, как Пауль рядом напрягся.

Человек в форме несколько секунд смотрел на Анну, потом сказал:

— Продолжайте регистрацию.

Чиновник снова взял карандаш.

— Дети.

Анна перечислила.

— Вайс Эмма Яковлевна, семнадцать лет.

Мужчина посмотрел на Эмму.

— Образование?

— Десять классов.

— Работала?

— Нет.

— Специальность?

— Хотела поступать в педагогическое училище.

Он уже собирался написать что-то в бланке.

Эмма добавила:

— Учителем.

Мужчина поднял глаза.

— Хотела или поступила?

— Хотела.

— Значит, специальности нет.

— Но я могу работать с детьми.

— Решать не вам.

Он написал. Эмма попыталась увидеть. Без специальности. Второй раз за несколько недель кто-то определил её несколькими словами на бумаге. Сначала «иждивенка». Теперь «без специальности». Она вспомнила школьное свидетельство и почувствовала почти физическое желание достать его и положить на стол. Показать оценки. Сказать, что она не пустое место между двумя строками анкеты. Но промолчала.

— Вайс Пауль Яковлевич?

— Да, — ответил Пауль.

— Двенадцать лет?

— Да.

— Учился?

— Шесть классов.

— Будешь продолжать.

Пауль посмотрел на него.

— Где?

— В школе.

— Здесь есть школа?

— Есть.

Впервые за всё время в его голосе появилась заинтересованность.

— Русская?

— А какая тебе нужна?

Пауль пожал плечами.

— Нормальная.

Эмма едва заметно улыбнулась. Чиновник не заметил.

— Вайс Елизавета Яковлевна, семь лет?

Анна кивнула.

— Болела в дороге.

— Сейчас состояние?

— Лучше.

— Врач смотрел?

— На станции.

— Хорошо.

Он перелистнул бланк.

— Теперь слушайте. Вы зарегистрированы как спецпереселенцы. Самовольно покидать место поселения запрещается. Для поездки в район или другой населённый пункт требуется разрешение комендатуры. О перемене места проживания сообщать. На учёт являться по вызову. Трудоспособные обязаны работать там, куда будут направлены.

Анна смотрела на него.

— А если мы хотим уехать к родственникам?

— Нельзя.

— Почему?

— Такой порядок.

— На какой срок?

Мужчина замолчал.

— На какой срок? — повторила она.

— До особого распоряжения.

— Это сколько?

— Я не знаю.

Снова. Анна коротко усмехнулась. Без веселья.

— Вот это я уже слышала.

Чиновник сделал вид, что не понял.

— Распишитесь.

Он протянул ей бумагу. Анна прочитала.

— Здесь написано, что я ознакомлена.

— Да.

— А если я не согласна?

Мужчина посмотрел на неё почти с удивлением.

— С чем?

— С тем, что мне нельзя уехать.

— Это не вопрос согласия.

Анна ещё несколько секунд смотрела на бумагу, потом взяла ручку и расписалась. Эмма видела, как мать выводит фамилию. Медленно. Буква за буквой. Вайс. Слово, из-за которого их привезли сюда, теперь нужно было собственноручно подтвердить внизу документа. Когда очередь дошла до Эммы, ей тоже дали расписаться. Она написала имя аккуратно. Так, как учила Мария Ивановна. Почти красивой учительской рукой.

После регистрации им выдали небольшие карточки. Анна долго рассматривала свою, потом спрятала к остальным документам. На улице Марта сразу подошла.

— Что сказали?

— То же, что всем.

— Уезжать нельзя?

— Нельзя.

— Насовсем?

— «До особого распоряжения».

Марта кивнула.

— Мне тоже.

Несколько секунд женщины молчали.

Потом Марта спросила:

— Про Якоба?

Анна покачала головой.

— Ничего.

— Может, в областной комендатуре знают.

— Сказали, может быть.

— Напишешь?

— Сегодня же.

Эмма посмотрела на мать.

— Куда?

— Куда угодно.

— Но адреса нет.

— Узнаем.

— Мам...

Анна повернулась.

— Что?

Эмма хотела сказать, что письмо без адреса не отправишь, что даже если найдётся комендатура, никто не обязан отвечать, что у них нет никаких сведений об отце. Вместо этого спросила:

— Тебе помочь?

Мать немного смягчилась.

— Поможешь.

Они пошли обратно к бараку. Теперь дорога уже была знакомой: контора, склад, сарай, небольшой колодец, длинная изгородь, за которой паслись несколько коров. Эмма неожиданно поймала себя на том, что запоминает ориентиры. Значит, даже чужое место начинало складываться в карту. Это ей не понравилось. Ей казалось, что, запоминая дорогу к бараку, она как будто соглашается здесь жить.

После полудня пришёл бригадир. Его звали Сергей Матвеевич. Невысокий, плотный мужчина лет сорока, с обветренным лицом и тяжёлыми руками. Он остановился в дверях барака и попросил всех взрослых выйти. Люди собрались во дворе.

— Работать кто может?

Почти никто не ответил.

— Я спрашиваю не кто хочет. Кто может?

Несколько мужчин подняли руки. Потом женщины. Анна тоже. Эмма вслед за ней. Сергей Матвеевич посмотрел.

— Сколько лет?

— Семнадцать.

— Тебе?

— Да.

— Работала раньше?

— Нет.

— В поле можешь?

— Могу.

Анна вмешалась:

— Она школу закончила.

Бригадир посмотрел на неё.

— И что?

— Хотела учиться.

— Здесь всем много чего хотелось.

Он сказал без насмешки, просто констатировал факт. Эмма почувствовала обиду.

— Я могу писать, считать, документы вести.

— Это хорошо.

— Может, в конторе нужна помощь?

Сергей Матвеевич посмотрел внимательнее.

— Считать хорошо умеешь?

— Да.

— Счёты?

— Немного.

— Накладные?

— Не работала.

— Тогда не умеешь.

— Научусь.

Он неожиданно улыбнулся.

— Быстрая.

— А что плохого?

— Ничего.

Он сделал отметку в блокноте.

— Пока пойдёшь на ток.

Эмма не знала, что это значит.

— Куда?

— Зерно принимать. Мешки считать. Если не путаешь цифры, пригодишься.

Мать спросила:

— А я?

— На ферму.

— Я с детьми.

— Маленькая одна?

— Семь лет.

— Есть женщина, которая за детьми смотрит.

Анна сразу напряглась.

— Какая женщина?

— Нормальная женщина.

— Я Лизу не оставлю.

Сергей Матвеевич устало вздохнул.

— Тогда кто работать будет?

— Я буду. Но ребёнка...

— Здесь у всех дети.

— Она болела.

— Если больная, завтра покажете фельдшеру. Если здоровая — в детскую комнату.

Лиза, стоявшая рядом, вцепилась в материнскую юбку.

— Я не пойду.

— Тебя никто не спрашивает, — сказал Пауль.

Анна резко посмотрела на него.

— Не лезь.

Бригадир продолжил:

— Мальчик в школу.

Пауль удивился.

— Уже?

— Через несколько дней. Пока поможешь на дворе.

— Я могу работать.

— Ты учиться будешь.

— А Эмма работает.

— Эмме семнадцать.

— Мне двенадцать.

— Я умею считать.

Бригадир рассмеялся.

— Вижу, семья грамотная.

Пауль нахмурился.

— Я не маленький.

— Вот и докажешь в школе.

Это явно не удовлетворило его.

Когда Сергей Матвеевич ушёл, Анна сказала:

— На ферму так на ферму.

Эмма посмотрела на неё.

— Ты же коров никогда не доила.

— Научусь.

— Ты их боишься.

— Не боюсь.

— Боишься.

— Теперь уже поздно бояться коров.

Марта засмеялась. Анна тоже. Смех был коротким, но настоящим.

После обеда Эмма пошла искать почту. Ей сказали, что почтовое отделение находится при конторе, в маленькой комнате с отдельным окном. За столом сидела молодая женщина в синем платье. Она перебирала пачку писем и сначала даже не подняла головы.

— Мне нужно отправить письмо.

— Марка есть?

— Нет.

— Купите.

— А адрес...

Женщина посмотрела на неё.

— Без адреса письмо не отправляют.

— Я знаю.

— Тогда что?

— Мне нужно узнать, куда писать, если человек потерялся при переселении.

Почтальонша перестала сортировать письма.

— Кто?

— Отец.

— Военный?

— Нет.

— Где потерялся?

— Его отделили от семьи перед отправлением.

Женщина некоторое время смотрела на Эмму.

— Немец?

Эмма почувствовала, как напряглась.

— Да.

— Тогда в комендатуру.

— Какую?

— Районную сначала.

— Адрес дадите?

— Дам.

Эмма почувствовала облегчение.

— А потом областную?

— Если районная не ответит.

— А ещё куда можно?

Почтальонша задумалась.

— Если забрали органы, можно запрос писать.

— Куда?

— Это уже не ко мне.

— А как узнать?

— В комендатуре спросите.

Эмма кивнула.

— Спасибо.

Женщина записала адрес на клочке бумаги.

Потом спросила:

— Писать умеешь?

Эмма даже обиделась.

— Я десять классов окончила.

Почтальонша улыбнулась.

— Тогда сама напишешь.

— Конечно.

— Только коротко. Здесь длинные письма любят меньше.

Эмма не поняла, шутит она или говорит серьёзно.

— Почему?

Женщина снова занялась письмами.

— Потому что длинное читать дольше.

Вечером Эмма и мать сели писать запрос. Бумаги было мало, поэтому сначала составили текст в тетради. Анна диктовала.

— Пиши: «Прошу сообщить местонахождение моего мужа...»

Эмма написала.

— Дальше?

— «Вайса Якоба Генриховича, такого-то года рождения».

— Год я помню.

— Пиши.

Она написала.

— «Который был отделён от семьи...»

Анна остановилась.

— Как написать?

— «Во время отправки».

— Нет. Напиши «насильственно отделён».

Эмма подняла голову.

— Мам.

— Что?

— Может, не надо.

— Почему?

— Чтобы ответили.

Анна сжала губы.

— Хорошо.

Эмма продолжила.

— «Был отделён от семьи на станции перед отправлением в Казахскую ССР. С тех пор сведений о нём не имеем».

Мать кивнула.

— Пиши ещё: «На иждивении трое детей».

— Я уже не иждивенка.

— Здесь не про тебя.

— Всё равно.

Анна устало посмотрела.

— Эмма.

— Хорошо.

Она написала. Потом прочитала весь текст вслух.

— Нормально?

— Добавь, что он механик.

— Зачем?

— Не знаю. Может, где-то записан по профессии.

Эмма добавила.

— И что советский гражданин.

— Все здесь советские граждане.

— Пиши.

Она написала. Получилось официально, сухо и страшно. Как будто жизнь отца можно было собрать из нескольких сведений: имя, год рождения, профессия, место исчезновения. Анна прочитала.

— Этого хватит?

— Не знаю.

Мать усмехнулась.

— Ты тоже начинаешь.

Эмма улыбнулась.

— От тебя научилась.

— Тогда пиши ещё одно.

— Куда?

— В область.

— Адреса нет.

— Завтра узнаем.

— А третье?

— Куда-нибудь ещё.

— Мам.

— Пока у меня есть бумага, я буду писать.

Эмма посмотрела на неё и поняла, что письма станут для матери тем же, чем для неё самой была тетрадь с названиями станций. Способом не дать человеку исчезнуть окончательно.

* * *

На следующий день Эмма впервые вышла на работу. Ток находился за складами. Огромная утрамбованная площадка была покрыта пылью и зерновой шелухой. Люди носили мешки, работала веялка, шумел двигатель. Зерно лежало большими кучами под брезентом. Ей дали карандаш, несколько листов и поставили возле весов.

— Считать умеешь? — спросил пожилой кладовщик.

— Умею.

— Все так говорят.

— Проверьте.

Он посмотрел на неё.

— Имя?

— Эмма.

— Немка?

Вопрос прозвучал буднично.

— Да.

— По-русски пишешь хорошо?

— Хорошо.

— Тогда записывай. Номер бригады, количество мешков, вес.

Он показал. Работа оказалась простой, но требовала внимания. Эмма быстро поняла порядок. Первые записи делала медленно. Потом быстрее. К полудню кладовщик подошёл.

— Не путаешь?

— Нет.

Он проверил.

— Вроде нет.

Эмма почувствовала неожиданную гордость.

— Я говорила.

— Много говоришь.

— Если правильно говорю, что плохого?

Старик посмотрел на неё и усмехнулся.

— Учительницей, что ли, была?

— Хотела быть.

— А сейчас?

Эмма посмотрела на зерно, мешки, пыль на руках.

— Сейчас считаю.

— Вот и считай.

Он ушёл. Эмма продолжила записывать. В какой-то момент ей вспомнилась школьная доска. Мария Ивановна. Кусочек мела. Она машинально коснулась кармана. Мел всё ещё лежал там. Это показалось нелепым. На работе у неё был настоящий карандаш. На складе — бумага. Зачем таскать кусок мела? Но она не выбросила.

Днём к току пришли несколько казахских женщин. Они работали неподалёку. Одна показалась знакомой. Эмма присмотрелась. Айжан. Та самая женщина со станции. Рядом шёл мальчик, давший Лизе лепёшку. Эмма удивлённо подошла.

— Айжан?

Женщина узнала её. Лицо сразу оживилось.

— Эмма.

Получилось почти правильно. Мальчик улыбнулся.

— Баул?

Эмма рассмеялась.

— Пауль.

Он повторил:

— Пауль.

На этот раз лучше. Эмма показала в сторону барака.

— Там.

Айжан что-то спросила. Эмма не поняла. Тогда женщина показала руками маленький рост.

— Лиза?

— Лиза. Да. Хорошо.

Она показала, что девочка здорова. Айжан кивнула.

Потом сказала несколько слов по-русски, медленно:

— Вы... там жить?

— Да.

— Долго?

Эмма пожала плечами.

— Не знаем.

Айжан понимающе кивнула. Слово «не знаем», кажется, было понятно на любом языке. Женщина показала куда-то за совхоз.

— Мой дом.

Эмма посмотрела.

— Далеко?

— Нет.

Айжан улыбнулась.

— Приходить.

Эмма сразу вспомнила утреннюю регистрацию. Самовольно покидать место поселения запрещено.

— Можно?

Айжан не поняла. Эмма попыталась объяснить жестами, потом бросила.

— Потом.

Айжан засмеялась.

— Потом.

Они обе повторили это слово, и впервые оно прозвучало не страшно.

Вечером Анна вернулась с фермы совершенно измученная. От одежды пахло молоком и коровами. Руки покраснели.

Эмма увидела и спросила:

— Ну?

Мать поставила ведро.

— Ничего.

— Научилась?

— Чему?

— Доить.

Анна посмотрела на неё.

— Одна корова меня ненавидит.

Пауль оживился.

— Почему?

— Потому что я её тоже.

Лиза засмеялась.

— Она тебя бодала?

— Пока нет.

— А завтра?

— Спасибо, Лиза.

Эмма улыбнулась.

— Значит, всё хорошо.

Анна посмотрела на свои руки.

— Хорошо — это громко сказано.

Потом спросила:

— Письмо отправила?

— Да.

Мать сразу стала серьёзной.

— Точно?

— Своими глазами видела.

— Марку наклеили?

— Мам.

— Что?

— Отправила.

Анна села.

— Тогда будем ждать.

Эмма не ответила. Слово снова вернулось. Ждать. Теперь оно определяло почти всё. Ждать ответа о Якобе. Ждать разрешения. Ждать зарплаты. Ждать, когда станет понятно, где они будут жить зимой. Ждать новостей с фронта. Ждать возможности вернуться. Но впервые у Эммы появилось дело, которое не было ожиданием. Работа. Она достала из кармана карандаш, выданный кладовщиком, и положила рядом с тетрадью.

— Мне сегодня платили?

— За первый день? — спросила мать.

— Нет.

— Тогда чего спрашиваешь?

— Просто интересно.

— Сначала заработай.

— Я заработала.

— Один день.

— День тоже работа.

Анна улыбнулась.

— Ладно.

Эмма открыла тетрадь. На странице стояло: Якоб Вайс — искать. Ниже она написала: Первый запрос отправлен. Потом добавила дату. Подумала и ещё одну строку: Первый день работы на току. Она посмотрела на записи. Две линии жизни шли рядом. Отец, которого нужно найти. И жизнь, которую нужно продолжать до тех пор, пока его ищут.

Поздно вечером, когда все уснули, Эмма осторожно достала юбку с зашитым букварём. Теперь прятать его в подоле становилось неудобно. Одежду нужно было стирать, носить на работу, сушить на общей верёвке. Рано или поздно кто-нибудь заметит плотный прямоугольник внутри ткани. Она села возле печи и стала думать. Сжечь? Нет. Эта мысль уже почти не приходила. Спрятать в бараке? Здесь жили три семьи. Любой мог случайно найти. Закопать? Сырость испортит. Эмма осмотрела печь. Между стеной и кирпичами была узкая щель. Туда книга могла поместиться, но если затопят сильно, бумага отсыреет или обгорит. Она взяла чемодан. На дне лежали книги и одежда. Слишком очевидно. Потом заметила, что одна внутренняя рейка чемодана немного отходит. Эмма осторожно поддела её ножом. За деревом оказалось небольшое пространство между стенкой и подкладкой.

Она улыбнулась. Подошло. Эмма распорола подол, вынула Fibel. Впервые после дороги книга снова оказалась у неё в руках. Переплёт немного погнулся. Один угол отсырел. Но книга была цела. Эмма открыла.

Für Emma. Die Wörter bleiben, wenn vieles andere vergeht.

Отцовский почерк. Она долго смотрела на него. Потом услышала движение. Быстро закрыла книгу. Рядом стоял Пауль. Эмма замерла. Он смотрел на её руки.

— Что это?

— Ничего.

— Я вижу.

— Иди спать.

— Это немецкая книга?

Эмма молчала. Пауль подошёл ближе.

— Та самая?

— Какая?

— По которой папа тебя учил.

Она поняла: он знает.

— Откуда?

— Я видел раньше.

— Почему молчал?

Пауль пожал плечами.

— Ты прятала.

— И что?

— Значит, не хотела, чтобы знали.

Эмма смотрела на брата.

— Маме не говори.

— Почему?

— Потому что она заставит выбросить.

— А папа?

Слово повисло между ними.

— Папа знал.

— Что ты взяла?

— Думаю, да.

Пауль сел рядом.

— Покажи.

Эмма колебалась. Потом открыла первую страницу. Пауль прочёл надпись медленно.

— «Слова остаются...»

Он запнулся. Немецкий читал хуже сестры.

Эмма продолжила:

— «Когда многое другое исчезает».

Пауль посмотрел на неё.

— Папа написал?

— Да.

— Когда?

— Давно.

Он коснулся страницы пальцем.

— А меня по ней не учили.

— Ты уже учился по другим книгам.

— Я немецкий хуже знаю.

— Знаю.

— А Лиза ещё хуже.

Эмма закрыла букварь.

— Поэтому и нельзя потерять.

Пауль подумал. Потом кивнул.