Тут за воротами стонет земля

Он хочет сказать, что нужно спрятаться. Но голоса нет. Он открывает рот. Не может крикнуть. Собаки лают всё громче. Потом лай превращается в стук колёс. Он просыпается. Темно. Поезд идёт. Катя рядом. Мать рядом. И он впервые понимает, что сон был не воспоминанием. Он уже начал забывать. Дом во сне был слишком правильным. Слишком целым. Таких домов больше не бывает. По крайней мере для них. Коля повернулся к стене. Положил ладонь на холодную доску. За ней была ночь. Где-то там оставалась дорога. Где-то ещё дальше — их деревня. А впереди было место, название которого они ещё не знали. И именно это место уже ждало их.

Глава 4. Утро, которого не должно было быть

Утро пришло не светом. Сначала изменился звук. Колёса начали стучать реже, вагон слегка покачнуло, потом поезд пошёл медленнее. Люди просыпались один за другим, ещё не открывая глаз, будто тело раньше сознания поняло, что что-то изменилось. Коля тоже проснулся от тишины. Не полной. Настоящей тишины в вагоне уже не было. Кто-то кашлял, кто-то тяжело дышал, в углу шуршала одежда, ребёнок всхлипывал во сне. Но исчез привычный ритм колёс, к которому за эти сутки все успели настолько привыкнуть, что перестали замечать. Без него стало тревожнее. Коля долго лежал, не двигаясь. Катя спала, прижавшись к матери. Во сне она поджала ноги и спрятала лицо у неё под мышкой. Кукла торчала из-под пальто — один лоскутный рукав и половина головы. Мать не спала. Она сидела, прислонившись спиной к стене вагона, и смотрела на маленькое решётчатое окно. Слабый серый свет падал ей на лицо.

За последние сутки оно изменилось ещё сильнее. Под глазами легли тёмные тени. Губы пересохли. Щёки словно заострились. Но Коля заметил другое. Она всё чаще смотрела не на людей, а на выход. Будто пыталась заранее понять, что будет, когда дверь откроется. Он сел. Мать заметила движение и приложила палец к губам. Не потому, что нужно было соблюдать тишину. Она просто не хотела будить Катю. Этот обычный жест вдруг поразил Колю. Потому что в мире, где всё ломалось, мать всё ещё заботилась о том, чтобы ребёнок поспал немного дольше. Поезд окончательно остановился. Через несколько минут снаружи раздались голоса. Потом шаги. Двери соседних вагонов начали открывать. Металл скрипел один за другим. Каждый скрежет приближался. Люди внутри невольно подтянулись. Кто мог — встал. Кто-то пригладил волосы. Кто-то застегнул пальто. Женщина у стены быстро поправила платок на голове, словно собиралась выйти не из товарного вагона под охраной, а на обычную станцию.

Коля заметил и это. Люди цеплялись за привычки. За мелкие движения. За необходимость выглядеть человеком. Даже там, где с ними обращались уже не как с людьми. Когда открылась дверь, дневной свет ударил внутрь так резко, что многие отвернулись. Коля зажмурился. После темноты всё вокруг казалось слишком белым. Снег. Небо. Пар от дыхания. Формы людей снаружи. Даже воздух выглядел холодным. Несколько секунд никто не двигался. Потом последовала команда. Людей начали выгонять. Не выпуская далеко. Просто строить возле вагонов. Мать разбудила Катю. Девочка открыла глаза и сначала не поняла, где находится. Потом сразу схватилась за куклу. Коля помог ей подняться. Она пошатнулась. Ноги затекли. Он взял её под локоть. Так они выбрались наружу.

Станция была маленькая. Несколько путей. Низкое здание. Склад. Деревянный забор. Коля не знал названия. На стене висела табличка, но буквы были незнакомыми. Он попытался прочитать. Не получилось. Мужчина рядом тоже смотрел. Кто-то сказал, что это уже не Белоруссия. Другой возразил. Третий тихо произнёс, что давно уже не Белоруссия. Люди заговорили шёпотом. Словно само предположение о том, что они пересекли какую-то невидимую границу, делало происходящее окончательным. Коля смотрел на снег. Он был таким же. Деревья тоже. Небо. Холод. Ничего не изменилось. И всё же внутри возникло ощущение, что дом стал дальше. Не на несколько километров. Намного. Будто за эту ночь между ними выросло пространство, через которое невозможно пройти пешком.

Людей не отпускали от вагонов. Охрана стояла вдоль состава. Некоторые курили. Дым сигарет смешивался с морозным воздухом. Коля смотрел, как один из солдат стряхивает пепел на снег. Движение было спокойным. Почти ленивым. Это злило сильнее крика. Люди вокруг мёрзли. Дети плакали. Кто-то просил воды. А он курил. Будто всё происходящее было для него обычной частью утра. Воду снова принесли в вёдрах. На этот раз меньше. Началась давка. Несколько женщин старались пробиться вперёд с кружками. Мужчины просили не толкаться. Один ребёнок упал. Его тут же подняли. Коля держал Катю за плечо. Мать держала обоих. Так они двигались втроём. Не разрываясь. К воде подошли поздно. Им досталось по несколько глотков. Катя попросила ещё. Мать покачала головой. Не потому, что не хотела. Потому что воды больше не было. Девочка ничего не сказала. И Коля снова отметил эту перемену.

Она стала реже просить. Словно за одни сутки уже поняла: многие просьбы здесь бессмысленны. С другой стороны вагона произошёл шум. Коля не видел сначала. Люди загораживали. Потом кто-то отступил, и появилась женщина, сидевшая прямо на снегу. Рядом лежал старик. Тот самый, который ночью дышал особенно тяжело. Коля вспомнил его. Седая борода. Большие руки. Он почти не разговаривал. Теперь старик лежал неподвижно. Женщина держала его голову на коленях. Не плакала. Просто гладила волосы. Один из охранников подошёл. Показал, чтобы она отодвинулась. Она не поняла. Или не захотела. Тогда другой мужчина из заключённых осторожно взял её за плечи. Что-то сказал. Женщина посмотрела на него. Потом на старика. Потом позволила себя поднять. Коля следил. Тело осталось на снегу. Людей начали загонять обратно. Никто его не унёс. Несколько минут старик лежал возле вагона.

На него падал снег. Коля подумал, что сейчас кто-нибудь вернётся. Но никто не вернулся. Поезд тронулся, а он остался. Эта картина застряла в памяти. Не смерть. Сам факт оставления. Человек ехал вместе со всеми. Слушал. Дышал. Мёрз. А потом остался лежать на чужой станции. И поезд ушёл. Как будто его никогда не было. В вагоне после остановки стало тише. Люди думали о старике. Никто не говорил его имени. Коля даже не знал его. Это мучило. Он вдруг захотел узнать. Кем он был. Где жил. Были ли у него дети. Кто теперь будет знать, где он умер. Но спросить оказалось не у кого. Женщина, сидевшая возле него, уехала в другом вагоне. И Коле впервые пришла мысль, которая потом будет возвращаться всё чаще: человек может исчезнуть не тогда, когда умирает. А тогда, когда некому помнить его имя.

День тянулся бесконечно. Поезд снова шёл. Иногда быстро. Иногда медленно. Несколько раз долго стоял в стороне от станций. Через щель Коля видел другие составы. Военные платформы. Тёмные цистерны. Вагоны с солдатами. Где-то далеко мелькнул город. Каменные дома. Трубы. Снег на крышах. Это длилось несколько минут. Потом снова лес. Дорога. Поля. Коля пытался запоминать всё. Ему казалось: если сохранит в голове путь, сможет когда-нибудь вернуться. Но дорога была слишком длинной. Станции сливались. Названия путались. День и ночь переставали иметь границы. Скоро он уже не был уверен, сколько времени они едут. Один день? Два? Три? Катя начала жаловаться на живот. Тихо. Так, чтобы мать не слышала. Но она всё услышала. Положила ладонь на живот дочери. Спросила, где болит. Катя показала. Мать ничего не могла сделать. Это было видно. Она просто поглаживала её.

Долго. Медленно. Коля сидел рядом. Чувствовал собственный голод. Поначалу он ощущался как пустота. Потом стал болью. Потом притупился. Осталась слабость. Хлеб почти закончился. Картофелины были сырые. Мать дала каждому по небольшой. Катя долго жевала. Коля ел медленно. Кожура хрустела на зубах. Раньше он бы такую картошку выплюнул. Теперь съел до конца. Даже грязь счищал пальцем и облизывал. Потом долго смотрел на пустую ладонь.

Разговоры постепенно стали другими. В первый день люди обсуждали, куда их везут. На второй — что будет. Теперь говорили о еде. О воде. О детях. О том, кто заболел. О том, у кого остался хлеб. Будущее сузилось. Не до недели. Не до войны. До следующей остановки. До следующего ведра воды. До вечера. Это изменение было незаметным, но Коля почувствовал. Люди переставали спрашивать, когда их отпустят.

Ближе к вечеру вагон снова наполнился слухами. Кто-то услышал от охранника название. Кто-то понял по разговору на станции. Снова прозвучала Рига. Потом другое слово. Сначала тихо. Потом ещё раз. Саласпилс. Коля никогда его не слышал. Слово показалось тяжёлым. Слишком длинным. Он повторил про себя. Са-лас-пилс. Чтобы не забыть. Мужчина возле двери сказал, что слышал о таком месте. Его сразу начали спрашивать. Он отвечал уклончиво. Что-то вроде лагеря. Работы. Бараки. Больше ничего. Или не знал. Или не хотел говорить при детях. Коля заметил, как мать напряглась. Она перестала гладить Катю. На мгновение. Потом продолжила. Но уже иначе. Медленнее.

Слово пошло по вагону. Саласпилс. Не громко. Люди повторяли, словно пробовали на вкус. Кто-то не понимал. Кто-то слышал впервые. Кто-то спросил, далеко ли от Риги. Ответа не было. Коля посмотрел на мать. Она не спросила ничего. Только притянула детей ближе. Ночью одному мужчине стало плохо. Он сидел у стены. Сначала просто тяжело дышал. Потом начал просить воздуха. Люди пытались поднять его ближе к решётке. Не хватало места. Кто-то стучал в дверь. Никакого ответа. Мужчина хрипел. Коля не мог не слушать. Хотел закрыть уши. Не сделал. Мать повернула голову Кати к себе. Чтобы та не смотрела. Но Коля смотрел. Не на мужчину. В темноте почти ничего не было видно. На мать. Её лицо. Она понимала, что ничем не может помочь. И именно беспомощность мучила её сильнее страха.

Утром мужчина был жив. Это вызвало почти облегчение. Коля понял, насколько изменился их мир. Теперь уже сам факт, что человек дожил до утра, казался хорошей новостью. Перед рассветом кто-то начал молиться. Тихо. Сначала одна женщина. Потом ещё несколько. Голоса были едва слышны. Коля знал некоторые слова. Мать тоже. Она не присоединилась вслух. Только перекрестилась. Катя увидела и повторила. Неловко. Пальцы дрожали. Коля не стал. Не потому, что не верил. Он вдруг рассердился. На Бога. За что? За дом. За отца. За людей. За эту дорогу. За старика на снегу. Он сам испугался своей мысли. Опустил голову. Потом всё же перекрестился. Быстро. Чтобы никто не заметил.

Когда стало светло, поезд вошёл в другой мир. Это Коля почувствовал сразу. Леса стали реже. Появились больше дорог. Дома. Столбы. Какие-то склады. Промышленные здания. Потом всё чаще стали попадаться люди. Город приближался. Кто-то встал к решётке. Передавал остальным. Много путей. Дома. Трубы. Снова дома. Коля встал тоже. Ему удалось посмотреть. Совсем немного. Серое небо. Крыши. Снег. Какой-то мост. Провода. Он никогда не видел такого большого города. В другой жизни это могло бы восхитить его. Теперь не вызвало ничего. Город был просто ещё одним чужим местом. Поезд не остановился в центре. Пошёл дальше. Город остался позади. Снова появились леса. Отдельные дома. Поля. Но теперь люди в вагоне уже были уверены: Рига где-то рядом. И значит, слово Саласпилс тоже. Мать вынула фотографию отца. Просто на несколько секунд. Посмотрела. Потом снова завернула.

Коля заметил. Ему вдруг стало страшно от другой мысли. Что отец может вернуться домой. После войны. Придёт. А дома нет. Никого нет. Деревня сгорела. И никто не скажет, куда их увезли. Он представил отца на пустой дороге. С рюкзаком. И от этой картины стало хуже, чем от всех вагонов. Потому что в ней была надежда, которая опоздала. Катя снова задремала. Голова упала Коле на плечо. Он не двигался. Мать смотрела на обоих. Коля чувствовал её взгляд. И впервые заметил, что в нём появилось что-то новое. Не только любовь. Не только страх. Решимость. Жёсткая. Почти отчаянная. Как будто она уже дала себе обещание: что бы ни произошло, детей она не отдаст. Коля не знал, что совсем скоро именно это обещание окажется страшнее всего. Потому что в мире, в который их везли, матери могли хотеть одного. А решали другие.

К полудню поезд начал замедляться. Надолго. Без рывков. Люди почувствовали. Разговоры стихли. Все стали смотреть на дверь. Колёса стучали всё реже. Потом вагон дёрнуло. Остановился. За стеной послышались голоса. Много. Команды. Лай собак. Шум машин. Далёкий металлический звон. Коля почувствовал, как Катя проснулась. Не открывая глаз, она сразу нашла его руку. Мать взяла вторую. Так они сидели втроём. Держась друг за друга. Снаружи открывали вагоны. Скрежет приближался. Один. Второй. Третий. Потом металлический засов ударил совсем рядом. Мать сжала Колину ладонь. Он посмотрел на неё. Она не отвела глаз. И в этот момент дверь поехала в сторону. В вагон вошёл холодный дневной свет. Коля увидел снег. Людей в форме. Ограду. Высокие столбы. Проволоку. И дальше — длинные тёмные бараки. Никто не произнёс название вслух. Но оно уже было известно. Саласпилс.

Часть II

За воротами

Глава 5. Земля за проволокой

Дверь вагона открылась не сразу до конца. Сначала появилась узкая полоска света. Она прорезала тёмный воздух внутри, легла на пол и на несколько секунд сделала видимыми чужие сапоги, край ведра, клочок соломы, чью-то ладонь, лежавшую на колене. Потом створку рванули сильнее. Свет стал широким, белым, холодным. Люди зажмурились.

Коля тоже закрыл глаза. После нескольких суток в полутьме снег за дверью казался ослепительным — сплошной белой плоскостью, в которую были вставлены чёрные фигуры людей, тёмные бараки, столбы и проволока. Первое, что он почувствовал, был воздух: свежий, морозный. Он должен был принести облегчение после тяжёлого вагонного духа, но вместо этого обжёг горло. Коля вдохнул глубже и закашлялся.

Снаружи уже кричали. Короткие, резкие команды не требовали перевода: быстрее, выходить, не останавливаться. Люди внутри зашевелились. Кто-то поднял ребёнка, кто-то попытался взять узел, кто-то не мог разогнуть ноги. После долгой дороги тело перестало слушаться.

Мать поднялась первой. Сначала помогла Кате, потом протянула руку Коле. Он сам мог встать, но всё равно взял её ладонь. Не из-за слабости — просто потому, что она была рядом. Катя держалась с другой стороны. Три руки, мать посередине. На несколько мгновений это казалось почти достаточной защитой.

Людей заставляли спрыгивать на землю. Высоко. С непривычки ноги подкашивались. Коля спустился первым и сразу повернулся к сестре. Мать передала её ему. Катя прыгнула неловко, и он поймал её. Девочка была легче, чем раньше, или ему только показалось. Мать сошла последней. Пока она спускалась, кто-то сзади толкнул её прикладом — не сильно, просто нетерпеливо.

Коля увидел. Внутри словно что-то вспыхнуло. Он шагнул вперёд, не подумав, рука сама сжалась. Мать мгновенно заметила. Не сказала ни слова, просто положила ладонь ему на плечо — сильно, так, что пальцы впились через одежду. Он остановился. Понял: не сейчас, не здесь, не так. Сопротивление иногда заключалось в том, чтобы не дать себя спровоцировать на поступок, после которого дети останутся без матери.

Вагоны стояли длинной цепью. Из каждого выпускали людей. Толпа быстро росла, над головами поднимался пар, снег под ногами превращался в грязную кашу. Коля смотрел вокруг и пытался понять, что это за место. Никакого города. Никакой станции в обычном смысле. Рельсы уходили в сторону. Дальше — дорога, потом ограда, высокие столбы, несколько рядов проволоки. За ней стояли бараки — низкие, тёмные, одинаковые.

Именно одинаковость пугала. Дом всегда отличается от другого дома: у одного крыша выше, у другого окно кривое, у третьего дерево возле крыльца. Здесь ничего не отличалось. Одинаковые стены, одинаковые двери, одинаковая земля. Никаких дворов, никаких тропинок, которые принадлежали бы кому-то. Пространство было разделено не изгородями, а проволокой.

Коля смотрел на неё дольше всего. Она шла рядами, слишком высоко для обычного забора. Он сразу понял: перелезть нельзя. Даже не потому, что охрана увидит. Сама конструкция говорила без слов: отсюда не уходят.

Мать тоже смотрела. В вагоне она ещё старалась сохранять лицо спокойным; теперь спокойствие стало жёстким. Она быстро осматривала всё вокруг, словно запоминала: ворота, башню, бараки, расстояние, людей, охрану. Наверное, думала не о себе. Коля уже умел узнавать этот взгляд — мать искала, откуда может прийти опасность для детей.

Катя ничего этого не понимала. Её внимание зацепилось за снег. На нём лежала маленькая детская варежка — одна, тёмная, мокрая. Катя посмотрела на неё, потом на свою руку. Наверное, хотела поднять, но мать потянула дальше. Тряпичная кукла выглядывала из-под пальто, голова моталась при каждом шаге.

Людей строили в несколько рядов. Никто не объяснял зачем. Коля видел взрослых мужчин отдельно. Женщин с детьми пока оставляли вместе. Стариков держали у края. Кто-то пытался спросить, где они. Ответов не было. Слово «Саласпилс» уже ходило между людьми. Теперь оно получило вид — и этот вид не понравился никому.

Коля ожидал чего-то другого. Возможно, большой каменной тюрьмы, высоких стен, чего-то, что само выглядело бы как страшное место. Здесь было хуже. Бараки стояли среди снега почти буднично, словно их построили для обычной работы. От этого становилось не легче, а страшнее: зло, похожее на порядок, трудно заметить заранее.

Толпа сдвинулась. Их погнали к воротам. Коля не понял, где именно начиналась территория лагеря. Сначала дорога, потом ограда, ещё один участок, внутренние ворота. Всё пространство было устроено так, чтобы человек переставал чувствовать направление. Он шёл туда, куда указывали, поворачивал, когда поворачивали остальные, останавливался, когда останавливались.

Коля поймал себя на том, что перестал смотреть под ноги, просто двигался. Это испугало. Он специально посмотрел вниз: снег, грязь, множество следов. Некоторые большие, некоторые совсем маленькие — детские. Значит, они не первые. До них здесь уже проходили другие. Наверное, тысячи. И эта мысль была тяжелее самого вида лагеря: если до них было много людей — куда они делись?

За воротами пахло иначе. Не только дымом. Уголь, мокрое дерево, сырая одежда, какая-то кислая еда, дым от печей — и ещё что-то, больничное, но не совсем. Коля не понял. Позже он будет узнавать этот запах. Лагерь тоже имел запах, как вагон, как деревня, как дом. Только к этому запаху привыкать нельзя.

У первого барака стояла группа заключённых. Не все были в одинаковой одежде: кто-то в старых пальто, куртках, изношенных брюках. Они выглядели иначе, чем вновь прибывшие. Не только потому, что были худее. Что-то было в лицах — взгляд человека, который уже давно живёт здесь и смотрит не на событие, а на последствия.

Один мужчина увидел детей. Его лицо едва заметно изменилось. Он ничего не сказал, только посмотрел. Очень долго. Коля поймал этот взгляд и почувствовал холод, не от мороза. Взрослый человек смотрел на них так, как смотрят на тех, кому невозможно помочь.

Кате стало тяжело идти. Она спотыкалась. Коля снова взял её за руку, мать поддерживала с другой стороны. Иногда девочка почти висела между ними. Не жаловалась, только дышала ртом. Губы побледнели. Мать всё время смотрела на неё. Коля видел, как она хотела взять дочь на руки, но мешок мешал. Тогда он сам забрал мешок.

Мать взяла Катю. Несла несколько минут. Охранник что-то крикнул, подошёл ближе, и ей пришлось поставить девочку на землю. Коля заметил, как её руки дрожат — не от тяжести, от злости. Она не посмотрела на охранника. Наверное, понимала, что лицо выдаст всё.

Их привели к площадке между бараками. Там уже находились другие группы. Люди сидели на земле, некоторые стояли, дети плакали. Женщины пытались прикрыть их собой от ветра. Коля увидел девочку лет пяти: она сидела прямо на снегу без шапки, волосы спутались. Рядом стояла женщина, вероятно мать, и пыталась объяснить охраннику, что ребёнку нужно внутрь. Её не слушали. Она вернулась, сняла с себя платок и намотала дочери на голову. Сама осталась без него.

Этот жест Коля запомнил. Здесь почти все матери делали одно и то же: отдавали детям сначала одежду, потом хлеб, потом воду, потом силы. Себе оставляли последнее. Иногда — ничего.

Они стояли долго. Сколько — никто не знал. В лагере время начинало снова ломаться. В вагоне оно измерялось остановками, здесь — командами: стоять, идти, ждать, повернуться, перейти, снова ждать. Коля начал считать бараки, потом потерял. Лагерь оказался больше, чем казалось, и всё время появлялись новые люди — из других составов, машин, групп.

В какой-то момент рядом прошла колонна мужчин. Их вели быстро. Коля стал искать Семёна, сам не зная зачем. Хотел увидеть знакомое лицо. Не нашёл. Может, кузнец был в другом месте, может, их разделили раньше. Может, остался на дороге. Отсутствие знакомого лица впервые заставило Колю почувствовать, что привычный мир распадается не только на места, но и на людей. Человек был — потом исчез. И никто не знает куда.

Мать начала тихо говорить детям правила: не отходить, ничего не поднимать без неё, не брать из чужих рук, не спорить. Если начнётся толкотня — держаться друг за друга. Если кто-то попытается увести одного — кричать. Последнее она сказала особенно жёстко. Коля посмотрел на неё. Почему именно увести одного? Мать не объяснила. Он понял: она уже чего-то боится, о чём пока не хочет говорить.

Через некоторое время к ним подошёл человек в форме с бумагами. Рядом был переводчик. Начали спрашивать фамилии, место рождения, возраст, состав семьи. Мать отвечала. Коля слушал, и всё звучало странно. Их жизнь превращалась в короткие слова: фамилия, имя, год рождения, деревня, отец — на фронте, дети — двое. Несколько строк на бумаге, и всё. Ни отцовского ремня, ни печи, ни яблони, ни куклы, ни дороги к колодцу. Человек становился записью.

Когда спросили об отце, мать на секунду замолчала. Потом сказала: на фронте. Переводчик уточнил — Советская армия? Она кивнула. Человек записал без выражения. Коле захотелось крикнуть, что отец жив, хотя он не знал. Просто чтобы никто не записал его как исчезнувшего. Но промолчал.

Их вещи начали проверять. Мешок забрали. Мать попыталась удержать — не силой, словами, показывая, что там детская одежда. Не помогло. Узел раскрыли. Рубашки, носки, картофелины, хлеб, фотография. Коля напрягся. Снова отцовский снимок оказался в чужой руке. Человек в форме задержал взгляд, переводчик задал вопрос. Мать ответила. Фотографию положили отдельно.

Тогда она впервые действительно сорвалась. Не закричала, но сделала резкий шаг и потребовала вернуть. Голос стал низким, жёстким. Охранник повернулся. Коля взял мать за рукав. Она не заметила. Переводчик сказал что-то человеку в форме; тот раздражённо махнул рукой. Фотографию бросили обратно. Мать поймала и на секунду прижала к груди, потом спрятала под одежду.

В глазах были слёзы, но она не плакала. Она выиграла маленькую битву, настолько маленькую, что никто, кроме детей, её не заметил. Но Коля понял: здесь даже фотографию нужно защищать. Значит, скоро придётся защищать всё.

Солнце так и не показалось. День оставался серым. Снег пошёл снова, редкий, мелкий. Снежинки задерживались на проволоке — белое на чёрном. Красиво. Эта красота злила Колю. Как может снег оставаться таким же? Почему небо не изменилось? Почему природа не видит, что здесь происходит? Он ещё не знал, что самые страшные вещи всегда происходят под обычным небом.

Вдалеке раздался детский крик — резкий, не плач, один крик, потом второй. Коля и мать одновременно повернулись, но между бараками ничего не было видно. Через минуту всё стихло. Лагерь снова зажил своими звуками: шаги, команды, стук дверей, кашель, лай. И Коля понял, что тишины здесь не бывает. Даже когда никто не говорит, лагерь звучит постоянно, как механизм.

Их снова куда-то повели. Проход был узкий: с одной стороны проволока, с другой барак. Снег здесь вытоптан до чёрного. Местами выступала грязь. Лежали щепки, куски ткани, обрывок верёвки, пуговица, детская деревянная ложка. Коля смотрел на эти мелочи и понимал: каждая вещь означала человека. Ложка была у кого-то, пуговица держала чью-то одежду, верёвка связывала чей-то узел. Люди исчезают. Вещи остаются.

Возле одного барака стояла группа детей без взрослых. Мать остановилась на мгновение — совсем чуть-чуть, но Коля заметил. Дети были разных возрастов, некоторые совсем маленькие. Одна девочка держала мальчика за руку; тот плакал. Рядом не было ни одной женщины, которая выглядела бы их матерью. Мать посмотрела слишком долго. Охранник поторопил, она пошла, но лицо изменилось. Теперь Коля тоже начал понимать, почему она всё время повторяет: держаться вместе.

Катя увидела у одного ребёнка деревянную лошадку без колеса. Долго смотрела, потом повернулась к своей кукле и проверила, на месте ли она. Коле стало больно. Катя всё ещё находила в этом месте игрушки, а он уже видел только предупреждения.