Тут за воротами стонет земля

Катя во сне зашевелилась, пальцы сжались на рукаве. Она тихо произнесла: «Не отпускай». Коля положил ладонь поверх её руки и внутри ответил: не отпущу. Это было детское обещание — почти невыполнимое в мире, где дети ничего не решали. Но иногда единственное сопротивление, которое остаётся человеку, — обещать невозможное и всё равно пытаться выполнить.

Ночью дверь открылась. Свет фонаря прошёл по нарам, назвали несколько фамилий. Не их. Коля почувствовал облегчение и сразу ненависть к нему: кто-то другой встал, кто-то другой стал одеваться, кто-то другой не знал, куда его ведут.

Когда дверь закрылась, Коля долго смотрел на пустое место, откуда увели мальчика. Одеяло осталось скомканным, миска — под стеной. Человек ушёл, вещи остались. Он лёг, Катя прижалась, и снова внутри звучало: не отпускай. Мамино, Катино, его собственное. Три голоса, связанные вместе.

Он уже начинал понимать: в лагере можно потерять дом, имя, хлеб, вещи, родителей, даже представление о времени. Поэтому решил держаться хотя бы за одно — за маленькую тёплую руку, которая во сне всё ещё сжимала его рукав. Пока эта рука рядом, он ещё не один.

Глава 8. Женщины — туда, дети — сюда

Утром барак разбудили раньше обычного. Сначала открылась дверь, и внутрь вошёл холод, быстро пополз по полу и поднялся к нарам. Потом зажёгся фонарь. Женщина в сером проходила между детьми и торопила: одеваться быстрее, ничего не оставлять.

Эта фраза насторожила Колю. Обычно миски оставались под нарами, куски тряпок, одеяла. Теперь велели брать всё, что было при себе. Он повернулся к Кате. Она уже не спрашивала, просто смотрела. Сестра тоже научилась различать интонации взрослых — иногда слова уже не нужны.

Дети торопливо собирались. Кто-то искал обувь, кто-то прятал хлеб, кто-то привязывал оторвавшийся номер. Маленький мальчик потерял варежку и плакал, девочка постарше помогала искать. Коля чувствовал страх не столько перед тем, что случится, сколько перед самой переменой. За несколько дней даже барак стал чем-то понятным. Плохим, холодным, страшным — но понятным. Здесь были нары, здесь спала Катя, здесь Лида. Теперь их куда-то вели. Значит, снова неизвестность.

На улице было ещё темно. Рассвет только начинался, снег казался синим, над лагерем висел дым. Коля невольно посмотрел туда, где, как ему казалось, могла находиться женская часть. Он всё это время пытался понять лагерь по движениям: откуда приходят группы, куда уводят, где появляются взрослые заключённые. Сначала всё было хаосом, потом начали проступать направления. Если наблюдать достаточно долго, можно хотя бы попытаться понять, где мать.

Детей построили. Коля встал рядом с Катей. Лида оказалась неподалёку. Когда женщина с бумагами прошла вдоль ряда, Катя сильнее сжала братову ладонь. Вчерашний страх не прошёл, просто спрятался. Коля наклонился и тихо сказал, что он рядом. Катя ничего не ответила, но руку не отпустила.

Охрана долго ждала распоряжений. Дети мёрзли. Коля снова поставил Катю на свои валенки. Слева стоял мальчик лет восьми, всё время шмыгал носом. Коля спросил, где родные. Мальчик пожал плечами: мать где-то здесь, отца увели раньше. Голос был без выражения, словно он сообщил, что потерял ложку. Дети начинали привыкать произносить страшные вещи спокойно.

Через некоторое время появилась колонна женщин. Сначала далеко, за двойной проволокой. Серые фигуры в платках и пальто шли между бараками. Некоторые несли ведра, кто-то инструмент, кто-то поддерживал соседку. У Коли перехватило дыхание. Он стал искать: лицо, походка, платок, плечи, руки. Мама.

Колонна приближалась. Между ними оставались проволока, охрана и широкая полоса снега, но лица уже можно было различать. Катя увидела женщин и прошептала: «Мама?» Коля не ответил. Боялся дать надежду раньше времени, хотя сам уже искал отчаянно.

Одна женщина была похожа: тот же рост, платок, фигура, немного согнутая спина. Коля почувствовал, как сердце ударило. Может быть, она. Он сделал шаг. Охранник крикнул, и Коля остановился. Женщина в колонне повернула голову — на мгновение, профиль едва виден. Слишком мало, чтобы узнать. Слово «мама» уже поднялось внутри, но он сдержался. Помнил: крик привлекает охрану.

Катя не выдержала и позвала. Сначала тихо, потом громче. Несколько женщин повернули головы — не одна, почти сразу несколько. Это было страшно: каждая услышала не чужого ребёнка, а собственного. Некоторые замедлили шаг. Охрана закричала, колонну погнали быстрее. Одна женщина подняла руку над плечами. Коля не знал — к ним ли. Через секунду рука исчезла.

Катя снова крикнула. Коля быстро прикрыл ей рот ладонью. Девочка вырвалась и посмотрела на него с ужасом. Он объяснил шёпотом: нельзя, сейчас уведут; нужно только смотреть. Катя заплакала, но без крика.

Колонна прошла — слишком медленно и слишком быстро одновременно. Коля не понял, была ли мать. Раньше он просто не знал. Теперь ему казалось, что почти увидел. И «почти» оказалось мучительнее полного незнания.

Позже он спросил женщину в сером, откуда вели тех женщин. Рабочая команда. Куда? На разные работы. Где живут? В другом секторе. Можно передать имя? Женщина посмотрела на охрану и тихо сказала: не спрашивай при них. Этого Коле хватило. Не «нельзя навсегда», не «мать погибла» — просто не спрашивать здесь. Значит, где-то спросить можно.

Днём детей держали возле стены и давали еду. Коля ел быстро, всё время поглядывая на проход. Если женская колонна пойдёт обратно. Катя почти не ела и всё спрашивала глазами. Наконец он сказал: может быть, это была мама. Сестра услышала не «может быть», а только «мама».

До вечера Катя повторяла: мама здесь, за забором, она нас видела, она махнула рукой. Коля не поправлял. Иногда надежда тоже еда — плохая, ненадёжная, но без неё можно умереть раньше, чем от голода.

Вечером женская колонна появилась снова. Коля ждал. Он прижался к мутному стеклу, Катя рядом, Лида тоже подошла. Женщина, которую он принял за мать, шла ближе к краю. Теперь было видно: она хромает. Мать раньше не хромала. Коля тут же нашёл объяснение — могли ударить, могла заболеть нога. Надежда умела любой факт превратить в подтверждение.

Женщина повернула голову, и Коля почти увидел лицо. Не мать. Другие скулы, другой нос, старше. Всё внутри провалилось. Катя прошептала: «Вот она?» Потом сама поняла: нет.

Колонна прошла. Катя отошла от окна и села. Коля почувствовал злость — на ту женщину за сходство, на себя за то, что поверил, на лагерь за то, что здесь даже надежда превращается в издевательство.

Лида села рядом и сказала, что искать нужно не только глазами. Женщин много, их могут переводить. Можно спросить взрослых заключённых, которые ходят между бараками — тех, кто носит еду или убирает. Иногда они знают фамилии и могут передать слово, кусок бумаги, имя.

Коля сразу спросил, знает ли она кого-нибудь. Лида назвала мужчину — Иван, работает возле кухни, белорус. Иногда проходит рядом. Однажды помог девочке найти сестру. Коля запомнил: Иван. Кухня.

Вечером он начал ждать каждого взрослого, проходящего мимо окна. Катя спросила, кого он ищет. Коля сказал: человека, который может узнать про маму. Девочка сразу оживилась, и он пожалел, что сказал слишком много. Но поздно. Теперь искать нужно было не только ради себя.

После отбоя Коля составлял сообщение. Если увидит Ивана, что сказать? Имя матери, фамилия, деревня, двое детей — Коля и Катя, живы, в детском бараке. Коротко. Без длинных просьб. Главное — живы.

Он повторял эти слова как номер, как фамилию, как молитву. Поздно ночью за дверью прошли шаги. Коля проснулся мгновенно. Дверь не открылась. Катя спала, Лида тоже. И вдруг Коля понял: впервые за всё время он не только ждёт того, что сделают с ним. Он строит план — маленький, почти беспомощный, но свой.

Завтра найти Ивана. Передать имя. Если мать жива — она узнает. Если ищет — получит след. Остальное он не позволил себе додумать.

За окном шёл снег. Он ложился на крыши, проволоку, землю, на следы женской колонны. Через час следов почти не осталось. Коля смотрел на белую полосу и думал, как быстро здесь исчезает всё: след, имя, человек. Поэтому нужно успеть сказать, передать, запомнить. И если завтра встретится Иван, он скажет самое важное: мы живы.

Глава 9. Мамина рука

Утро началось с ожидания. Ещё до того, как Коля окончательно проснулся, внутри уже жила мысль об Иване, который работал возле кухни и, возможно, мог передать матери несколько слов. Вчера это было предположением. Сегодня стало задачей.

Коля лежал на нарах и повторял про себя: имя матери, фамилия, деревня, Коля, Катя, живы. Нужно сказать коротко, чтобы человек запомнил и не перепутал. В лагере у каждого было своё важное — ребёнок, мать, муж, кусок хлеба, который нужно донести до вечера. Просить человека взять на себя ещё и чужую надежду было трудно.

Катя проснулась позже. Первым делом провела рукой по месту рядом, нашла его локоть и только после этого открыла глаза. Коля заметил: теперь она не спрашивала, здесь ли он — проверяла сама. Страх поселился настолько глубоко, что стал привычкой.

Лида снова заплела ей волосы. Катя сидела тихо, даже если чужие пальцы тянули слишком сильно. Коля думал: дети здесь учатся терпеть раньше, чем понимать зачем.

После переклички их вернули в барак. Коля почти сразу занял место у окна. Оттуда была видна часть прохода между строениями, угол соседнего барака и дорога к кухне. Людей, которые проходили, можно было увидеть всего на несколько секунд, но этого хватало.

Катя сначала смотрела вместе с ним, потом устала. Спросила, почему Иван не идёт. Коля ответил: работает. Сам подумал — а если вообще не придёт?

Прошло много времени. Женщина с ведром, двое мужчин с ящиками, заключённый с дровами, согнутый старик. Никто не был Иваном. И тут Коля осознал нелепость: он даже не знает, как тот выглядит. Лида нашла его возле окна и подсказала приметы: невысокий, худой, левая рука перевязана, на шапке светлая заплата, иногда носит мешки. Теперь ожидание стало конкретным.

К полудню дали еду. Коля впервые ел раздражённо — хотел закончить быстрее и снова смотреть. Катя жевала медленно. Он поймал себя на том, что торопит её взглядом, и сразу стало стыдно. Она не виновата. Он сел рядом и подождал.

Первый раз мужчину с перевязанной рукой он увидел уже после еды. Тот шёл быстро, нёс небольшой ящик, на шапке действительно была светлая заплата. Иван — наверное. Коля вскочил и подбежал к двери. Она закрыта. Женщина в сером была в другом конце. Пока он объяснял, мужчина исчез за углом.

Коля едва не заплакал от злости. Настолько близко — и всё. Женщина выслушала и сказала, что наружу нельзя. Он начал просить — тихо, не громко. Уже понял, что громкая просьба здесь редко помогает. Нужно только передать имя. Не увидеть мать, не выйти — просто имя. Женщина посмотрела на него и Катю, устало вздохнула и пообещала: если увидит Ивана сама, позовёт. Только молчать, не устраивать шум и не лезть к охране.

Теперь ожидание стало другим. Появился посредник. Женщина тоже знает. Значит, шанс выше. Но вместе с надеждой пришёл страх: а если Иван не найдёт? Если мать уже увезли? Если фамилию перепутают? Коля заставил себя остановить мысли. Только сообщение: мы живы. Не больше.

В середине дня дверь открылась. Женщина в сером сделала короткий жест: иди. У Коли ослабли ноги. Катя вскочила тоже, но её остановили — только он. Сестра вцепилась в рукав. Коля присел и объяснил, что никуда не уходит, только к двери, она будет видеть. Лида взяла Катю за руку. Девочка медленно разжала пальцы. Коля почувствовал это как доверие.

За дверью было холодно. Он остался в проёме. В нескольких шагах стоял невысокий худой мужчина в шапке со светлой заплатой, левая кисть перевязана грязной тканью. На вид лет сорок, может меньше — в лагере люди выглядели старше. Лицо узкое, щетина, глаза очень усталые.

Женщина сказала ему что-то. Иван посмотрел на Колю внимательнее. Мальчик заранее подготовил слова, но теперь всё перемешалось. Он назвал имя матери, фамилию, деревню, сказал: их двое — Коля и Катя, живы, в детском бараке. Иван попросил повторить фамилию, затем имя матери. Шевелил губами, запоминая. Потом кивнул: попробует.

Не «найду», не «передам» — попробует. Иван уже хотел уйти, но Коля испугался, что сказал мало. Быстро добавил: скажите, что мы вместе. Катя рядом, не разлучили. И ещё: «Скажите, что я её не отпустил».

Мужчина посмотрел на него. Эта фраза была уже не только для матери. Коля должен был, чтобы она знала: он выполнил приказ, удержал сестру — хотя её саму не удержал. Иван кивнул и ушёл. Несколько секунд — и его уже не было видно. Огромное событие заняло меньше минуты.

Катя сразу спросила, что он сказал. Коля пересказал. Девочка улыбнулась по-настоящему, впервые после разлуки. «Мама узнает» — не вопрос, факт. Коля не стал исправлять.

До вечера они ждали ответа, хотя Иван ничего не обещал. Каждый звук у двери заставлял Колю поворачивать голову. Он понимал, что слишком быстро, но всё равно ждал.

В ожидании вспоминалась мать. Не лицо — руки. Как она чистит картошку, застёгивает Катину кофту, держит мешок, поправляет шаль, гладит отцовскую фотографию. Руки всегда что-то делали. Коля понял: материнские руки он помнит лучше лица.

Последний раз он держал одну из них у ворот. Тёплая ладонь, сухая кожа, ногти. Потом чужие руки, рывок, пальцы разжимаются один за другим. Он часто возвращался к этому моменту и каждый раз думал: надо было держать сильнее. Хотя понимал — не помогло бы. Он был ребёнком против взрослых мужчин. Но память не признаёт справедливых объяснений. Она всё равно спрашивает: а если бы?

К вечеру он почувствовал боль в ладони. На коже остались старые царапины от материнских ногтей — одна возле большого пальца, две ближе к запястью. Почти зажили. Коля вдруг испугался, что скоро исчезнут, и не останется ничего. Начал запоминать их расположение.

Катя увидела, взяла его руку и осторожно провела пальцем по царапине. Сказала: «Это мама». Коля замер. Мамин след. Они некоторое время смотрели на ладонь как на фотографию.

Вечером он подумал: а что осталось у Кати? Мать держала её, укутывала, целовала, но физического следа нет. Кукла осталась на снегу, фотография отца у матери. Никакой вещи. Тогда Коля решил рассказывать — про дом, чтобы сестра не забыла.

Перед сном он начал вспоминать вслух: яблоню, сарай, отцовскую кружку, как Катя однажды вылила молоко кошке и сказала, что та попросила, как мать сначала сердилась, потом смеялась. Катя поправляла детали: не летом — осенью; не красная кофта — синяя. Это было хорошо. Значит, помнит.

Лида слушала, потом сама рассказала про свой дом: реку, старую грушу, кухонное окно, младшего брата Петьку. Другие дети тоже начали вспоминать: собаку, школьную сумку, лодку отца. На несколько минут барак перестал быть бараком. У каждого появился дом — не настоящий, из слов, но стены словно отступили. Дети тайно возвращали себе то, что у них отняли: доказательство, что до лагеря была жизнь.

Ночью Иван не пришёл. Утром тоже. Коля снова ждал у окна. Катя ждала вместе.

К полудню его позвали. Иван стоял снаружи, на этот раз без ящика. Выглядел ещё усталее. Спросил имя матери снова. Коля назвал. Мужчина кивнул: нашёл.

Одно слово. «Нашёл». Коля перестал слышать всё остальное. Будто исчезли барак, снег, люди. Мать жива.

Он схватился за дверной косяк, потому что ноги вдруг ослабли. Иван продолжал: мать в женской рабочей группе, пока здесь. Получила весть. Знает, что дети живы и что они вместе. Когда услышала — плакала. Просила передать: «Не отдавай Катю. Береги её. Я жива. Я вас найду».

Слова вошли внутрь. Не отдавай Катю. То же самое. Мать всё ещё мать даже за проволокой. Даже когда не может обнять, она продолжает давать ему поручения.

Коля спросил, можно ли увидеть её. Иван отрицательно покачал головой: не сейчас, слишком опасно. Если заметят передачу сообщений, хуже будет всем — матери тоже. Эти два слова остановили спор. Значит, нужно терпеть.

Он спросил, далеко ли она. Иван посмотрел в сторону бараков и ответил: «Не очень». Это оказалось мучительнее всего. Мать где-то за двумя рядами проволоки, может, в нескольких сотнях шагов. Можно дойти за пять минут — и невозможно.

Коля хотел передать ответ. Что сказать? Что боится? Что Катя плачет? Что еды мало? Он выбрал главное: «Скажите, мы ждём». Потом добавил: «И я помню её руку». Иван не понял, Коля не объяснял. Мужчина просто кивнул и ушёл.

Катя ждала. По лицу брата всё поняла раньше слов. Коля сказал: «Мама жива». Девочка застыла на несколько секунд и спросила: «Где?» Он неопределённо показал — там, рядом. Катя сразу подошла к окну, будто можно увидеть. Не увидела, но долго стояла.

После этого день изменился, хотя вокруг ничего не стало лучше: тот же барак, та же еда, холод, охрана. Но мать теперь существовала не только как воспоминание. Она дышит, ходит, работает, знает, ищет. Это было огромное богатство.

Вечером Коля снова посмотрел на царапины. Они почти исчезли, но теперь это не пугало. Появился другой след — слова: «Я жива. Я вас найду». Их нельзя увидеть, но они крепче царапин.

Перед сном Катя попросила повторить. Коля повторил несколько раз: мама жива, знает, что они вместе, ищет. Девочка слушала и улыбалась. Потом спросила: «А когда найдёт?» Коля уже научился не давать точных обещаний. «Когда сможет».

Ночью снова открывали дверь, называли фамилии, кого-то увели. Страх никуда не исчез. Надежда не уничтожает страх — она только даёт причину пережить ещё один день.

Когда всё стихло, Коля положил ладонь перед собой и провёл пальцем по месту, где были царапины. Теперь он знал: рука разжалась тогда не потому, что мать отпустила. Её заставили. Это совсем другое. И пока он держит Катю, пока помнит имя, пока мать знает, что они живы, их семья ещё существует — не в одном доме, не в одном бараке, не по одну сторону проволоки, но существует.

Глава 10. Детский барак

Первые дни Коля всё ещё считал. Первое утро, второе, третье. Потом перестал. Не потому, что забыл, а потому что дни слишком мало отличались друг от друга. Они начинались одинаково: с холода, чужого кашля, с того, как в полутьме кто-то шарил рукой по нарам, проверяя, рядом ли брат, сестра, знакомый ребёнок. С ожидания двери, фамилии, еды.

Потом — перекличка, снег, ветер, жидкая похлёбка, долгое сидение, шёпот, слухи, снова дверь, снова ночь. Сначала Коля думал, что обязательно запомнит каждый день, чтобы потом рассказать матери. Затем понял: дни сливаются. Он мог вспомнить лицо, кусок хлеба, чей-то плач, момент, когда Катя споткнулась, Лиду у окна — но какой это был день, уже не знал. Время в лагере перестало быть дорогой. Оно стало кругом.

Детский барак жил своей жизнью — не той, которую строили взрослые и записывали в бумагах. У каждой части помещения были негласные правила. У стены спали те, кто давно здесь. Ближе к двери — вновь прибывшие. На верхних нарах чаще лежали старшие мальчики. Маленьких старались держать внизу, чтобы ночью не упали. У одного окна собирались те, кто хотел видеть проход между бараками, у другого — те, кто ждал рабочие команды взрослых. Кто-то искал мать, кто-то отца, сестру. Кто-то уже никого не искал.

Лида постепенно стала почти частью их маленькой семьи. Она редко говорила о себе, помогала Кате с волосами, иногда уступала ей место ближе к стене. Однажды отдала половину воды, когда после кашля Катя попросила пить. Коля хотел вернуть долг, но Лида отказалась. Здесь помощь редко возвращали тому же человеку. Она переходила дальше: кто сегодня получил хлеб, завтра придержит другого на перекличке; кто уступил место, потом получит глоток воды. Дети быстро поняли простую вещь: одному здесь тяжелее.

Старшего мальчика в шапке без одного уха звали Миша. Ему было тринадцать. Коля сначала думал, что он здесь давно. Оказалось — чуть больше месяца. Но месяц в лагере делал ребёнка старше не на месяц, а на годы. Миша знал, когда лучше не задавать вопросов, куда становиться за едой, где холоднее, как прятать хлеб, как по шагам отличить охранника от заключённого. Коля слушал его как ученика учителя.

Миша научил: никогда не оставлять хлеб на виду. Даже среди детей. Голод меняет человека. Сначала делает злым, потом слабым, потом стыдливым, а потом стыд тоже уходит. Коля не хотел верить. Думал, что сам никогда не украдёт у другого. Миша ничего не доказывал, лишь однажды сказал: все так думают в первые дни. Эта фраза долго не выходила из головы.

Катя становилась тише, и это тревожило сильнее плача. Раньше она говорила много, теперь могла долго сидеть у стены и смотреть в одну точку. Иногда шевелила губами. Коля сначала думал, что молится, потом понял — разговаривает с куклой, которой уже нет. Катя помнила её, воображала в руках. Ладонь иногда сама складывалась так, будто внутри маленькое тряпичное тело. Коля видел и не говорил — боялся разрушить.

Однажды Катя попросила рассказать, как кукла выглядела. Он удивился: она же знает. Но девочка хотела услышать. Коля описал синие глаза, почти стёртый красный рот, платок, платье. Катя поправляла детали. Они восстанавливали игрушку так подробно, будто лицо человека. Вместе с куклой оставалась часть прежней жизни, а значит, пока её помнят — дом тоже не совсем исчез.

Иногда приходили вести от матери. Не часто. Иван появлялся на несколько минут и передавал короткие слова: жива, работает, помнит, берегите себя, не отдавай Катю. Потом пропадал на несколько дней. Каждый раз Коля ждал и боялся, что это последнее сообщение. Кате передавал только хорошее. В детском бараке надежду тоже выдавали порциями — слишком много сразу было опасно.

Однажды мать передала полоску старого платка. Не письмо, просто ткань. Коля узнал край её шали. Долго держал в ладони, потом отдал Кате. Девочка прижала к лицу, пыталась почувствовать запах и сказала, что пахнет мамой. Возможно, запаха уже не было. Коля не спорил. Лида помогла зашить полоску внутрь Катиной одежды. Теперь мать была не только памятью — маленький кусочек ткани находился рядом с телом.

Коля заметил: дети быстро учатся различать состояние друг друга. Не нужно спрашивать, кто заболел. Слышно по дыханию, кашлю, по тому, как человек лежит, по глазам, по отказу от еды. Одним утром мальчик с соседних нар не встал. Его звали Саша, лет девять. Коля разговаривал с ним всего два раза. Саша гордился, что дома умел ставить силки на зайцев и обещал показать, когда вернутся.

Сначала решили, что он спит. Лида коснулась лба — горячий. Позвали женщину в сером. Та посмотрела и сказала отнести. Двое старших мальчиков помогли. Саша открыл глаза, не понимал, где находится, пытался сопротивляться, но сил почти не было. Его вынесли. Никто не спросил куда. Все уже знали: если забирают больного, ответа всё равно не будет.

Через два дня Саша не вернулся. Миша сказал: может, в лазарете. По голосу было слышно, что сам не верит. Но никто не произнёс «умер». Пока не знаешь точно — ребёнок жив. Так решили дети. Это было их внутреннее правило.

Другой мальчик, Николай, вернулся. Ему было около двенадцати. Его увели ночью, отсутствовал почти сутки. Вернулся бледный, очень слабый, сразу лёг и ничего не рассказывал. Ночью его знобило, утром стало лучше, но в глазах появился особый страх — не общий, а направленный. Коля заметил: Николай особенно боится белых халатов. Когда возле барака прошёл человек в медицинской одежде, мальчик отвернулся, сжался и потом долго сидел у стены. Никто не спрашивал. Здесь дети быстро учились уважать чужой страх — потому что у каждого был свой.

Катя начала кашлять. Сначала редко, вечером, потом утром. Коля насторожился: проверял лоб, дыхание, старался не давать ей сидеть у окна, где тянуло, сам спал с краю, отдавал часть хлеба. Катя отказывалась. Он не ругал, просто клал хлеб перед ней и ждал.

Однажды девочка спросила, почему он сам ест меньше. Коля сказал, что не хочется. Ложь была слишком очевидной. Катя отломила часть и вернула. Он отказался, она настояла. Две детские руки держали один кусок хлеба, каждый пытался отдать другому. В другой жизни это могло бы казаться трогательным. Здесь было страшно, потому что речь шла не о доброте, а о силах: кому нужнее, кто слабее, кто дотянет до завтра. Наконец Коля разделил хлеб, Кате чуть больше. Она заметила, но съела.

По ночам барак звучал иначе. Днём шум, шаги, команды. Ночью каждый звук становился отдельным: кто-то скрипит зубами, кто-то плачет во сне, зовёт мать, шепчет молитву, кашляет, идёт к ведру. Иногда Коле казалось, что барак не спит никогда, просто дети на время закрывают глаза.

В одну ночь маленькая девочка проснулась от кошмара и начала кричать. Она вырывалась, звала маму, старшие пытались удержать, женщина в сером гладила и говорила тихо. Наконец силы закончились, девочка обмякла и заснула. Коля потом долго не мог закрыть глаза. Катя рядом тоже не спала.