Тут за воротами стонет земля

Ответа не получил. Тогда повторил. На этот раз вооружённый человек подошёл ближе. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Семён не отвёл глаз. В деревне его считали человеком сильным. Коля видел однажды, как он один переворачивал тяжёлую тележную ось, которую двое мужчин не могли поднять. Сейчас его сила ничего не значила. Солдат указал ему в сторону общей колонны. Семён не двинулся.

На улице стало тише. Мать крепче сжала Колину руку. Он почувствовал. Не потому, что боялась за Семёна. Потому что боялась того, что сейчас увидят дети. Но выстрела не было. Двое мужчин подошли, схватили кузнеца за руки, ударили под рёбра, толкнули в снег. Он упал на колено. Поднялся сам. Лицо у него стало серым. Он посмотрел на деревенских. Не просил помощи. Просто посмотрел. Потом встал в колонну. Коля долго следил за его спиной. Ему казалось важным, что Семён поднялся сам. Эта мелочь вдруг стала похожа на сопротивление. Не победу. Даже не неповиновение. Просто нежелание остаться лежать там, куда тебя бросили.

Рассвело. Не сразу. Сначала чёрные силуэты домов стали серыми. Потом снег приобрёл синеватый оттенок. Небо оставалось низким. Солнца не было. Обычно зимним утром деревня оживала постепенно. Из труб шёл дым. Скрипели ворота. Слышались топоры. Кто-нибудь шёл к колодцу. Теперь дым тоже поднимался. Печи остались растопленными. Но дома пустели. Коля смотрел на их избу. Дверь была открыта. Внутри наверняка ещё сохранялось тепло. На столе оставалась миска. На кровати — смятая подушка. В печи горели дрова. Он вдруг понял, что не закрыл дверь. Эта мысль была такой обычной, что от неё стало больно. Мать всегда ругала, если дверь оставалась открытой зимой. Тепло уходит. Дрова зря. Теперь никто не возвращался её закрывать. На другом конце улицы закричала женщина. Не просто плакала. Кричала так, будто её режут. Люди повернули головы. От сарая выводили молодого мужчину.

Коля не сразу узнал его. Это был сын Аграфены — Фёдор. Он несколько месяцев прятался. Говорили, что ушёл к партизанам. Потом будто бы вернулся ночью к матери. Теперь его нашли. Руки у него были заведены назад. Лицо разбито. Аграфена бросилась к нему. Её оттолкнули. Она упала. Несмотря на возраст, тут же поднялась. Снова пошла. Её снова оттолкнули. На этот раз сильнее. Женщина осталась сидеть в снегу. Коля смотрел на неё и вдруг увидел, что она не плачет. Глаза были сухими. Она просто смотрела на сына. Так смотрят, когда понимают, что уже ничем не помогут. Фёдора увели отдельно. Куда — никто не видел. Через несколько минут со стороны сараев раздались выстрелы. Три. Почти подряд. Катя вздрогнула. Мать сразу прижала её голову к себе. Не дала смотреть. Коля посмотрел. Не увидел ничего. Только снег. Сарай. Несколько тёмных фигур. Ему очень хотелось спросить, что произошло.

Но он уже знал. Наверное, именно в тот момент он перестал верить, что всех просто пересчитают и отпустят. Колонна двинулась. Без команды, которую Коля понял бы. Просто передние пошли, задних начали толкать. Мать быстро переложила мешок. Катя оказалась между ней и Колей. Так они пошли втроём. По своей улице. Мимо своего дома. Мимо колодца. Мимо школы. Мимо липы, на которую Коля летом лазил, несмотря на запреты. Мимо сарая дяди Павла. Каждое место было знакомым. И одновременно уже не принадлежало им. Возле школы Коля заметил на снегу книгу. Наверное, выпала у кого-то из детей. Учебник. Он узнал обложку. Букварь. Одна страница раскрылась. Снег ложился прямо на буквы. Коля хотел поднять книгу. Не потому, что она была нужна. Просто книга не должна лежать в снегу. Он даже сделал шаг в сторону. Мать удержала. Едва заметно покачала головой. Он подчинился.

Через минуту букварь остался позади. Когда они вышли за край деревни, Коля оглянулся. Дома стояли под снегом. Из труб шёл дым. Отсюда всё выглядело спокойно. Если бы человек оказался на дороге далеко и не слышал криков, мог бы подумать, что жители просто сидят дома. Потом возле крайней избы показалось пламя. Сначала маленькое. Жёлтое пятно в окне. Коля решил, что ему показалось. Но через несколько секунд огонь выбился наружу. Кто-то поджёг соломенный навес. Ветер подхватил пламя. Женщины в колонне начали оборачиваться. Послышались крики. Охрана торопила людей. Мать тоже посмотрела. Лицо её изменилось. И в этот момент Коля понял, почему слово «сожгли деревню» раньше не укладывалось в его голове. Теперь укладывалось. Дом действительно можно сжечь. Потом следующий. Потом ещё один. Деревня не сгорает сразу. Она исчезает по одному дому. Одному окну.

Одной крыше. Одной комнате. Одной кровати. Одной фотографии. Катя остановилась. Просто встала посреди дороги. Коля едва не налетел на неё. Она смотрела назад. Огонь уже был виден лучше. Девочка спросила о куклином платье. Мать не поняла. Катя повторила. Её запасное платье для куклы осталось дома. В другой день Коля рассмеялся бы. Сейчас никто не рассмеялся. Мать присела перед дочерью прямо на дороге. На несколько секунд перестала замечать охрану, людей, снег. Поправила ей платок. Сказала тихо, что кукле хватит того платья, которое на ней сейчас. Катя подумала. Потом кивнула. Это был один из последних детских вопросов, которые она задаст в ближайшие недели. Дорога тянулась через поле. Снег местами доходил до щиколоток.

Колонна растягивалась. Старики отставали. Детей брали на руки. Мать несколько раз предлагала понести Катю, но та отказывалась. Наверное, боялась отпустить Колину руку. Коля тоже не отпускал. Пальцы уже замёрзли. Он почти не чувствовал ладони сестры. Но продолжал держать. У него возникла странная мысль: если отпустит, Катя исчезнет. Не отойдёт. Не потеряется. Именно исчезнет. Поэтому, когда рука затекала, он осторожно перехватывал её другой. Впереди шли вооружённые люди. Позади тоже. Иногда вдоль колонны проходили те, кто следил за порядком. Они торопили. Показывали, чтобы шли быстрее. Коля заметил, что чем дальше они отходят от деревни, тем меньше взрослые разговаривают. Сначала женщины спрашивали друг у друга, куда их ведут. Мужчины строили догадки. Кто-то говорил — на станцию. Кто-то — на проверку. Кто-то — на работы. Потом разговоры стихли.

Остался только звук шагов. Скрип снега. Кашель. Плач детей. Да тяжёлое дыхание стариков. Люди будто экономили не только силы, но и слова. Через несколько километров колонна остановилась. Причину никто не понял. Впереди что-то происходило. Люди столпились. Коля переступал с ноги на ногу. Мороз проникал внутрь валенок. Катя начала дрожать. Мать сняла с себя шаль и обмотала её вокруг дочери. Коля заметил, что сама она осталась почти без защиты от ветра. Хотел сказать. Не сказал. Снял свой шарф и протянул матери. Она отказалась. Тогда он молча накинул ей на плечи. Она посмотрела на него. Несколько секунд не двигалась. Потом всё-таки оставила. Коля почувствовал что-то похожее на гордость. Даже здесь. Даже сейчас. Потому что впервые сделал для матери то, что раньше всегда делала она для него. Рядом стоял Семён. Тот самый кузнец. На губе запеклась кровь.

Он заметил Колю. Кивнул. Мальчик ответил. Семён говорил с мужчинами тихо. Не прямыми словами. Коля слышал лишь отдельные фразы. Если погонят в лес. Если начнут разделять. Не отдавать детей. Держаться вместе. Потом кто-то прошептал о попытке разбежаться. Семён резко отрицательно покачал головой. Поле открытое. Снег. Дети. Старики. Куда? Все понимали. Сопротивление иногда означало не броситься на оружие. Иногда — не дать панике разорвать людей раньше времени.

Колонна снова двинулась. Теперь шли по лесной дороге. Снег на ветках лежал тяжёлыми пластами. Здесь было тише. Деревня исчезла за поворотом. Огонь больше не был виден. Коля подумал, что это хорошо. Потом почувствовал стыд за эту мысль. Будто если не видишь горящего дома, значит, он не горит. Он несколько раз пытался представить свою комнату. Получалось. Стол. Стена. Полка. Окно. А потом картинка разрушалась. Он видел пламя. И никак не мог его убрать.

В лесу им встретилась ещё одна колонна. Навстречу не шла — влилась сбоку. Люди из другой деревни. Коля сразу понял. Такие же мешки. Такие же дети. Такие же лица. Снег на одежде. Женщина несла младенца, завернутого в одеяло. Старик тащил узел на верёвке. Мальчик примерно Колиного возраста вёл за руку двух маленьких девочек. Они посмотрели друг на друга. Не поздоровались. Но Коля вдруг почувствовал, что этот незнакомый мальчик понимает его лучше многих взрослых. Потому что у него в глазах был тот же вопрос. Не «что происходит». Не «кто эти люди». Один вопрос. Куда?

К полудню они вышли к большой дороге. Там стояли грузовики. Много. Некоторые уже были заполнены людьми. От машин пахло бензином, маслом и холодным железом. Людей стали делить на группы. Здесь впервые возник настоящий страх разделения. Женщины хватали детей. Мужчины старались держаться рядом с семьями. Все слишком быстро поняли, что разделить могут прямо сейчас. Мать прижала Катю к себе. Колин локоть схватила так сильно, что ему стало больно. Он не жаловался. Им повезло. Пока семью не разделили. Всех троих направили к одной машине. Семёна увели в другую сторону. Перед тем как исчезнуть среди людей, он снова посмотрел на Колю. На этот раз не кивнул. Просто посмотрел. Коля запомнил его лицо. Потом они больше никогда не встретятся. В кузов их загоняли быстро. Коля помог Кате подняться. Потом залез сам. Мать оказалась рядом. Люди сидели на деревянных лавках и прямо на полу.

Места почти не было. Кто-то держал ребёнка на коленях. Кто-то стоял. Борт был высокий. Из-за него ничего не видно. Только верхушки деревьев. Двигатель завёлся. Катя сразу схватилась за мать. Коля сел возле борта. Когда машина тронулась, его качнуло. Он ухватился за холодную доску. Колонна грузовиков двинулась. Никто не знал куда. Через щель между досками Коля видел дорогу. Она уходила назад. Снег. Следы машин. Лес. Иногда мелькали дома. Чужие деревни. Какие-то уже пустые. У одного дома дверь была открыта.

Во дворе бегала собака. Она бросилась вслед за грузовиком. Долго бежала. Лаяла. Потом отстала. Коля смотрел на неё, пока мог. Почему-то ему хотелось, чтобы собака догнала. Будто если хоть кто-то способен вернуться туда, откуда их увозят, значит, дорога не окончательная. Мать почти не говорила. Она держала детей возле себя. Иногда поправляла Катин платок. Иногда касалась Колиного плеча. Необходимости в этих прикосновениях не было. Она просто проверяла. Оба здесь. Оба рядом. Коля понял это. И тоже начал время от времени касаться сестриной руки. Проверять. Здесь. Грузовик ехал долго. Коля потерял счёт поворотам. Потом машина остановилась. Людей выгрузили возле какого-то большого здания. Вокруг уже было много других. Слышались команды. Стояли вооружённые охранники. За зданием виднелись рельсы. Коля посмотрел туда. Сначала не понял. Потом увидел вагоны.

Товарные. Тёмные. С маленькими зарешеченными окошками под крышей. На путях стоял длинный состав. Людей гнали именно к нему. Мать увидела тоже. Он почувствовал, как её пальцы на мгновение дрогнули. Но лицо осталось спокойным. Слишком спокойным. Такое спокойствие Коля уже начинал узнавать. Оно означало, что мать очень боится. К вечеру снег перестал. Небо стало прозрачнее. На западе появилась узкая полоска холодного света. Людей держали возле вагонов. Коля стоял рядом с Катей и смотрел, как изо рта идёт пар. Она устала. Положила голову ему на плечо. Мать накрыла обоих своей рукой. Перед ними открывали тяжёлую дверь одного из вагонов. Металл скрипнул. Внутри было темно. Настолько темно, что оттуда будто начиналась ночь. Людей стали загонять внутрь. Коля смотрел на эту чёрную прямоугольную пустоту и впервые почувствовал настоящий, холодный страх не перед человеком, не перед оружием и не перед выстрелом.

Перед неизвестностью. Он уже не видел дома. Не видел деревни. Не видел дороги назад. Теперь перед ним была только тёмная дверь вагона. Катя тихо спросила, куда они едут. Мать ответила не сразу. Потом сказала, что скоро узнают. Коля услышал её голос. Спокойный. Почти обычный. Но почувствовал руку. Она сжимала его плечо. Слишком сильно. И тогда он понял: мама не знает. Никто не знает. А значит, вопрос, который до этого жил у всех где-то глубоко внутри, теперь стал единственным. Куда они нас везут?

Глава 3. Ночью лаяли собаки

Дверь вагона закрыли снаружи. Сначала потянули тяжёлую створку. Она шла туго, с протяжным металлическим скрежетом, будто сопротивлялась сама. Потом что-то ударило о железо. Лязгнул засов. Темнота стала полной. Несколько секунд никто не говорил. Коля чувствовал рядом Катино плечо, чувствовал локоть матери, слышал чьё-то частое дыхание у самого лица, но не видел ничего. Даже собственных рук. Вагон пах деревом, сыростью, старой соломой и человеческой одеждой. Быстро прибавился запах пота, мокрой шерсти, валенок, дыхания, страха. Последний запах невозможно было назвать, но Коля потом много раз вспоминал именно его. Страх тоже имеет запах. Не свой. Он складывается из слишком большого количества людей, которым тесно, холодно и которые не понимают, что с ними будет дальше. Кто-то застонал. Кто-то спросил, все ли дети внутри. Кто-то начал звать жену.

Ему ответили из дальнего угла. Слова тут же затонули в других голосах. Некоторое время люди пытались устроиться. Одни садились на пол, другие оставались стоять. Кто-то освобождал место старикам. Женщины укладывали детей себе на колени. Те, кому удалось взять узлы, подкладывали одежду под спину или голову. Места всё равно не хватало. Коля сначала стоял. Потом мать нашла участок стены и усадила Катю возле себя. Его поставила рядом. Пол был холодным. Через доски тянуло. Катя сразу поджала ноги. Куклу она всё ещё держала под пальто. Коля видел только слабое движение её рук. Глаза постепенно привыкали. Под крышей оказалось маленькое отверстие, затянутое металлической решёткой. Через него проникала тонкая полоска серого света. Этого хватало лишь на то, чтобы различать силуэты. Лица оставались тёмными. Как будто все люди уже перестали быть самими собой и превратились в одну большую, сжатую темнотой массу.

Поезд долго не трогался. Это было хуже движения. Пока вагон стоял, людям казалось, что ещё можно что-то изменить. Кто-то стучал в дверь. Сначала осторожно. Потом сильнее. Просил воды. Ему никто не отвечал. Женщина у стены пыталась докричаться до кого-то снаружи. Возможно, там остался муж. Или сын. Коля не понял. Она называла имя. Повторяла. Снова и снова. Через несколько минут голос стал хриплым. Потом она замолчала. Снаружи слышались шаги. Команды. Удары дверей соседних вагонов. Иногда крик. Потом опять шаги. Коля прислушивался. Ему казалось, что по этим звукам можно понять, что происходит. Но чем внимательнее он слушал, тем меньше понимал. Поезд тронулся неожиданно. Сначала вагон дёрнуло. Люди покачнулись. Кто-то упал. Послышался детский крик. Потом колёса тяжело двинулись по рельсам. Медленно. С неохотой. Металл заскрипел. И наконец за стенами вагона возник ритм.

Стук. Пауза. Стук. Пауза. Так дорога вошла в их жизнь. Коля прижал ладонь к доске. Она дрожала. Катя подняла голову. Спросила, поехали ли они. Мать кивнула. Девочка спросила куда. На этот раз мать ничего не ответила. Не попыталась успокоить. Не сказала, что скоро приедут. Просто провела рукой по её волосам. Коля понял. Молчание было честнее. Сначала он пытался считать. Стук колёс. Остановки. Повороты. Время. Ему казалось, если считать, дорога будет понятнее. Раз, два, три, четыре... Он дошёл до ста. Потом начал сначала.

Через некоторое время потерялся. Слишком однообразным был звук. Он проникал в голову. Становился частью дыхания. Через час или два невозможно было понять, сколько времени прошло. Свет под крышей то становился чуть ярче, то снова тускнел. Наверное, поезд ехал между лесами. Или мимо станций. Иногда снаружи слышался другой состав. Тогда вагон наполнялся громом. После всё снова возвращалось к одному и тому же ритму. Стук. Стук. Стук. К полуночи стало холоднее. Люди сидели теснее. Мать притянула Катю к себе. Коля прижался с другого бока. Так было теплее. Он чувствовал, как дрожит сестра. Сначала мелко. Потом всё сильнее. Мать сняла с себя ещё одну кофту и накрыла её. Коля понял, что ей самой почти нечего осталось. Снова хотел отдать матери что-нибудь своё. Но уже нечего было. Шарф он отдал раньше. Оставались куртка, рубаха, свитер. Снять одно — значит самому начать мёрзнуть.

Он впервые столкнулся с мыслью, что иногда нельзя помочь другому, не ослабив себя. Это было неприятное знание. Взрослое. Он отвернулся. У дальней стены плакал ребёнок. Совсем маленький. По голосу Коля решил, что ему не больше двух лет. Плач был сначала громким. Потом усталым. Мать ребёнка пыталась его укачать. Говорила что-то тихо. Не песню. Скорее повторяла одни и те же слова. Малыш не успокаивался. Кто-то раздражённо попросил тише. Почти сразу другой мужчина огрызнулся, что пусть попробуют сами заставить ребёнка не плакать. Начался короткий спор. Женщина с малышом заплакала тоже. Коля сидел в темноте и слушал. Ему было странно, что люди могут ссориться из-за плача ребёнка. Потом понял. Они ссорились не из-за ребёнка. Из-за беспомощности. Из-за тесноты. Из-за страха. Из-за того, что никто не мог открыть дверь.

Через некоторое время мать достала хлеб. Тот кусок, который удалось сохранить. Разломила. Получилось несколько неровных частей. Самую маленькую оставила себе. Коле дала больше. Кате — ещё больше. Он заметил. Мать думала, что нет. Коля разломил свой кусок пополам. Одну часть незаметно сунул ей. Она сразу поняла. Покачала головой. Он настоял. Не словами. Просто положил хлеб на её ладонь и отвернулся. Мать долго держала кусок. Потом всё-таки съела. Коля не видел её лица. Но почувствовал, как она коснулась его плеча. Этого было достаточно. В вагоне было ведро. О нём никто не говорил, пока нужда не заставила. Сначала один старик попросил людей отвернуться. Потом женщина повела туда ребёнка. Постепенно стало ясно, что стесняться бессмысленно. Темнота помогала. Но не полностью. Коля ещё никогда не видел, как быстро исчезают вещи, которые в обычной жизни считались важными.

Стыд. Уединение. Порядок. Право побыть одному. Здесь ничего этого не было. Каждое движение замечали другие. Каждый кашель. Каждый стон. Каждый шёпот. Человек переставал принадлежать себе. Коля это чувствовал, хотя не мог сформулировать. Ему просто хотелось отвернуться от всех. Но места для этого не было. Ночью поезд остановился. Резко. Людей качнуло. За стеной послышались голоса. Снаружи лаяли собаки. Коля сразу вспомнил деревню. Ту ночь. Первый лай. Потом второй. Потом всю улицу. Он закрыл глаза. На несколько секунд ему показалось, что он снова дома. Сейчас мать поднимется. Подойдёт к окну. Снаружи снег. Печь тёплая. Катя спит. Отец может вернуться. Потом кто-то за стеной вагона крикнул. И воспоминание исчезло. Собаки продолжали лаять. Звук был другой. Ближе. Злее. Коля понял, что теперь будет бояться собак. Не всех. Но ночного лая. Он уже не будет воспринимать его как обычный деревенский звук.

Каждый раз будет ждать, что следом появятся шаги. Удары. Чужие голоса. Дверь не открыли. Поезд постоял. Потом снова пошёл. Люди начали дремать. Не спать. Именно дремать. Голова падает на грудь. Тело проваливается на несколько минут. Потом вагон дёргает. Человек просыпается. Коля тоже несколько раз засыпал. Каждый раз просыпался с мыслью, что потерял Катю. Сразу шарил рукой рядом. Находил её плечо. Успокаивался. Однажды сестра проснулась от его движения. Не спросила ничего. Просто взяла его за запястье. Так и уснула. Коля долго не двигался. Рука затекла. Но он боялся высвободиться. Пусть держит. Пока держит — значит, рядом.

Под утро стало особенно холодно. Обычно перед рассветом мороз крепчает. В вагоне это ощущалось всем телом. Доски промёрзли. По стенам выступила влага. Дыхание людей стало видимым. Коля видел белые облачка возле лиц. Пахло сыростью. У кого-то начался кашель. Глубокий. Сухой. Женщина напротив пыталась согреть ладонями пальцы своей дочери. Растирала. Дышала. Девочка не плакала. Только смотрела. Коля заметил, что у неё нет варежек. Хотел предложить свои. Но у него тоже не было. Он спрятал руки под мышки. Потом почувствовал стыд. Будто совершил что-то плохое.

Когда стало светлее, люди начали различать друг друга. Лица выглядели изменившимися. Серые. Опухшие от недосыпа. Волосы растрёпаны. На одежде солома. У кого-то кровь на губе. У кого-то грязь. Ночь состарила всех. Коля смотрел на мать. Она тоже изменилась. Глаза глубже. Под ними тени. Но движения оставались спокойными. Она по-прежнему поправляла Кате платок. Проверяла, не промокли ли носки. Перекладывала хлеб. Будто если продолжать заботиться о мелочах, можно удержать мир от окончательного разрушения. Коля понял это позже. Тогда он просто видел маму. И пока она была рядом, мог выдержать.

Утром поезд остановился на станции. Через решётку под крышей проник более яркий свет. Кто-то встал на носки и пытался выглянуть. Люди передавали друг другу, что видят. Крыша. Столб. Часть платформы. Надпись. Какие-то буквы. Мужчина, который немного понимал немецкий, попытался прочесть. Название было незнакомым. Коля повторил его про себя. Не потому что понял. А чтобы запомнить. Если помнить названия станций, можно будет потом найти дорогу назад. Эта мысль придала ему сил. Он решил отслеживать маршрут. Каждую остановку. Каждое слово. Каждый знак. Детская вера в порядок снова пыталась построить из хаоса схему.

Через некоторое время дверь открыли. Свет ударил в глаза. Люди зажмурились. Внутрь вошёл холодный воздух. Кто-то крикнул, чтобы никто не выходил. Дали воду. Не всем сразу. Одно ведро. Потом второе. Началась толкотня. Мать удержала детей возле стены. Не полезла вперёд. Ждала. Когда вода дошла до них, её осталось немного. Коля пил из чужой кружки. Металлический край был ледяным. Вода пахла железом. Никогда ещё она не казалась такой вкусной. Катя пила медленно. Мать остановила её. Не потому, что жалела. Потому что понимала, вода может закончиться. Коля снова увидел, как война меняет значение простых вещей. Хлеб. Вода. Тепло. Сон. Раньше они были фоном жизни. Теперь стали её содержанием.

На станции он услышал детский плач снаружи. Не из их вагона. Где-то дальше. Потом женский крик. Очень громкий. Люди внутри замолчали. Никто не видел, что произошло. Но все слушали. Крик повторился. Потом оборвался. Дверь захлопнули. Поезд снова тронулся. Коля подумал, что самое страшное здесь — не видеть. Когда не видишь, воображение делает всё хуже.

Днём стало чуть теплее. Вагон нагрелся от людей. Вместе с теплом усилился запах. Воздух стал тяжёлым. Дышать было трудно. Окно под крышей слишком маленькое. Люди по очереди вставали ближе к нему. Кто-то пытался просунуть пальцы сквозь решётку. Просто почувствовать наружный воздух. Коля тоже захотел. Но не стал. Сестру нельзя оставлять. Он понял, что теперь многие решения будет принимать не за себя. Это чувство одновременно давило и придавало смысл.

В середине дня женщина у двери упала в обморок. Сначала никто не понял. Она просто осела. Люди подняли её. Дали воды. Расстегнули ворот. Кто-то сказал, что ей не хватает воздуха. Мужчины начали стучать в дверь. Просить открыть. Ответом был крик снаружи. Кто-то ударил по железу. После этого стучать перестали. Женщина пришла в себя. Долго дышала ртом. Мать посадила Катю ближе к щели между досками. Там немного тянуло. Обычно сквозняк считался плохим. Теперь он был спасением. Коля снова попытался считать время. Не получилось. В вагоне сутки распались. Нет утра. Нет дня. Нет вечера. Есть только светло и темно. Есть остановка. Есть движение. Есть вода. Есть ожидание. Человек перестаёт жить по часам. Начинает жить от одного события до другого. Когда откроют дверь. Когда дадут воду. Когда поезд остановится. Когда ребёнок перестанет плакать. Когда снова начнёт.

Под вечер один мужчина сказал, что, судя по направлению, их везут на запад. Кто-то возразил. Другой предположил Ригу. Это слово Коля услышал впервые отчётливо. Рига. Оно прошло по вагону. Люди повторяли. Кто-то знал, что это город. Кто-то слышал о море. Кто-то сказал, что там работают фабрики. Другой — что есть лагеря. После этого разговор затих. Слово осталось. Рига. Коля повторил его про себя. Ему не нравилось, как оно звучит. Не потому, что было страшным. Потому что чужое. Очень далёкое.

Ночью снова лаяли собаки. На другой станции. На этот раз Катя проснулась сама. Сразу вцепилась в мать. Коля тоже открыл глаза. Никто ничего не сказал. Лай был за стеной. Рядом. Потом послышались шаги. Двери соседних вагонов открывали и закрывали. Кто-то кричал. Кто-то плакал. И снова Коля подумал о доме. Не о всём. О маленьких вещах. О кружке отца. О печи. О картофелинах. О книжке, оставленной на снегу возле школы. Он вдруг захотел вернуться именно за этой книгой. Поднять. Отряхнуть снег. Отнести внутрь. Почему-то это казалось важным. Если книга останется лежать в снегу, значит, никто не вернулся. Он уснул под утро. Снилась деревня. Не горящая. Обычная. Лето. Он идёт по дороге. Катя бежит впереди. Мать стоит у колодца. Отец чинит забор. Всё на месте. Только собаки лают. Сначала одна. Потом все. Коля идёт дальше. Никто не обращает внимания.