Королевский эспрессо с привкусом тротила

Глава 6. Столкновение на Пьяцца Кастелло (Вито)

Турин в дождь похож на старого аристократа, который забыл зонт и теперь пытается сохранить достоинство, делая вид, что так и было задумано.

Мы въехали в город через промзону на окраине, слившись с потоком угрюмых фургонов и сонных пассажиров. Моя «Зеленая Молния» предательски чихала на каждом светофоре, будто обижаясь на то, что её заставили ехать по асфальту, а не по оливковым рощам. Дядя Амедео, сидевший сзади, больше не цитировал Гарибальди. Он молча дрожал, обхватив руками свой желтый рюкзак, с которого на асфальт капала смесь дождевой воды, оливкового масла и остатков взрывоопасных томатов.

Я свернул в узкий, мощенный булыжником переулок в районе Квадрилатеро Романо. Здесь, за тяжелыми деревянными воротами бывшего монастыря, держал свою мастерскую мой старый знакомый, Лука. Лука чинил всё: от антикварных карманных часов до двигателей для гоночных болидов, и, что самое важное, он не задавал вопросов, если ты пригонял ему байк с пулевым отверстием в багажнике.

Я загнал Веспу под навес, скинул ключи в почтовый ящик Луки с запиской «Почини карбюратор, я заберу, когда перестану быть мишенью для ЧВК», и мы с дядей вышли на улицу.

Мы выглядели так, будто только что выбрались из стиральной машины, в которую кто-то насыпал взрывчатку и залил соусом песто. Моя кожаная куртка потрескалась от жара, волосы слиплись, а от дяди пахло так, что уличная собака, пробегающая мимо, чихнула и ускорилась.

— Вито, — прошептал Амедео, поправляя съехавшую на ухо фетровую шляпу, из-под полей которой стекала вода. — Нам нужно в безопасное место. В конспиративную квартиру. У меня есть явка на Виа Рома! Там живет одна вдова, она прячет у себя беженцев из Австро-Венгрии с 1918 года!

— Дядя, Австро-Венгрии больше нет, — устало ответил я, натягивая капюшон. — И вдова, скорее всего, тоже. Нам нужно просто затеряться. Пойдем к Пьяцца Кастелло. Там толпы туристов, даже в такую погоду. Сольемся с массой.

Мы двинулись по направлению к центру. Туринские аркады — portici — были нашим спасением. Километры крытых галерей, где можно было идти, не промокая под дождем. Мраморные колонны, витрины дорогих бутиков, запах жареных каштанов и мокрой шерсти. Я шел быстро, опустив голову, сканируя толпу. Мой мозг, еще час назад занятый температурой молока, теперь работал как радар ПВО.

Каждый мужчина в темном пальто казался наемником. Каждая черная машина, притормаживающая у обочины, вызывала выброс адреналина. Я чувствовал себя голым, несмотря на куртку. У меня не было ни оружия, ни плана, ни даже чистой футболки. Был только тяжелый латунный тампер в кармане и дядя, который громко комментировал архитектуру.

— Смотри, Вито! Палаццо Мадама! — воскликнул он, тыча пальцем в величественное здание посреди площади. — Знаешь, кто там жил? Мария Кристина! Вдова Карла Эммануила! Она была умной женщиной, Вито. Она знала, что если муж умирает, нужно быстро занимать трон и менять замки!

— Дядя, тише, — прошипел я, хватая его за локоть и затаскивая под арку. — Ты привлекаешь внимание. Люди думают, что мы сбежали из психиатрической лечебницы.

— Пусть думают! — фыркнул Амедео. — Безумие — это привилегия аристократии!

Мы вышли на саму Пьяцца Кастелло. Огромная, величественная площадь, окруженная дворцами, казалась серой и безлюдной из-за дождя. Лишь редкие зонтики мелькали у фонтанов. В центре, возвышаясь над всем этим историческим величием, стоял Палаццо Мадама, его фасад отражался в лужах, как в разбитом зеркале.

Я остановился у колонны, чтобы перевести дыхание и решить, куда нам податься. В кармане куртки зазвонил телефон. Я вздрогнул. Это был не бакелитовый монстр дяди, а мой обычный смартфон. Экран показывал неизвестный номер.

Я сбросил вызов. Через секунду он повторился.

— Не бери трубку, — прошептал дядя, прижимаясь к колонне. — Это они! Масоны! Они звонят, чтобы запеленговать нас по вышкам!

— Дядя, это не масоны, это, скорее всего, Марко из кофейни, который хочет знать, почему я бросил смену, — огрызнулся я, но всё же ответил, прижав телефон к уху и закрыв второй рукой ротовой рот, чтобы заглушить шум площади.

— Алло?

— Синьор Савойский? — голос был женским, быстрым, с хрипотцой, будто девушка только что пробежала марафон. — Я не знаю, кто вы, но если вы потомок тех самых Савойских, то у нас проблема.

Я нахмурился. — Простите, вы ошиблись номером. И я не продаю пылесосы.

— Слушайте меня! — в голосе зазвенела сталь и паника. — Меня зовут Элена Росси. Я нашла гроссбух Кавура за 1859 год. Галтьери знает. Его люди сейчас на Пьяцца Кастелло. Они ищут вас. И меня. Если вы рядом с Палаццо Мадама, не смотрите в сторону Виа Гарибальди. И ради бога, скажите своему дяде, чтобы он перестал махать руками, он похож на сломанный ветрогенератор!

Я медленно опустил телефон. Посмотрел на дядю, который действительно пытался отогнать голубя, размахивая полами плаща. Затем я медленно, не поворачивая головы, скосил глаза в сторону Виа Гарибальди.

Там, под арками, стояли двое. Те самые. В темных куртках, с лицами, лишенными эмоций. Они не смотрели на витрины. Они сканировали площадь. И один из них, держа руку у уха, смотрел прямо на девушку, которая стояла метрах в тридцати от нас, у входа в метро.

Девушка в нелепом свитере оверсайз, с мокрыми волосами, прижатыми к голове, и латунной лупой в руке. Она говорила по телефону, глядя прямо на меня.

— Это вы? — спросил я в трубку.

— Это я, — ответила она. — И они меня заметили.

Один из наемников сделал шаг в её сторону. Девушка — Элена — побледнела, сунула телефон в карман и рванула с места. Она бежала не как спортсменка. Она бежала как человек, который всю жизнь просидел в архивах и теперь впервые понял, что ноги нужны не только для того, чтобы носить их в музеи.

Она неслась прямо к нам, лавируя между лужами и редкими прохожими. Наемники сорвались с места, расталкивая туристов.

— Дядя, — сказал я, чувствуя, как внутри меня снова закипает холодная, кристальная ярость. — Бежим.

— Куда?! — взвизгнул Амедео.

— Туда!

Я схватил дядю за рукав и потащил его в противоположную сторону от метро, к боковой улочке, где обычно стояли фургоны с уличной едой.

Мы бежали. Мои кроссовки шлепали по мокрому асфальту, дыхание рвалось из груди рваными клочьями. Дядя пыхтел сзади, как старый паровоз.

— Вито! Я не могу! У меня астма! И радикулит! И чувство собственного достоинства! — стонал он.

Я обернулся. Элена нагнала нас, её лицо было красным, волосы прилипли к щекам. — Вы идиоты! — выдохнула она, поравнявшись со мной. — Вы побежали не в ту сторону! Виа Рома перекрыта из-за ремонта! Мы в тупике!

— Спасибо за навигацию, Google Maps, — огрызнулся я, сворачивая в узкий переулок, пахнущий мусорными баками и жареным маслом. — Кто вы вообще такая? И почему за вами гонятся те же психи, что и за нами?

— Я реставратор! — крикнула она, перепрыгивая через лужу. — И я нашла доказательство, что Протокол существует! А ваш дядя, видимо, украл флешку, которая к нему прилагается!

— Я не украл! Я сохранил для потомков! — возмутился Амедео, спотыкаясь о булыжник. — И вообще, кто вы такая, чтобы указывать Савойским, куда бежать?!

Переулок заканчивался тупиком. Вернее, не тупиком, а небольшой площадкой для разгрузки товаров. И посреди этой площадки, сияя всеми цветами радуги, стоял он.

Фургон с джелато.

Это был не просто фургон. Это был шедевр итальянского китча. Выкрашенный в нежно-розовый и мятно-зеленый цвета, с нарисованными на бортах улыбающимися рожками мороженого и надписью «Gelateria Bella Vita» витиеватым шрифтом. Из открытой боковой двери доносился запах вафельных стаканчиков и ванили. На панели управления мигала надпись «Открыто», а из динамиков на крыше тихо играла какая-то слащавая поп-песенка про лето и любовь.

Водителя не было. Видимо, он отошел в соседнее кафе за кофе, оставив ключи в замке зажигания. Это была святая простота итальянского малого бизнеса, за которую я, наверное, буду гореть в аду.

— Залезаем! — скомандовал я, подбегая к фургону.

— В фургон с мороженым?! — Элена посмотрела на меня так, будто я предложил ей прыгнуть в вулкан. — Вы серьезны?! Мы спасаем наследие Италии в фургоне с клубничным сорбетом?!

— У тебя есть предложения получше? — я открыл боковую дверь и буквально зашвырнул дядю внутрь. Амедео с воплем приземлился на мешок с сахаром. — Залезай!

Элена, чертыхаясь на трех языках, карабкалась следом. Я запрыгнул последним, захлопнул дверь и перемахнулся через перегородку на водительское сиденье.

Ключи были в замке. Я повернул их. Двигатель фургона заурчал мягко, почти извиняюще.

В этот момент в переулке показались наемники. Они бежали быстро, их лица были масками концентрации. Один из них, увидев розовый фургон, на секунду замер, его мозг отказывался воспринимать нас как угрозу.

Я бросил фургон назад, выкручивая руль до упора. Задние колеса взвизгнули на мокром асфальте. Фургон развернулся, едва не задев мусорный бак, и я вдавил педаль газа в пол.

Мы вылетели из переулка на оживленную улицу, едва не протаранив проезжающий автобус. Звуковой сигнал автобуса слился с мелодией из наших динамиков, которая теперь орала на полную громкость: «L'estate sta finendo...» (Лето заканчивается...).

— Выключи это! — заорала Элена из будки для продажи, где она сидела на корточках, обхватив голову руками. — Мы угнали фургон с джелато под песню про конец лета! Это криминал против хорошего вкуса!

— Жалуйся в TripAdvisor! — крикнул я в ответ, лавируя между машинами. Фургон вел себя на дороге как пьяный бегемот. Он кренился в поворотах, скрипел всеми своими розовыми панелями и предательски вибрировал на скорости выше сорока.

Дядя Амедео высунул голову из окошка для выдачи мороженого.

— Они сзади! — завопил он, указывая назад. — Черный Fiat! Два! Нет, три! Витторио, используй тактический маневр «Отступление к Альпам»!

— У нас нет Альп, дядя! У нас есть только центр Турина и тридцать литров ванильного пломбира! — я резко дернул руль, сворачивая на трамвайные пути. Фургон подпрыгнул, и где-то сзади раздался подозрительный звон разбитого стекла. Надеюсь, это была не витрина с хрусталем.

Элена перелезла через перегородку и плюхнулась на пассажирское сиденье. Она была бледна, её свитер был мокр, а в глазах горел лихорадочный, почти безумный огонек.

— Вы понимаете, что вы наделали? — она повернулась ко мне, её голос дрожал от смеси страха и возмущения. — Вы угнали транспортное средство! Это статья!

— Синьорина, — я бросил на неё косой взгляд, одновременно переключая передачу и объезжая яму. — Полчаса назад в меня стреляли люди, которые взорвали банку вяленых томатов. Поверьте, угон фургона с джелато — это самая невинная вещь, которую я сделал за сегодня утром. Кстати, меня зовут Вито. А это мой дядя, Амедео. И он, кажется, украл вашу флешку.

— Я не украл! — донеслось из будки. — Я реквизировал для нужд династии!

— Я Элена, — она глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в руках. — И эта флешка — не просто кусок пластика. Это ключ к «Пьемонтскому Протоколу». Вы хоть понимаете, что это?

— Честно? Нет, — ответил я, вливаясь в поток на Корсо Витторио Эмануэле II. — Я думал, это название сорта сыра или какой-то скучный исторический подкаст.

Элена посмотрела на меня с таким выражением лица, будто я только что признался, что не знаю, кто такой Данте Алигьери.

— Вы... вы же Савойский! — возмутилась она. — Ваш предок объединил Италию!

— Мой предок объединил Италию, а я объединяю арабику с овсяным молоком, — парировал я. — У нас разные навыки.

— Протокол, — Элена говорила быстро, жестикулируя, едва не задевая рукой рычаг ручника. — Это архив. Шантаж, компромат, долговые расписки всех королевских домов Европы, собранные Кавуром и Виктором Эммануилом. В 1946 году, когда ваша семья уезжала в изгнание, Умберто II спрятал его. И оставил ключи. На флешке — карта и часть кода. Вторая часть — в вашем ДНК, или в какой-то мелодии, или... я еще не расшифровала! Но если Галтьери получит это, он сможет шантажировать половину парламента ЕС! Он обвалит евро! Он станет теневым королем Европы!

Я молча смотрел на дорогу. Дождь барабанил по лобовому стеклу, дворцы шуршали щетками, размазывая грязь.

Теневой король Европы.

Я представил себе Галтьери. Человека в дорогом костюме, который, вероятно, ест суши без соевого соуса и слушает подкасты про биохакинг. И он хочет стать королем.

— Знаете, Элена, — медленно сказал я, поворачивая на Пьяцца Статуто. — Я всю жизнь ненавидел свою фамилию. Я ненавидел эти портреты усатых мужиков в библиотеке. Я ненавидел, что меня в школе дразнили «Принцем-бомжом». Я просто хотел варить кофе.

Я посмотрел на неё. Её глаза были огромными, темными, в них отражался свет приборной панели и неоновые вывески за окном.

— Но если этот урод в костюме думает, что может украсть историю моей семьи, чтобы стать королем... — я усмехнулся, и эта усмешка вышла кривой, злой. — То он сильно ошибся. Савойские, может, и потеряли трон. Но мы до сих пор умеем делать очень, очень гадкие вещи людям, которые лезут в наши дела.

Из будки высунулась голова дяди Амедео. В руках он держал вафельный рожок и большую ложку розового джелато.

— Браво, Витторио! — воскликнул он, облизывая ложку. — Истинно королевская речь! Кстати, у них тут отличный фисташковый пломбир! Настоящие орехи! Не ароматизаторы!

Элена посмотрела на дядю, потом на меня, потом на розовый фургон, несущийся по улицам Турина под звуки итальянской попсы. Она вдруг рассмеялась. Это был нервный, истерический, но искренний смех.

— Мы сумасшедшие, — сказала она, откидываясь на спинку сиденья. — Мы все трое сумасшедшие.

— Добро пожаловать в семью, — ответил я, выкручивая руль и ныряя в подземный тоннель. — Держись крепче, Элена. Сейчас мы покажем этим ребятам, как выглядит настоящий итальянский гран-тур.

Фургон с джелато взревел (насколько это мог делать фургон с джелато) и скрылся в темноте тоннеля, увозя за собой трех самых нелепых, самых опасных и самых итальянских героев, которых когда-либо видела эта страна. А где-то позади, в мокром тумане, люди Галтьери злобно ругались, пытаясь объяснить диспетчеру, что их цель только что скрылась на розовом фургоне, пахнущем вафлями и мятой.

Глава 7. Допрос с пристрастием (и без глютена) (Лоренцо)

Если ад существует, то в нем, вероятно, нет огня, чертей и котлов со смолой. В аду, я уверен, просто вечная влажность, все носят пиджаки на размер меньше нужного, а из динамиков без конца крутят корпоративные тренинги про «проактивность и лидерские качества». И еще в аду абсолютно везде добавляют сливочный сыр. Даже в чай.

Я сидел за рулем своего Mercedes G-класса на стоянке возле безликого бизнес-центра на окраине Турина, смотрел на капли дождя, стекающие по лобовому стеклу, и пытался понять, в какой именно момент моя жизнь пошла под откос.

Скорее всего, в тот день, когда я решил, что профессия «фиксер для теневого олигарха» звучит круче, чем «бухгалтер в логистической компании».

С момента взрыва в оливковой роще прошло два часа. Два часа, за которые я успел: принять душ в спортзале для VIP-клиентов, переодеться в запасной костюм (на этот раз без пятен от взрывоопасных помидоров, но, кажется, я его пересушил в химчистке, потому что он жал мне под мышками так, будто был сшит для подростка-переростка), написать три варианта объяснительной записки для Галтьери и выпить четыре чашки эспрессо, которые на вкус были как батарейки, растворенные в кипятке.

Я достал из бардачка флакон с антацидами, высыпал две таблетки в рот и разжевал их. Вкус мела и мятного разочарования. Изжога, мой вечный спутник и единственный надежный друг в этом бизнесе, немного отступила.

Телефон в подстаканнике завибрировал. Имя на экране заставило мой желудок, и без того страдающий от антацидов, сжаться в тугой узел. Коммендаторе Галтьери.

Я сделал глубокий вдох, досчитал до трех, выдохнул и ответил, переключив звонок на громкую связь.

— Мастино.

Голос босса был ровным. Слишком ровным. Так звучит голос человека, который только что разбил вазу династии Мин, и теперь решает, то ли склеить ее, то ли купить музей, в котором она стояла, и сжечь его к чертям.

— Коммендаторе, — ответил я, стараясь, чтобы мой тон был воплощением профессионализма и легкой, здоровой покорности.

— Лоренцо, — Галтьери вздохнул. В этом вздохе слышалась тяжесть человека, несущего бремя мировой истории, или, по крайней мере, тяжесть человека, чьи акции только что упали на четыре процента. — Объясни мне, как человек человеку, без этих твоих дурацких корпоративных отчетов. Что, черт возьми, произошло на вилле Савойских?

Я закрыл глаза. Я знал, что этот момент настанет. В нашем бизнесе провалы не заметаются под ковер. Их препарируют. Вскрытие показывает все, вплоть до того, что ел оперативник на завтрак.

— Синьор, — начал я, выбирая слова так, как сапер выбирает, какой провод резать. — Объект, Амедео Савойский-Аоста, оказался... чрезмерно подготовлен. Мы ожидали безумного старика с мушкетом. Мы столкнулись с инженером-диверсантом, который превратил свой дом в полосу препятствий в стиле стимпанк. Сейф, к которому он получил доступ, оказался подключен к сигнализации, которая привлекла внимание его племянника, Витторио.

Я сделал паузу, формулируя следующую фразу так, чтобы она звучала наименее унизительно.

— При попытке задержания в оливковой роще объект... использовал импровизированное взрывное устройство, замаскированное под банку консервированных томатов. Мы понесли легкие потери в виде контузий и временной дезориентации. Цели скрылись на тюнингованной Vespa. Флешка, к сожалению, в суматохе была утеряна, предположительно, осталась в рюкзаке, который они увезли с собой.

В трубке повисла тишина. Долгая, вязкая тишина, в которой, как мне казалось, можно было услышать, как в кабинете Галтьери в Милане медленно, но верно умирают комнатные растения от его ауры.

— Банка... томатов? — наконец, переспросил он. Голос звучал так тихо, что мне пришлось прибавить громкость.

— Так точно, Коммендаторе. Вяленые, в оливковом масле. Предположительно, кустарного производства, но с весьма... активными добавками.

Я услышал звук. Звук, от которого у меня по спине пробежали мурашки. Галтьери рассмеялся. Это был не смех радости или веселья. Это был смех человека, который только что понял, что мир гораздо абсурднее, чем он думал, и решил этот мир переделать под себя.

— Мастино, — сказал он, и в его голосе снова появилась сталь. — Ты знаешь, почему я плачу тебе деньги? И, замечу, весьма немалые деньги, Лоренцо. Я плачу не за то, чтобы ты стоял в оливковых рощах и ловил банки с помидорами. Я плачу за результат. «Пьемонтский Протокол» должен быть у меня на столе завтра к полудню. И старый Савойский тоже. Если они потеряли флешку — найди их. Если флешка у них — забери. И, Лоренцо...

— Да, Коммендаторе.

— Больше никаких томатов. Найди их слабости. У всех есть слабости. Долги, женщины, болезни. Найди, надави, получи результат. Я хочу этот архив. Я устал от того, что Европой правят бюрократы, которые боятся собственного тени. Пришло время настоящих архитекторов истории. Мы строим новый мир, Мастино. И он начнется с этого Протокола.

Связь оборвалась.

Я опустил телефон, чувствуя себя так, будто меня только что отчитали за двойку по поведению в начальной школе, хотя я, вообще-то, держал в руках автомат Калашникова, пусть и образно говоря.

Архитекторы истории. Боже, как же меня тошнило от этого пафоса. Галтьери любил представлять себя этаким современным Цезарем, Machiavelli в костюме от Loro Piana. На деле же он был просто очень богатым, очень властным шантажистом с манией величия и, подозреваю, аллергией на углеродные кредиты. Он реально верил, что, получив доступ к долговым распискам каких-то давно умерших эрцгерцогов и кардиналов XIX века, он сможет управлять Европой XXI-го. В эпоху крипто-скандалов и ИИ он собирался шантажировать мир бумажками, которые, возможно, уже давно потеряли актуальность.

Я завел двигатель. Мне нужен был кофе. Настоящий кофе, а не та бурда, что я пил последние часы. И мне нужен был информатор. Кто-то, кто знал Савойских не по интернет-форумам и архивам, а лично. Кто-то из их старого круга общения, пусть этот круг и сжался до размеров чайного блюдца.

У меня был только один контакт, который подходил под эти критерии. И он, разумеется, жил там, где нормальные люди стараются не появляться без вооруженной охраны. В самом сердце богемного, хипстерского и абсолютно невыносимого квартала Турина — Сан-Сальварио.

Кафе называлось «Корень и Стебель» и выглядело так, будто его спроектировал архитектор, ненавидящий удобство. Бетонные стены, голые лампочки Эдисона, свисающие с потолка на проводах, как спутанные волосы, и мебель, собранная, казалось, из паллет, найденных на свалке, но отлакированная до зеркального блеска. В воздухе висел густой, плотный запах обжаренных кофейных зерен, пачули и легкое, едва уловимое дуновение марихуаны, которое в Пьемонте все еще пытались маскировать под «ароматерапию».

За одним из столиков в дальнем углу, спиною к стене (профессиональная привычка, которая, в отличие от моих привычек в еде, меня никогда не подводила), сидел мой человек.

Донателло, для друзей просто «Донни», для налоговой — безработный, а по сути — главный сплетник и хранитель тайн старой туринской аристократии. Донни было за шестьдесят, он носил безупречно скроенный, хотя и изрядно потертый твидовый пиджак, шейный платок в горошек и монокль, который, я подозреваю, он надевал исключительно для того, чтобы сбивать с толку собеседников. В свое время Донни был то ли адвокатом, то ли арт-дилером, то ли сводником для представителей голубых кровей. Точного ответа он не давал, ограничиваясь туманными фразами о «дискреции и этикете».

Я подошел к столику. Донни поднял глаза от чашки с чем-то, что выглядело как процеженная болотная вода, и его лицо расплылось в улыбке, обнажив безупречные, явно имплантированные зубы.

— Лоренцо! Мастино! Дорогой мой, какое неожиданное, но оттого не менее приятное вторжение в мой утренний ритуал! — он широким жестом указал на пустой стул напротив. — Присаживайся. Ты выглядишь так, будто только что вышел из центрифуги, в которую кто-то забыл положить мешок для стирки.

Я сел, стараясь не поморщиться оттого, что мой пиджак в плечах снова напомнил о себе. Стул был без спинки и без подушки. Дизайнерский, мать его, минимализм.

— Доброе утро, Донни, — сказал я, подзывая официантку, девушку с пирсингом в носу и татуировкой в виде формулы фотосинтеза на предплечье. — Мне эспрессо. Двойной. И воды.

Донни покачал головой, глядя на меня с легким, снисходительным сожалением.

— Эспрессо в этом заведении, мой друг, это преступление против кофейного зерна. Здесь тебе подадут фильтр-кофе, заваренный методом пуровер, с нотками черники и легким послевкусием экзистенциальной тоски бариста. И он будет стоить столько же, сколько хороший коньяк.

— Мне все равно, Донни. Мне нужен кофеин и собеседник. В таком порядке.

Девушка с фотосинтезом кивнула и упорхнула. Я достал из кармана серебряный портсигар (я не курил уже пять лет, но любил держать его в руках во время сложных разговоров — он действовал как спиннер для нервной системы) и положил его на стол.

— Я ищу Савойских, — сказал я без предисловий, глядя Донни прямо в глаза. — Витторио и Амедео. Ветвь Аоста.

Улыбка Донни не исчезла, но стала чуть более... фиксированной. Он сделал медленный глоток своей болотной воды.

— Савойские, — протянул он. — Какая романтическая, какая... архаичная тема для утренней беседы, Лоренцо. Короли без корон. Призраки в собственных дворцах. Зачем тебе они? Ты же, насколько я знаю, специализируешься на более... актуальных проблемах. Корпоративный шпионаж, возвращение украденных крипто-кошельков...

— Я работаю на человека, который очень интересуется историей, — ответил я сухо. — В частности, периодом Рисорджименто и тем, что Савойские могли спрятать, уезжая в 1946-м.

Донни на секунду замер. Его рука с чашкой остановилась в воздухе. В его глазах мелькнуло что-то похожее на страх, который он тут же спрятал за маской светской скуки.

— 1946 год... Референдум... Уход в изгнание, — он поставил чашку. — Лоренцо, мой мальчик. Ты играешь с огнем. И огонь этот горел задолго до того, как твой наниматель купил свой первый костюм в кредит. Савойские — это не просто семья. Это... институция. Даже в упадке. Особенно в упадке.

— Мне нужны их контакты. Явки. Люди, которым они могут позвонить в случае, если, скажем, на их виллу совершат вооруженное нападение, и им придется бежать, — я достал из внутреннего кармана пачку банкнот, перевязанную резинкой. Евро, крупные купюры. Положил на стол, но не развязывал. — Я знаю, что старый Амедео параноик, но даже у параноиков есть связи. Кому он мог продать антиквариат? Кому мог позвонить за помощью? У него должен быть круг доверенных лиц.