Королевский эспрессо с привкусом тротила

Глава 3. Синдром выгорания наемника (Лоренцо)

Я ненавижу понедельники. Нет, это клише. Я ненавижу все дни недели, но понедельники обладают особой, концентрированной формой уныния, свойственной только корпоративным убийцам и людям, работающим в службе поддержки провайдеров.

Сегодня был вторник. Но по уровню экзистенциального отвращения он уверенно обгонял любой понедельник.

Я сидел за рулем черного Mercedes G-класса, припаркованного в тенистом переулке в двух кварталах от Виллы делле Омбре. Двигатель работал на холостых оборотах, кондиционер гнал прохладный воздух, пахнущий дорогим кожзаменителем и моим собственным разочарованием в жизни. На пассажирском сиденье лежал мой пиджак от Brioni, который стоил больше, чем годовая аренда квартиры в Турине, и который немилосердно жал мне в плечах.

Меня зовут Лоренцо Ферро. В определенных, очень узких и очень дорогих кругах меня знают как «Мастино» — Гончую. Я фиксер. Решала. Человек, который делает так, чтобы проблемы исчезали, а документы появлялись. Я не киллер. Киллеры — это грязно, шумно и привлекает внимание карабинеров. Я — хирург. Я вырезаю опухоли из реальности.

Но сегодня мой босс, Коммендаторе Галтьери, решил, что мы занимаемся не хирургией, а банальным гоп-стопом.

— Мастино, — голос Галтьери в Bluetooth-гарнитуре звучал так, будто он жевал что-то очень дорогое и вязкое. Возможно, трюфель. Или чью-то печень. — Группа Альфа на позиции?

Я вздохнул, глядя в зеркало заднего вида. Мои глаза смотрели на меня с усталостью человека, который не спал трое суток и питался только эспрессо и антацидами.

— Группа Альфа у парадного крыльца, Коммендаторе. Группа Бета обходит через оранжерею. Ждем вашей команды.

— Отлично, — промурлыкал Галтьери. — Помни, Лоренцо: нам нужен архив. Физический носитель. Флешка, диск, пергамент — неважно. Старика Савойского взять живым. Он единственный, кто знает, как расшифровать протокол. Если он будет сопротивляться... ну, ты понимаешь. Убедительные аргументы.

Я поморщился. «Убедительные аргументы». Галтьери обожал эвфемизмы. Он мог приказать сжечь деревню, назвав это «термической рекультивацией ландшафта».

— Понял, — сухо ответил я. — Но, Коммендаторе, позвольте уточнить. Мы вламываемся в дом потомка королей, чтобы украсть флешку? Это не кажется вам... немного мелким? Мы же обычно работаем с картелями и коррумпированными министрами.

В трубке повисла пауза. Галтьери не любил, когда ему задавали вопросы. Он любил, когда ему кивали.

— Лоренцо, ты знаешь, что такое «Пьемонтский Протокол»? — его голос стал тише, опаснее.

— Исторический артефакт, — пожал я плечами, хотя Галтьери этого не видел. — Что-то связанное с объединением Италии в девятнадцатом веке. Граф Кавур, Виктор Эммануил, Гарибальди. Я думал, это просто скучные даты в школьном учебнике.

— Это не даты, Лоренцо, — Галтьери усмехнулся, и этот звук вызвал у меня легкую тошноту. — Это фундамент современной Европы. Когда Кавур и Савойские объединяли Италию, они не просто воевали. Они договаривались. Они шантажировали. Они брали в долг. «Пьемонтский Протокол» — это архив. В нем лежат расписки, компромат, тайные договоры. Долги австрийских Габсбургов, компромат на Папу Римского 1860-х годов, списки тех, кто финансировал Гарибальди в обмен на земли. Это архив, который связывает нынешнюю элиту с их предками. Если мы его получим, мы сможем диктовать условия Брюсселю, Риму и Берлину. Мы станем не просто синдикатом, Лоренцо. Мы станем теневым правительством.

Я закрыл глаза. Теневое правительство. Серьезно? Мне тридцать четыре года, у меня непереносимость лактозы, хроническая бессонница и ипотека на апартаменты в Милане. Я не хочу быть в теневом правительстве. Я хочу на Бали. Я хочу лежать в гамаке, пить кокос через трубочку и не знать, как пишется слово «компромат».

— Звучит... амбициозно, Коммендаторе, — выдавил я. — Но старик Савойский — параноик. Вилла наверняка напичкана ловушками.

— Поэтому я послал лучших, — отрезал Галтьери. — Начинайте. И Лоренцо? Не disappoint me.

Связь оборвалась.

Я посмотрел на часы. 10:14. Самое время для того, чтобы разрушить чью-то жизнь.

Я нажал кнопку на рации. — Альфа, Бета. Вход. Работаем тихо.

На экранах мониторов, выведенных с камер наемников, я увидел, как Группа Альфа выбивает парадную дверь. Профессионально, быстро, с использованием гидравлического тарана. Никакого шума, только глухой удар и треск дерева. Группа Бета, тем временем, срезала замок на черном ходе в оранжерее.

Я вышел из машины, поправляя кобуру подмышкой. Мне нужно было видеть это своими глазами. Не потому что я люблю насилие — я его ненавижу, оно пачкает костюмы и оставляет неприятный осадок, — а потому что мне нужно было убедиться, что старик не сбежит.

Я неспешно прошел по аллее, усыпанной гравием. Вилла делле Омбре выглядела именно так, как и должна выглядеть резиденция обедневшей аристократии: величественно, мрачно и требующей срочного ремонта крыши. Фасад был покрыт плющом, который, казалось, пытался задушить здание.

Когда я вошел в дом, там уже пахло пылью и озоном — запахом выстрелов из электрошокеров. Группа Альфа закончила зачистку первого этажа.

— Чисто, Синьор Ферро, — отрапортовал капитан Альфы, здоровый парень с шрамом через всю щеку, который выглядел так, будто его собрали из запчастей от разных терминаторов. — Ни души. Но следы есть. Кто-то спускался в подвал.

Я кивнул, проходя в гостиную. Мой взгляд зацепился за детали. Разбитая майоликовая плитка. Опрокинутая ваза с сухими цветами. И, что самое странное, на полу лежал осколок севрского фарфора. Я присел, поднял его. На осколке была видна часть герба.

Савойские, — подумал я. — Они разбили свой же фамильный сервиз. В спешке.

— Он в подвале, — сказал я, вставая. — Спускаемся.

Лестница в подвал была узкой, каменной, скрипящей под нашими тактическими ботинками. Воздух здесь был другим: сырым, тяжелым, пахнущим старым железом и... кофе?

Мы вошли в бункер. И я замер.

Это было не просто хранилище. Это был музей безумия. Мушкеты соседствовали с кофемашинами. На верстаке лежали разобранные платы и старинные пергаменты. А в центре комнаты, за отодвинутым портретом какого-то хмурого мужика в жабо, зияла ниша с массивным сейфом. Над сейфом мигала красная лампочка.

— Вот это я понимаю, ретро-футуризм, — пробормотал один из бойцов, разглядывая сейф.

Я подошел к верстаку. На нем лежал паяльник, мотки проволоки и... пустая банка из-под вяленых томатов. Я понюхал ее. Пахло орегано и... тротилом?

— Не трогать банки! — рявкнул я, и бойцы инстинктивно отшатнулись. — Этот старик, похоже, не просто параноик. Он инженер-террорист.

Мы прочесали бункер. Люк в полу был открыт. Из него тянуло сыростью.

— Он ушел в дренаж, — сказал капитан Альфы, светя фонарем в черную дыру. — Выходит в оливковую рощу.

Я посмотрел на часы. 10:27. Старик двигался быстро для человека его возраста.

— Бета, перехватить в роще! — скомандовал я в рацию. — Альфа, со мной. Мы идем за ним.

Мы спустились в коллектор. Вода была по колено, холодная и вонючая. Мой дорогой костюм (ну, точнее, тактические брюки, стилизованные под костюм) мгновенно промок. Я почувствовал, как внутри меня закипает глухая, холодная ярость.

Я ненавижу эту работу, — подумал я, шлепая по воде. — Я ненавижу Галтьери. Я ненавижу Савойских. И больше всего я ненавижу, что у меня нет аллергии на сырость, потому что сейчас бы я просто чихнул, ушел на больничный и лежал дома.

Мы брели по туннелю минут десять. Лучи фонарей выхватывали из темноты крыс, которые смотрели на нас с немым осуждением, и старые кирпичные своды.

Внезапно впереди послышался шум. Голоса.

— ...и я говорю тебе, Вито, что Кавур был масоном! Все эти его треугольники на портретах! — это был голос старика. Громкий, возмущенный, театральный.

— Дядя, заткнись и гребешь, — ответил второй голос. Молодой, уставший, саркастичный.

Я жестом остановил своих людей. Мы прижались к стенам, выключив фонари. Впереди, метрах в пятидесяти, виднелся прямоугольник света. Выход из коллектора.

— Работаем аккуратно, — прошептал я. — Старика берем живым. Молодого... по обстоятельствам.

Мы бесшумно двинулись вперед. Я достал пистолет с глушителем. Не потому что хотел убивать, а потому что таков протокол.

Когда мы вышли из туннеля, мы оказались в густой оливковой роще. Туман здесь был еще гуще, он висел между деревьями, как вата.

Посреди рощи стояла винтажная Vespa, выкрашенная в зеленый цвет. Рядом с ней, отряхиваясь от воды и ругаясь на чем свет стоит, стоял старик в промокшей фетровой шляпе и желтом рюкзаке. А молодой парень, Вито, как его назвал дядя, пытался завести мотор.

— Вито, я тебе говорю, они нас слышали! — кричал старик, размахивая руками. — У них собаки! Я чувствую запах овчарок!

— Дядя, у них нет собак, у них просто насморк от сырости, — огрызнулся Вито, пнув кик-стартер. Мотор чихнул, но не завелся.

Я вышел из тумана, держа пистолет наготове. Мои люди окружили их, взяв в полукольцо.

— Доброе утро, синьоры, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал вежливо, но твердо. — Боюсь, ваша прогулка окончена. Руки вверх, пожалуйста. И отойдите от мопеда.

Старик замер, медленно поворачиваясь ко мне. Его глаза за толстыми очками расширились.

— А! Люди в дорогих костюмах! — воскликнул он, указывая на меня пальцем. — Я знал! Галтьери послал своих псов! Скажи своему хозяину, что Савойские не сдаются!

Вито медленно выпрямился. Он был ниже меня, худее, но в его взгляде не было страха. Только бесконечная, вселенская усталость и легкое раздражение.

— Послушайте, — сказал Вито, поднимая руки, но не до конца. — Мы просто хотели уехать. У нас нет никаких флешек. Дядя просто любит конспирологию. Отпустите нас, и я куплю вам всем кофе. Хороший кофе. Не из автомата.

Я усмехнулся. Парень пытался договориться. Это было мило. И наивно.

— Кофе — это хорошо, — ответил я. — Но мой босс предпочитает архивы девятнадцатого века. Так что рюкзак, старик. И флешку.

Старик прижал рюкзак к груди. — Никогда! Это наследие! Это кровь Италии!

— Дядя, отдай им рюкзак, — тихо сказал Вито.

— Что?! — взвизгнул Амедео. — Витторио, ты предал династию!

— Дядя, у них пушки. У нас — мокрая Vespa и банка томатов. Отдай.

Я нахмурился. Банка томатов?

Старик, тяжело дыша, медленно снял рюкзак и протянул его мне. Я кивнул одному из бойцов, и тот подошел, забрал рюкзак.

— Отлично, — сказал я, не опуская пистолет. — А теперь флешка.

— Она в боковом кармане, — буркнул старик.

Боец открыл карман, достал серебряную флешку в форме узла и показал ее мне.

— Есть, Синьор Ферро.

Я кивнул. Миссия выполнена. Почти.

— А теперь, — сказал я, глядя на Вито, — вы двое поедете с нами. Коммендаторе хочет поговорить.

Вито вздохнул. Глубоко, так, как вздыхают люди, которым предстоит очень долгий и очень скучный день.

— Слушайте, — сказал он. — Я не знаю, кто такой Коммендаторе, но у меня смена в кофейне через два часа. Если я опоздаю, мой босс удержит стоимость овсяного молока из моей зарплаты. Может, мы просто разойдемся?

Я посмотрел на него. В его глазах была такая искренняя тоска по нормальной жизни, что у меня на секунду защемило где-то в груди. Я понял его. Я тоже хотел, чтобы меня просто отпустили.

Но правила есть правила.

— Садитесь в машину, — жестко сказал я. — И не пытайтесь бежать. Мои ребята стреляют лучше, чем варят кофе.

Вито посмотрел на дядю. Дядя Амедео посмотрел на Вито. И в этот момент я увидел, как уголок рта старика дрогнул в едва заметной ухмылке.

— Вито, — громко сказал Амедео. — Помнишь, что я говорил про томаты?

Вито моргнул. Его глаза расширились.

— Дядя, нет...

Но было поздно.

Боец, державший рюкзак, решил проверить содержимое. Он расстегнул молнию и сунул руку внутрь. Его пальцы нащупали банку.

— Что это? — спросил он, доставая стеклянную банку с мутным маслом и красными ошметками.

— Это... это закуска, — сказал Амедео невинным голосом. — Вяленые томаты. Очень острые.

Боец хмыкнул и, не глядя, открутил крышку.

Я увидел, как Вито рванулся вперед, хватая дядю за руку и падая на землю.

— ЛОЖИСЬ! — заорал Вито.

Я инстинктивно нырнул за ствол ближайшего оливкового дерева.

БУМ!

Взрыв был не таким сильным, как в голливудских фильмах, но достаточно мощным, чтобы выбить землю из-под ног. Волна жара, осколки стекла и облако едкого, пахнущего орегано дыма накрыли поляну.

Когда дым рассеялся, я увидел, что трое моих бойцов лежат на земле, оглушенные, покрытые красной жижей и оливковым маслом. Боец с флешкой и рюкзаком вообще исчез — его отбросило в кусты.

А посреди поляны, оседлав винтажную Vespa, сидели Вито и Амедео. Мотор Vespa на этот раз завелся с первого раза, издав злобный, торжествующий рев.

— Arrivederci, синьор Ферро! — крикнул Амедео, поправляя съехавшую набок шляпу. — Передавайте привет Галтьери! И скажите ему, что его костюм ему не идет!

Вито, держась за руль, бросил на меня последний взгляд. В этом взгляде было извинение, насмешка и обещание, что мы еще встретимся.

Затем Vespa рванула с места, взметнув облако пыли и листьев, и скрылась в тумане, оставив после себя только запах тротила, жареного чеснока и моего полного, абсолютного провала.

Я медленно встал, отряхивая пиджак от земли и оливкового масла. Мои бойцы стонали, приходя в себя.

Я достал телефон и набрал номер Галтьери.

— Да? — голос босса был нетерпеливым. — Архив у вас?

Я посмотрел на кусты, где валялся мой боец с пустым рюкзаком. Флешки не было.

— Коммендаторе, — сказал я, чувствуя, как внутри меня что-то окончательно ломается. — У нас небольшие технические трудности.

— Какие еще трудности, Мастино? — прорычал Галтьери.

Я вздохнул, глядя на следы шин, уходящие в туман.

— Синьор Савойский... угостил нас закусками.

В трубке повисла мертвая тишина.

Я убрал телефон в карман. Моя жизнь, и без того не сахар, только что превратилась в горький, пережаренный эспрессо. И мне предстояло выпить его до дна.

Я повернулся к своим людям.

— Подъем, — устало сказал я. — Садитесь в машины. Мы едем в Турин.

— Зачем, босс? — простонал один из бойцов, вытирая томатную пасту с лица.

— Потому что, — ответил я, садясь в G-класс и заводя двигатель, — нам нужно найти бариста, который умеет варить кофе с тротилом. И, кажется, я знаю, где его искать.

Mercedes тронулся с места, увозя меня прочь от оливковой рощи, прочь от провала и навстречу самому странному, самому абсурдному и, возможно, самому опасному преследованию в моей жизни.

Синдром выгорания достиг своей финальной стадии. Теперь мне оставалось только одно: сгореть красиво.

Глава 4. Веспa, пули и вяленые томаты (Вито)

Туман в Пьемонте не просто скрывает дорогу. Он ее пожирает.

Я гнал «Зеленую Молнию» — мою Vespa 1964 года, перекрашенную в британский гоночный зеленый и тюнингованную до состояния, при котором любой инспектор ASL упал бы в обморок от одного взгляда на карбюратор — по узкой проселочной дороге, ведущей к Вилле делле Омбре. Ветер, даже сквозь визор шлема, бил в лицо холодными, влажными пальцами. Двигатель ревел на шести тысячах оборотов, вибрируя так, что у меня немели бедра и звенели зубы. Я чувствовал каждый камешек под колесами, каждый поворот руля, каждое биение поршня. Эта Веспa была не транспортом. Она была продолжением моей нервной системы. И сейчас моя нервная система кричала матом на трех языках.

Двадцать минут. Я обещал дяде двадцать минут. Я уложился в восемнадцать. Но когда я увидел впереди, сквозь серую пелену, силуэт фамильного особняка, мое сердце сделало неприятный кульбит.

У парадного крыльца стояли три черных внедорожника. Двери были распахнуты. На гравии валялись гильзы. Не от боевых патронов — от электрошокеров или сигнальных. Но сам факт их присутствия говорил об одном: я опоздал. Или, что хуже, я приехал ровно вовремя, чтобы стать свидетелем конца нашей семейной истории.

Я сбросил газ, выжал сцепление и свернул с дороги в оливковую рощу, окаймляющую виллу с тыльной стороны. Двигатель заурчал тише, превратившись в низкое, угрожающее ворчание. Я заглушил мотор, откинул подножку и снял шлем. Холодный, сырой воздух ударил в лицо, пахнущий мокрой землей, гниющей листвой и чем-то еще... чем-то химическим. Озоном. И страхом.

Я вытащил из кармана куртки латунный тампер. Восемьсот граммов холодной, увесистой правды. Пистолетов я не признавал. Пистолеты требуют лицензии, чистки, моральных дилемм и умения целиться. Тампер требовал только одного: размаха и отсутствия совести. Я сжал его так, что костяшки пальцев побелели, и двинулся сквозь деревья.

Оливковые стволы, искривленные веками, стояли как молчаливые стражи. Туман цеплялся за ветви, превращая рощу в декорации к дешевому хоррору. Я ступал осторожно, стараясь не хрустеть сухими ветками. Мои кроссовки скользили по влажному мху. Дыхание я задерживал, выдыхая только тогда, когда шум ветра заглушал звук.

И тогда я услышал голоса.

— ...и я говорю тебе, Вито, что Кавур был масоном! Все эти его треугольники на портретах! — голос дяди Амедео, хриплый, возмущенный, театральный, резал туман, как ржавая пила.

Я ускорил шаг, раздвигая мокрые ветки. Впереди, у старого каменного водостока, зияющего черной пастью в склоне холма, стоял он. Дядя Амедео. Промокший до нитки, в съехавшей набок фетровой шляпе, в желтом рюкзаке, который выглядел так, будто пережил ядерный апокалипсис и решил, что ему этого мало. Он отряхивался, как мокрый спаниель, и ругался на пьемонтском диалекте, перемежая проклятия с цитатами из мемуаров Гарибальди.

— Дядя! — шепотом позвал я, выходя из-за ствола.

Он вздрогнул, резко обернулся, и его очки запотели от облегчения.

— Витторио! Кровь моя! Ты приехал! Я знал, что Савойская кровь не подведет! Хотя, честно говоря, я рассчитывал на вертолет. Или хотя бы на Fiat Panda с полным приводом. Но Веспa... это стильно. Это по-нашему.

— Где рюкзак? — я не стал тратить время на сантименты. Мой взгляд сканировал периметр. Туман. Деревья. Тишина. Слишком много тишины. — Флешка у тебя?

Дядя Амедео хмыкнул, похлопывая себя по внутреннему карману промокшего плаща, и с хитрым видом подмигнул.

— Флешка-то у меня, Витторио! Я же не идиот, чтобы носить «Наследие» в рюкзаке с носками! Я переложил серебристый узел в карман, пока ты отвлекал этих корпоративных шакалов разговорами про латте-арт! А в желтом мешке остались только старые шарфы и муляжи томатов. Пусть Галтьери наслаждается взрывом хлопка и шерсти!

Я выдохнул, чувствуя, как напряжение на секунду отпускает челюсть. Дядя был абсолютным безумцем, но гениальным.

— Отлично. Тогда садись. Уезжаем. Сейчас же.

Я развернулся к Веспe, уже мысленно просчитывая маршрут: вниз по холму, через виноградники, на провинциальную SP-42, затем влиться в утренний поток фургонов с молоком и надеяться, что туман скроет наш зеленый силуэт.

Но вселенная, как известно, обладает отвратительным чувством юмора.

— Доброе утро, синьоры.

Голос прозвучал справа. Спокойный. Вежливый. Холодный, как лед в мартини.

Я медленно повернулся.

Из тумана, как призраки в тактической экипировке, вышли пятеро. Впереди стоял мужчина в дорогом, но уже испачканном грязью пиджаке. Лицо усталое, глаза мертвые, поза расслабленная, но готовая к рывку. В руке — пистолет с глушителем, направленный в землю, но не спущенный с предохранителя. Профессионал. Из тех, кто убивает не из злобы, а из графика.

— Боюсь, ваша прогулка окончена, — продолжил он. — Руки вверх, пожалуйста. И отойдите от мопеда.

Дядя Амедео замер. Его глаза за толстыми линзами расшились, затем сузились, затем снова расширились. Он медленно поднял руку и указал на незнакомца пальцем, как прокурор на суде.

— А! Люди в дорогих костюмах! — воскликнул он, и в его голосе зазвенел неподдельный, почти радостный ужас. — Я знал! Галтьери послал своих псов! Скажи своему хозяину, что Савойские не сдаются! Мы отступаем тактически! Как Наполеон под Ватерлоо! Только в обратную сторону!

Я медленно поднял руки. Не до конца. Локти согнуты, ладони открыты. Поза, которая говорит: «Я не угрожаю, но и не собираюсь умирать стоя». Мой мозг работал на перегрузке, перебирая варианты. Пятеро. Глушители. Тактическая выучка. У меня — тампер и Веспa с разгоном до восьмидесяти километров в час по прямой. Шансы: ноль целых, хрен десятых.

— Послушайте, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Сарказм — моя броня. Если я шучу, значит, я еще жив. — Мы просто хотели уехать. У нас нет никаких флешек. Дядя просто любит конспирологию и вяленые помидоры. Отпустите нас, и я куплю вам всем кофе. Хороший кофе. Не из автомата. С правильной пенкой. Я даже латте-арт сделаю. Лебедя. Или единорога. Что сейчас в тренде у наемников?