Код Ариосто: Ренессанс требует апдейта

Эсте. Код Ариосто

Глава 1. Наследники, стартапы и привидения в серверной

Рассказчик: Альфонсо (Альф) д’Эсте

В этом мире есть только три вещи, которым я доверяю безоговорочно: идеально скомпилированный Python-скрипт, эспрессо из кофемашины La Marzocco, настроенной лично мной, и тот непреложный факт, что мои предки были абсолютно, клинически сумасшедшими.

Возьмем, к примеру, температуру. Восемнадцать градусов по Цельсию. Это идеальная, выверенная до десятых долей градуса температура для охлаждения стоек с серверами, на которых хранится оцифрованный архив дома Эсте за последние восемьсот лет. И, по счастливой (или издевательской) случайности, это ровно та температура, которая естественным образом держится в подземельях Кастелло-Эстенсе в середине июля.

Я поправил воротник худи из лимитированной коллекции Loro Piana, которое стоило как подержанный Fiat, и вытер каплю пота со лба. Кондиционер в третьей серверной снова сбоил.

— Ну давай, родной, — прошептал я, глядя на мигающий синим светодиодом корпус Dell PowerEdge. — Не умирай. Если ты упадешь, я потеряю три терабайта переписки Эрколе I с папой Александром VI, а Белла меня убьет. Она уже запланировала на осень выставку «Борджиа и Эсте: Токсичные связи Ренессанса», и ей нужны сканы.

Сервер ответил мне ровным, успокаивающим гулом кулеров. Я выдохнул и огляделся.

Моя «офисная» территория представляла собой сюрреалистичный коктейль из Кремниевой долины и фильмов про инквизицию. Слева от меня тянулся ряд черных монолитов с вычислительными мощностями, способными симулировать рождение вселенной. Справа, вмонтированные в сырую кирпичную кладку четырнадцатого века, торчали ржавые железные кольца. Историческая справка гласила, что именно к ним привязывали должников, не сумевших вовремя оплатить налоги герцогу. Теперь к одному из колец я примотал изолентой роутер Wi-Fi 6, потому что толстые стены замка экранировали сигнал хуже бункера.

Я — Альфонсо д’Эсте. Тридцать два года. IT-архитектор, циник и, к своему глубокому сожалению, наследник одной из самых древних и пафосных династий Европы. Мои друзья из Стэнфорда сейчас пьют смузи из спирулины в Пало-Альто, разрабатывая нейросети для подбора носков. А я сижу в подвале фамильного замка во Ферраре и пытаюсь перевести в «цифру» легаси-код моей семьи.

Легаси-код у нас, впрочем, — это только половина работы. Вторая половина — это археология в чистом виде, только вместо кисточки и совочка у меня спектрометры и алгоритмы машинного зрения. Я оцифровываю всё подряд: приходно-расходные книги пятнадцатого века, где рядом с закупкой венецианского стекла аккуратным почерком записана «плата аптекарю за услугу, о которой лучше не спрашивать»; любовные письма, зашифрованные так, что современные криптографы заплакали бы; ноты, рецепты ядов и противоядий, планы фортификаций и списки гостей, половина которых не пережила ужин, ради которого их составляли.

Восемьсот лет непрерывной, маниакальной документации. Мои предки не доверяли памяти — память льстит и забывает. Они доверяли бумаге, камню и, как я подозревал всё сильнее с каждой бессонной ночью, чему-то ещё, что я пока не научился читать. Каждую ночь я заливал новые терабайты в облако и каждую ночь ловил себя на одной и той же неуютной мысли: я не сохраняю прошлое. Я его допрашиваю. И оно, кажется, начинает отвечать.

А легаси-код у нас, надо сказать, знатный. Кровосмешения, отравления, покровительство гениальным поэтам, которые потом сходили с ума и кусали своих покровителей, войны с Папой Римским за куски болота... Если бы история дома Эсте была программным обеспечением, мы бы давно словили «синий экран смерти». Но мы всё еще тут. Держимся на честном слове, бальзамическом уксусе и фамильном упрямстве.

Мой смартфон, лежавший на столе рядом с пыльным фолиантом пятнадцатого века, злобно завибрировал. На экране загорелось имя: Белла (Не брать, будет выносить мозг).

Я вздохнул и провел пальцем по экрану. — Альф, скажи мне, что ты не в своей пещере, — голос кузины Изабеллы звучал так, будто она одновременно пила просекко и отдавала приказы взводу спецназа. На фоне слышался гул голосов, звон бокалов и какая-то ненавязчивая лаунж-музыка. — Дедушка через десять минут выходит к гостям. Если тебя не будет наверху, он впишет тебя в завещание как «того парня, что чинит роутеры» и оставит тебе только ров с крокодилами.

— У нас нет крокодилов, Белла, — устало ответил я, начиная собираться. — Только пара очень старых и очень толстых карпов. — В твоем гардеробе нет крокодилов, Альф! А в рву могут быть метафорические крокодилы. В общем, бегом наверх. И ради всего святого, сними худи. Ты выглядишь как хакер, который собирается взломать Пентагон, а не как герцог, принимающий элиту Эмилии-Романьи.

Она сбросила вызов. Типичная Белла. Она у нас отвечает за «фронтенд» семьи: пиар, моду, светские рауты и создание иллюзии, что мы не просто кучка аристократов с пыльными титулами, а полноценный лайфстайл-бренд. Я же отвечаю за «бэкенд»: инфраструктуру, финансы, архивы и решение проблем, о которых не должны знать глянцевые журналы.

Я выдернул шнур зарядки, сунул телефон в карман и поплелся к винтовой лестнице.

Подъем на piano nobile (парадный этаж) — это всегда путешествие во времени. С каждым шагом гул серверов стихал, уступая место скрипу моих лоферов по стертому веками камню. Воздух менялся: запах озона, горячей пыли и пластика сменялся ароматом старых гобеленов, воска и тяжелых, сладковатых духов.

Каждая ступень этой лестницы была отдельной геологической эпохой. Внизу — эпоха кремния: озон, статическое электричество, ровный белый шум серверов, который я слышал даже во сне. Посередине — эпоха камня: холод, сырость, немой упрёк четырнадцатого века, вбитый в каждый кирпич. А наверху меня всегда ждала эпоха плоти: духи, пот, амбиции, живые люди, которые улыбались друг другу, прикидывая, во сколько обойдётся ошибка соседа. Из всех трёх мне была понятна только первая. В серверной у любой проблемы есть лог, стек-трейс и причина. Наверху причины прятались за пять поколений обид, и никакой отладчик их не находил.

Когда я толкнул тяжелую дубовую дверь, ведущую в Зал Игр (Salone dei Giochi), меня накрыла волна шума и света.

Зал был великолепен, черт возьми. Я не мог этого отрицать, даже будучи закоренелым технарем. Высокие сводчатые потолки, фрески Доссо Досси, на которых мифологические существа резвились в цветах, которые уже не умеют делать современные пигменты. Сотни гостей, сверкающих бриллиантами и амбициями, перемещались по залу, как фигуры на очень дорогой шахматной доске.

Я быстро просканировал толпу, мой внутренний алгоритм автоматически помечая объекты интереса.

Вон Тассо. Мой дядя Торквато, семейный архивариус. Он прятался за огромной кадкой с фикусом, нервно поправляя очки в роговой оправе и подозрительно косясь на официанта с подносом канапе. Тассо искренне верил, что масоны подмешивают в просекко сыворотку правды, чтобы выведать у нас секрет алхимического золота Эсте. Я мысленно послал ему луч поддержки.

А вон и моя жена. Лукреция. Люкс. Сердце, предательски сбившись с ритма, пропустило удар. Она стояла у окна, выходящего на ночной ров, и что-то горячо доказывала какому-то арт-критику. На ней было платье, которое иначе как «архитектурным безумием» назвать было нельзя: асимметричный крой, смесь необработанного шелка и, кажется, переработанных оптоволоконных кабелей, которые мягко светились изнутри при каждом ее движении. Она была хаосом, воплощенным в материи. Мой идеальный, выверенный мир всегда нуждался в ее энтропии.

Заметив меня, Люкс подмигнула и незаметно показала большой палец вверх. Я усмехнулся, наконец-то чувствуя, как напряжение начинает отступать.

Но расслабиться мне не дали.

Гул в зале начал стихать, словно кто-то плавно убавил громкость на главном пульте. Толпа расступилась, образуя живой коридор. К центру зала, к небольшому возвышению, медленно, но с пугающей для его восьмидесяти четырех лет уверенностью, направлялся Патриарх. Эрколе д’Эсте.

Дедушка выглядел так, словно только что сошел с портрета Тициана, если бы Тициан рисовал босса мафии, который в свободное время читает Овидия в оригинале. Безупречный смокинг, седая борода клинышком, глаза — острые, темные, живые.

Он взял хрустальный бокал и слегка постучал по нему серебряной ложечкой. Звон был чистым и пронзительным.

— Дамы и господа. Друзья. И те, кто притворяется друзьями, пока не увидел наш годовой отчет, — начал Эрколе. Его голос, с легкой хрипотцой, легко перекрыл остатки шепота. Зал улыбнулся. Дедушка умел подать себя.

— Сегодня мне исполняется восемьдесят пять, — продолжил он, обводя взглядом зал. Его глаза на секунду задержались на мне, и я почувствовал себя так, будто мой код запустили в режиме строгой отладки. — Говорят, это возраст, когда человек должен смотреть на закат и вспоминать былое. Но дом Эсте никогда не отличался любовью к спокойным закатам. Мы предпочитаем рассветы. Особенно те, что сопровождаются запахом пороха и свежей типографской краски.

Я нахмурился. Это было не похоже на стандартный тост. Обычно он шутил про подагру и налоги.

— Как вы знаете, наше наследие — это не только камни этого замка и картины в галерее, — голос Эрколе стал жестче. — Это идея. Идея того, что красота и интеллект могут править миром. Но в последние годы... некоторые силы пытаются оспорить наше право на эту идею.

Зал замер. Даже Тассо перестал исследовать фикус на наличие жучков.

— Консорциум «Сфорца-Капитал», — дедушка произнес это название так, будто выплюнул косточку от оливки, — сделал нам предложение. Они хотят выкупить Кастелло-Эстенсе, наши земли и, что самое важное, наш семейный архив. Чтобы, цитирую их генерального директора, «токенизировать наследие, выпустить NFT на фрески и сделать из замка элитный коворкинг для крипто-инфлюенсеров».

По залу пробежал нервный смешок, но я не смеялся. Я знал, что такое «Сфорца-Капитал». Это агрессивный хедж-фонд, который скупает исторические активы по всей Европе, выжимает из них соки и выплевывает пустые оболочки. Их глава, Лоренцо Сфорца, был гением корпоративного рейдерства и человеком, у которого, по слухам, вместо души был алгоритм майнинга биткоинов.

— Они ссылаются на долги, на устаревшие земельные споры семнадцатого века и на то, что нынешнее поколение Эсте... скажем так, потеряло хватку, — Эрколе посмотрел прямо на меня, а затем перевел взгляд на Беллу, которая стояла неподалеку, побледнев и сжав бокал так, что побелели костяшки пальцев. — Они считают, что мы — история. Что мы — прошлое.

Патриарх сделал паузу, позволяя тишине стать почти осязаемой.

— Но они забыли одну вещь. Дом Эсте никогда не оставлял свои секреты на виду. Лодовико Ариосто, величайший поэт нашего двора, написал «Неистового Орланда» не просто как сказку о рыцарях. Это была карта. Шифр. Завещание, написанное октавами и спрятанное в самом воздухе Феррары и Модены.

Я почувствовал, как у меня холодеют кончики пальцев. Нет. Только не это.

— Сегодня я объявляю о начале игры, — голос Эрколе зазвенел сталью. — Тот, кто найдет «Утраченные Куплеты», тот, кто разгадает код Ариосто, получит не только титул главы дома. Он получит юридический документ, подписанный еще в шестнадцатом веке, который делает наши земли суверенным трастом, неподвластным ни одной корпорации в мире. У вас есть время до осеннего равноденствия. Если вы проиграете... что ж. Надеюсь, вам понравится работать в коворкинге.

Эрколе поднял бокал. — За игру, внуки. И да простит нас святой Ренессанс.

Он залпом выпил вино, развернулся и ушел, оставив за собой шлейф дорогого табака и абсолютного, звенящего шока.

Зал взорвался. Люди бросились друг к другу, доставая телефоны, начиная шептаться, строить догадки. Белла уже набирала кого-то на телефоне, ее голос был ледяным: «Срочно собирай кризис-комитет. И найдите мне лучшего хакера в Италии. Нет, мне не нужен взломщик банков, мне нужен тот, кто умеет взламывать историю!»

Тассо вынырнул из-за фикуса, подбежал ко мне и вцепился в рукав моего худи (которое я так и не снял, к ужасу Беллы). — Альф! Альфонсо! Ты слышал?! Сфорца! Они хотят забрать архив! Они сожгут рукописи Тассо, чтобы обогреть свои серверные! Мы должны спрятать фолианты в катакомбах! Я знал, я знал, что этот Лоренцо — масон!

— Тассо, дыши, — я мягко отцепил его пальцы. — Никто ничего не сожжет. Это просто... квест. Дедушка просто устроил нам квест.

Но внутри у меня все переворачивалось. Квест. Охота за сокровищами. В тридцать два года. Я планировал на следующий месяц релиз нового облачного хранилища, а не беготню по замкам с лупой и томом стихов в руках.

Мне нужен был воздух. И тишина.

Я выскользнул из Зала Игр и пошел по темной, плохо освещенной галерее, ведущей к восточному крылу замка. Здесь было тихо, только мои шаги эхом отдавались от мраморного пола. Стены были покрыты фресками, иллюстрирующими сцены из «Неистового Орланда».

Я остановился у огромного панно, изображающего Астольфа, летящего на Луну на гиппогрифе, чтобы вернуть рассудок Орланда. Краски были тусклыми, местами штукатурка осыпалась.

Я тяжело вздохнул, поднял левую руку и посмотрел на свои умные часы. Пульс — сто десять. Давление повышено. Стресс-индекс зашкаливает. — Ну и денек, — пробормотал я. — Дедушка спятил, Сфорца хотят сделать из нас стартап, а мне придется играть в Индиану Джонса.

Я хотел было опустить руку, но экран часов внезапно мигнул. Цифры сбились, превратившись в набор странных символов. Я нахмурился. Такого никогда не было. Я достал из кармана свой смартфон — кастомный прототип с улучшенным LiDAR-сканером, который я собрал для себя, чтобы тестировать новые алгоритмы пространственного картирования.

Направил камеру на фреску. Приложение открылось, начав строить 3D-модель стены. И вдруг на экране, поверх изображения Астольфа и гиппогрифа, начала проявляться совершенно другая геометрия. Сканер уловил микроскопические перепады плотности штукатурки. Пентименти — скрытые нижние слои живописи, которые художник записал сверху. Но это были не просто мазки кисти.

Это были линии. Идеально ровные, математически выверенные линии, складывающиеся в сложный геометрический узор. Концентрические круги, пересекающиеся под углами, кратными числу Фи. Золотое сечение, вплетенное в кирпичную кладку.

Я замер, чувствуя, как по спине пробегает холодок, не имеющий ничего общего с температурой в серверной.

Я приблизил телефон. В самом центре узора, там, где на фреске был нарисован глаз гиппогрифа, сканер выделил крошечный, почти невидимый невооруженным глазом квадрат. Внутри него была последовательность из латинских букв и цифр, стилизованных под вязь шестнадцатого века.

Но мой мозг, мозг архитектора баз данных, мгновенно распознал в этой вязи структуру. Это был не просто текст. Это был хэш. SHA-256, замаскированный под ренессансную каллиграфию.

Ариосто не просто писал стихи. Он писал код. И он оставил его здесь, в надежде на то, что однажды кто-то с правильным «софтом» в голове придет и считает его.

Я опустил телефон. В галерее было по-прежнему тихо, но теперь эта тишина казалась наэлектризованной. Воздух пах не просто старой пылью. Он пах тайной, которая ждала пятьсот лет.

— Ну хорошо, Лодовико, — тихо сказал я в пустоту, и на моем лице, вопреки всему цинизму, медленно расползлась ухмылка. — Давай посмотрим, что у тебя за легаси-код. Надеюсь, ты оставил документацию.

Я развернулся и пошел обратно, к свету, шуму и паникующей семье. Игра началась. И, черт возьми, кажется, я собирался ее выиграть.

Глава 2. Ренессанс-вайб и кризис в TikTok

Рассказчик: Изабелла (Белла) д’Эсте

Есть три стадии принятия неизбежного в мире высокого пиара. Первая — отрицание: «Этого не может быть, потому что мой ассистент подписал NDA под угрозой расстрела». Вторая — гнев: «Я уничтожу их репутацию, выкуплю их стартап и увольню их хомяка». И третья — холодная, кристально ясная стратегия: «Так, какой у нас бюджет на подкуп журналистов и сколько стоит silence-fee для свидетелей?»

Сейчас я балансировала между второй и третьей стадией, сидя за угловым столиком на летней веранде Caffè della Luna, что выходит прямо на площадь перед Феррарским собором. Мой смартфон, лежавший на мраморной столешнице рядом с чашкой ристретто, вибрировал с такой частотой, что грозил треснуть и уползти в пепельницу, как механический жук.

Люди думают, что пиар — это про красивые картинки. Наивные. Пиар — это про контроль над нарративом, а нарратив в наше время формируется за первые сорок минут после события, пока факты ещё тёплые и податливые, как воск. Кто первым назовёт вещь — тот ею и владеет. Сфорца назвал нас «банкротами». Я должна была переназвать нас быстрее, чем это слово успеет застыть.

Я управляла восприятием восьмисот лет истории так же, как хирург управляет скальпелем: миллиметр в сторону — и вместо спасённой репутации у тебя труп на первой полосе. И, в отличие от Альфа с его резервными копиями, у меня не было кнопки «откатить». Слово, однажды выпущенное в мир, не отзывается. Его можно только перекричать более красивым словом.

На экране загоралось имя: Франческа (Vogue Italia). Я сбросила вызов. Экран тут же вспыхнул снова: Франческа (Vogue Italia) — СРОЧНО. Я вздохнула, поправила идеально уложенную прядь волос (укладка «нарочитая небрежность», на которую мой стилист потратил два часа и полбаллона лака, чтобы она выглядела так, будто я только что сошла с яхты в Портофино, хотя я просто вышла из кондиционированного Maybach) и провела пальцем по экрану.

— Белла, дорогая, скажи мне, что это фейк, — голос Франчески звучал так, будто она одновременно курила тонкую сигарету и пила валерьянку. — Мой отдел новостей сходит с ума. Какой-то тиктокер только что выложил видео из вашего Зала Игр. Дедушка, сокровища, Сфорца... Хэштег #EsteHunt уже в трендах по всей Италии. Вы правда превращаете замок в квест-комнату?

Я закрыла глаза. Тиктокер. Конечно. В нашем семействе всегда найдется троюродный племянник, который не понял серьезности момента и решил, что дедушкина речь — это повод для липсинка под какой-нибудь трендовый звук.

— Франческа, милая, — произнесла я голосом, в котором было столько же льда, сколько в бокале шампанского, который мне сейчас был жизненно необходим. — Никакой квест-комнаты. Это... иммерсивный исторический перформанс. Стратегическая актуализация наследия. Мы запускаем глобальную кампанию по вовлечению аудитории в культурный код Эмилии-Романьи. Дедушка просто... дал старт промо-периоду.

— Белла, — Франческа тяжело вздохнула, и я услышала, как она тушит сигарету. — Лоренцо Сфорца уже дал комментарий Il Sole 24 Ore. Он сказал, что ваш «перформанс» — это отчаянная попытка скрыть банкротство, и что «Сфорца-Капитал» готов выкупить ваши долги, чтобы спасти фрески от «диктатуры некомпетентных наследников». Акции вашего холдинга упали на четыре процента за утро.

Четыре процента. Четыре. Процента. Я почувствовала, как внутри меня натягивается струна, готовая лопнуть. Для обывателя четыре процента — это просто цифра. Для меня, Изабеллы д’Эсте, это означало, что кто-то прямо сейчас усомнился в безупречности моего бренда. А дом Эсте — это был мой бренд.

— Сфорца — это fast-fashion от мира венчурного капитала, Франческа, — отчеканила я, стараясь, чтобы мой голос не дрогнул. — Они скупают историю, чтобы нарезать ее на NFT и продать крипто-бро. Мы не продаем. Мы переупаковываем. Дай мне два часа. Я пришлю тебе эксклюзивный пресс-релиз и концепт-арт. И умоляю, не ставь на обложку Сфорцу. У него костюмы от Brioni, но сидят они на нем как на вешалке из Икеи. Это преступление против моды, а не только против финансов.

Франческа хмыкнула, но я знала, что победила. Эстетический аргумент для редактора Vogue всегда бил финансовый. — Жду релиз, Белла. И береги дедушку.

Я отключила связь и откинулась на спинку плетеного стула. Солнце Феррары было безжалостным. Оно отражалось от розового мрамора собора и било прямо в глаза, заставляя щуриться даже сквозь мои винтажные очки Celine.

Феррара. Город велосипедов, туманов и призраков. Я любила этот город до боли в сердце, но ненавидела его инфраструктуру. Здесь невозможно было пройтись по улице, чтобы тебе в спину не въехал студент на скрипучем «Грация», увлеченно листая ленту Инстаграма. Здесь не было гламура Милана или хаотичной страсти Рима. Здесь была тяжесть веков. Каждый кирпич этого города помнил, как Лукреция Борджиа пила вино, а Тассо сходил с ума.

Я любила Феррару той тяжёлой, безнадёжной любовью, какой любят родину и старые раны. Этот город не притворялся модным. Он не заискивал перед туристами, как Флоренция, и не позировал, как Венеция. Он просто стоял в своих туманах, окружённый идеально прямыми ренессансными улицами — первый в Европе город, спроектированный по плану, а не выросший, как гриб, — и молча ждал, пока мы все умрём, чтобы пережить и нас тоже.

Бьяджо Россетти начертил этот город линейкой и циркулем, как программист чертит архитектуру системы. Прямые проспекты, выверенные перспективы, дворцы, поставленные в точках золотого сечения. Феррара была первым в истории кодом, написанным в камне для того, чтобы работать вечно. И вот теперь пришёл человек в плохо сшитом костюме, чтобы форкнуть наш репозиторий и выкатить своё уродливое обновление.

И теперь какой-то выскочка в дешевом костюме хочет прийти и повесить на ворота Кастелло-Эстенсе табличку «Коворкинг. Есть вай-фай и капучино на овсяном молоке».

Надо мной нависла тень. Я подняла глаза, ожидая увидеть официанта, но вместо этого увидела вспышку. Щелк.

Папарацци. Откуда они так быстро пронюхали? Я не вздрогнула. Я даже не изменила выражения лица. Вместо этого я медленно, с грацией пантеры, потянулась к своей чашке, подняла ее и сделала глоток, слегка наклонив голову, чтобы свет упал на скулы. Пусть снимают. Изабелла д’Эсте никогда не выглядит застигнутой врасплох. Изабелла д’Эсте всегда позирует, даже когда пьет воду.

— Ээй! Bella! Bella! Правда ли, что вы закладываете фамильные драгоценности? — крикнул мужчина с телеобъективом, прячась за урной.

Я опустила чашку и посмотрела на него с таким искренним, сочувствующим сожалением, что он даже опустил камеру. — Марио, — произнесла я тихо, но так, что он меня услышал. — Ты снова носишь эти ужасные кроссовки с неоновыми шнурками. Мы же говорили, что флуоресцентный желтый полнит и удешевляет образ. Иди домой, переоденься, а потом приходи фотографировать мой выход из офиса. Сейчас у меня перерыв на кофе, и ты портишь мне кадр.

Марио смутился, пробормотал извинение и ретировался. Оружие массового поражения в виде стилистического осуждения снова сработало безотказно.

Но облегчение длилось недолго. Мой телефон пиликнул. Сообщение от Альфа. Альф: «Нашел аномалию на фреске Астольфа. Это хэш. Ариосто писал код. Мне нужно время на дешифровку. Держи прессу, я в серверной.»

Я усмехнулась. Мой дорогой, гениальный, совершенно не приспособленный к жизни кузен. Он нашел код, спрятанный пятьсот лет назад, но не мог найти способ отключить уведомления в Telegram. Я: «Держу. Но если ты не поторопишься, Сфорца купит замок и сделает из серверной вейп-шоп. Вылезай из подвала, нам нужен план.»

И тут на веранду ворвалась она. Лукреция. Люкс. Моя невестка, моя головная боль и, пожалуй, единственный человек в этом городе, который пугал меня больше, чем падение акций.

Она не вошла — она случилась. Люкс была одета в объемный тренч из переработанного парашютного шелка цвета «вырвиглаз», под которым виднелся корсет, сплетенный из оптоволоконных кабелей. На ногах — ботинки на огромной платформе, которые, казалось, издавали звук заряжающегося лазера при каждом шаге. Ее волосы были небрежно собраны в пучок с помощью двух настоящих, покрытых позолотой, китайских палочек для еды. От нее пахло дорогим нишевым парфюмом с нотами уда, кожи и... скипидара.

Она рухнула на стул напротив меня, смахнув со стола сахарницу и чуть не опрокинув мой ристретто.

— Белла! — выдохнула она, ее глаза горели безумным огнем художника, которому только что явилась муза, или маньяка, придумавшего новый способ расчленения. — Я видела тикток! Это было ужасно. Свет выставлен отвратительно, а монтаж — просто преступление против ритма. Но это не главное!

— Люкс, дорогая, — я аккуратно отодвинула от нее свою чашку. — У меня сейчас голова болит от слова «тикток». Если ты пришла предложить мне снять танцевальный челлендж на фоне гобеленов, чтобы перебить хайп Сфорца, я буду вынуждена попросить охрану вывести тебя.