Библиотекарь

Глава 4. Палимпсест

У песочницы сидел на корточках соседский мальчик и чертил палкой по земле.

— А с кем я теперь буду играть? — спросил Миша.

— С Азаматом, с Сашей Корейцем, — сказал мальчик, не поднимая головы.

— А вдруг они тоже уедут.

— Азамат точно не уедет.

Миша переступил край светлого прямоугольника, оставшегося на полу от дверного коврика. На паркете вокруг прямоугольника был серый налёт, а доски внутри сохранили жёлтый лак и гладкие стыки. С окон сняли шторы, и свет падал на паркет прямо и жёстко.

В зале было пыльно. Сервант стоял с раздвинутыми стеклянными дверцами; на средних полках, где раньше стояли синие фужеры с золотыми ободками, осталось лишь несколько круглых следов. Сами фужеры обернули газетой и сложили на обеденном столе.

На углу серванта скотч придерживал квадратный листок из тетради в клетку. На нём синими чернилами стояла фамилия «Каршигин». На кресле у окна висела такая же бумажка с надписью «Ниязовы». На большом диване листок держался на английской булавке, воткнутой в ткань.

Мужчины в коридоре поднимали фанерный шкаф. Они спорили, пройдёт ли угол через дверной косяк, и двигали дерево по доскам с длинным скрежетом. Мать Вити стояла у подоконника и стягивала коробку бечёвкой. Ногу она упёрла в край картона, бечёвка резала ей пальцы через тряпку.

Витя сидел на корточках в углу у балкона. Взрослые ходили мимо, задевая его полами курток. Он перебирал коробки из-под обуви, складывал в них деревянные кубики с выжженными буквами и пластмассовый самосвал без задних колёс. Взрослые наклеивали листки с фамилиями, решали, кто унесёт швейную машину и куда поставить круглый стол с резной ножкой. Вите не разрешали трогать тетрадные бумажки и не спрашивали его про кубики или самосвал.

Но про одну вещь отец Вити сказал громко из коридора, не поворачивая головы от чемодана:

— Альбом возьми в руки или отдай, в чемодан не положу.

Это был большой альбом в твёрдом зелёном переплёте. На обложке золотой краской отпечаталась башня с острым шпилем. Внутри держались шесть листов из толстого серого картона. На каждом листе были прозрачные пергаминовые полоски, приклеенные к картону нижним и боковыми краями. За ними держались марки.

Витя поднялся с корточек и подошёл к Мише. Он держал альбом обеими руками за края, как держат поднос с горячей чашкой. Альбом весил ощутимо для своего размера, переплёт пружинил под пальцами.

Витя протянул его Мише и сказал:

— Мне это не влезает.

Чемоданы в коридоре уже закрыли и стянули широкими кожаными ремнями, и места для зелёной книжки действительно не оставалось.

Миша взял альбом и прижал переплёт к животу. Выпуклая башня цеплялась за нитки на его рубашке. Картонные страницы пахли сухим клеем и калькой. За прозрачными полосками блестели зубчатые края: там ровными рядами лежали красные корабли, жёлтые бабочки, зелёный паровоз и синий вертолёт над горами.

Миша раскрыл альбом на третьей странице. Там, во втором ряду, была прямоугольная марка с красным парусником на синей воде. У неё были мелкие ровные зубцы, краска на поверхности поблёскивала.

Он зажал марку двумя пальцами за угол и потянул вверх.

— Я только эту возьму, — сказал Миша. — До возвращения.

Отдать весь альбом означало согласиться, что Витя уезжает насовсем. Если же у Миши останется одна марка, у них сохранится уговор, и Витя вернётся, чтобы забрать её.

Пергаминовая полоска на странице держала бумажный край. Один зубец зацепился за её помутневший верх. Миша дёрнул марку сильнее. Раздался сухой треск: тонкая полоска надорвалась от верхнего края вниз. Марка освободилась и осталась в пальцах Миши, но пергамин на картоне отвис рваным язычком.

Витя посмотрел на порванную страницу. Лицо его потемнело. Он сжал кулаки, костяшки пальцев побелели.

— Я тебе весь дал, — сказал он.

Миша протянул альбом с рваной страницей обратно:

— Тогда забери.

Витя не тронул переплёт руками. Он отступил на шаг к стене, где стояла коробка с кубиками.

— Не надо, — сказал Витя. — Ты его порвал.

Альбом остался у Миши. Они стояли друг против друга у серванта со снятыми дверцами. Витя повернулся спиной и снова стал складывать кубики в коробку из-под обуви. Миша сунул марку в карман шорт, положил альбом на пол, и пошёл к выходу.

На следующее утро Миша пришёл во второй подъезд сразу после завтрака.

Дверь квартиры на втором этаже была заперта. Миша потянул за ручку — замок держал крепко, из щели не пахло больше ни пылью, ни сухой газетой. Никаких звуков изнутри не доносилось. В щель у порога виднелся лишь голый линолеум прихожей: там не осталось ни коробок, ни бечёвы, ни старых ботинок.

Миша спустился на первый этаж к серым почтовым ящикам. На ящике номер четырнадцать под прямоугольной пластинкой из прозрачного пластика лежал бумажный листок. На нём от руки чёрными чернилами стояла фамилия «Краузе».

Миша вынул из кармана шорт марку с красным парусником. Пока она лежала в кармане, её угол помялся, а один зубчик согнулся пополам.

Он расправил марку на ладони. Раз фамилия Вити висела на ящике под прозрачным пластиком, значит, ящик по-прежнему принадлежал его семье. Каждая бумага, упавшая в узкую горизонтальную щель, попадала тем, чья фамилия стояла под пластинкой. Почтальон всегда смотрел на фамилию и опускал письмо внутрь — Миша видел это каждый день.

Он поднёс марку к щели. Марка была лёгкой и не падала сама; он протолкнул её пальцем глубоко внутрь, пока подушечка не упёрлась в холодное железо. Марка упала на дно пустого металлического ящика с сухим щелчком.

Миша вынул палец и провёл ладонью по пластинке с фамилией. Посылка оказалась на месте. Теперь марка лежала внутри и ждала, когда они откроют дверцу.

Через три недели Миша снова зашёл во второй подъезд.

На ящике номер четырнадцать больше не было фамилии «Краузе». Под прозрачной пластинкой белела новая бумажка, на которой шариковой ручкой было написано «Сергеевы».

Женщина из четырнадцатой квартиры открыла ящик своим ключом. Она выгребла оттуда старые рекламные листки, помятую газету и маленький бумажный прямоугольник с зубчатыми краями. Сжав всё это в кулаке, женщина бросила бумагу в деревянное ведро дворника с опилками.

Миша смотрел, как ведро уплывает к выходу из подъезда.

Вечером мать мыла посуду на кухне. Миша спросил:

— Если фамилия ещё там, письмо считается их?

Мать не повернулась к нему. Она шумела водой в раковине, смывала мыльную пену с тарелок и ответила:

— Иди чисти зубы, Миша, поздно уже.

В декабре Миша положил тетрадь в синей обложке на письменный стол. Уголок обложки загнулся вверх, и он прижал его ладонью, чтобы сгиб разгладился. Лампа под тёмно-зелёным абажуром грела лоб и пальцы. От разворота пахло краской, стружкой и сухим картоном. На столе рядом стоял стаканчик с двумя карандашами и деревянной линейкой.

Он взял фиолетовую ручку с прозрачным корпусом. Стержень был виден насквозь, паста доходила до половины. Миша упёрся локтями в столешницу, высунул кончик языка и вывел на первой строке: «19 декабря».

За окном шёл вечерний снег. Дворник ритмично скрёб широкой лопатой по асфальту. В коридоре стояли его зимние сапоги, на линолеум стекала серая лужа.

Кончик ручки цеплял шершавую бумагу, фиолетовые буквы выходили разной величины. Заглавная «Д» поднялась на две строки вверх, а «в» завалилась набок. Миша нажал сильнее, и шарик на конце стержня оставил на бумаге жирную фиолетовую точку.

Он стал писать про свой день. Утром он ел манную кашу с тонкими комками и выпил тёплый чай с ржаным сухарём. На кухне закипела каструля, и крышка подпрыгивала и звенела. Мама кричала и плакала. Потом она вытерла кухонный стол сырой тряпкой и ушла в спальню. На обед он сам намазал хлеб маслом и посыпал сахаром.

В слове «каструля» он написал «у» вместо «ю». Миша посмотрел на строчку, провёл по ней подушечкой пальца, но стирать не стал. Резать бумагу лезвием мама строго запрещала, а резинкой чернила размазывались в грязную кляксу. Он закрутил колпачок на ручке, закрыл тетрадь и положил её на верхнюю полку под стопку школьных учебников.

На следующий день, вечером в пятницу, Миша снова достал синюю тетрадь. Он развернул её на странице с девятнадцатым декабря.

Посередине третьей строки была красная паста. В слове «каструля» буква «у» была аккуратно перечёркнута тонкой прямой чертой, а сверху стояла красная «ю» с круглым брюшком. На широких полях против этой строки стояла птичка — привычный мамин значок с длинным правым хвостом, какой она всегда ставила в школьных тетрадях.

Миша провёл пальцем по красной букве. Чернила высохли и не оставили следа на коже. Мама открывала его тетрадь, листала страницы и проверяла, как он пишет. Она увидела ошибку, взяла свою красную ручку и поставила правильную букву.

Миша поднёс страницу ближе к носу. От красной пасты пахло спиртом и бумагой, как от маминого письменного стола в большой комнате. Порядок в тетради был восстановлен. Строчка стала ровной и понятной. Миша улыбнулся, вывел на следующей строке новую дату — «20 декабря» — и стал писать дальше.

Глава 5. Герострат

Марат Бекенович приходил в библиотеку два раза в неделю на протяжении восьми месяцев, и раскладывал на длинном дубовом столе карту арычных сетей Алматы поверх старых газетных подшивок.

Теперь газетные подшивки перенесли во временное хранилище, а длинный стол освободили и сдвинули к торцевой стене под нужды лектория. Дежурный сотрудник указал Марату Бекеновичу на новые читательские столики вдоль центрального прохода — светлая ламинированная поверхность на цельной металлической ножке.

Марат Бекенович раскрыл заказанную подшивку за 1978 год. Нижняя часть бумажного блока повисла над паркетом, и тяжёлый корешок изогнулся вниз. Ноутбук перекрыл часть текста; чтобы освободить место для тетради, он сдвинул его к самому краю.

При попытке развернуть карту лист накрыл клавиатуру, подшивку и тетрадь, и свесился со столика с двух сторон. Марат Бекенович сложил его в четыре раза и убрал под ноутбук. Край газетного блока он удерживал левой рукой, а правой выписывал что-то в тетрадь.

Через полтора часа он поднял подшивку двумя руками, поддерживая прогнувшийся переплёт снизу, сдал её и покинул библиотеку раньше обычного времени.

В четверг Марат Бекенович снова пришёл в читальный зал. Подшивка опять свисала с ламинированного столика, изгибая тяжёлый корешок.

Марат Бекенович вытащил из внутреннего кармана пиджака плоскую деревянную линейку, приложил нулевое деление к прямому торцу панели и направил линейку вертикально вниз: к углу провисающего переплёта. Край разворота фиксировался на делении в четырнадцать сантиметров.

Он открыл тетрадь на первой чистой странице и вывел простым карандашом «14 см». Убрав линейку, Марат Бекенович открыл рабочую таблицу и выписал данные по четырём газетным номерам. Затем сдал том и ушёл.

Прошло три недели. В привычные дни его визитов ламинированный столик у стены занимали студенты с компактными ноутбуками и читатели с конспектами. Газетные подшивки большого формата на этот участок зала больше не запрашивались.

Как-то Корнев подошёл к стойке выдачи, где дежурила Рузалия, выдвинул металлический ящик картотеки и извлёк карточку с отпечатанными графами домашнего адреса и телефона.

— Позвони по номеру из читательской записи, — сказал Корнев.

Рузалия не взяла формуляр из его рук. Она продолжала вносить сведения в бумажную ведомость текущей смены.

— Телефон нужен для уведомлений, а не чтобы проверять, жив ли человек, — ответила она.

Корнев опустил карточку обратно, задвинул ящик картотеки до срабатывания пружинного фиксатора и вышел через служебную дверь в коридор хранилища.

Через десять дней из хранилища периодики на стойку поступила заказанная ранее подшивка районных газет за 1986 год. Сверху лежал листок предварительного резервирования с пометкой о согласии на телефонное уведомление.

Рузалия достала формуляр из картотечного ящика, сличила номер заказа с записью в карточке, подняла серую трубку и набрала номер.

— Ваша подшивка пришла. До пятницы держим.

— Снимите, пожалуйста. Я теперь в городском архиве работаю. У вас большой стол занят всё время.

— Понятно. Заказ отменяю.

Рузалия опустила трубку на рычаг. Приложив линейку к бланку резервирования, она провела сплошную линию через номер заказа и написала: «Заказ снят по заявке читателя». Затем взяла из стопки следующий бланк заказа.

Старый чугунный радиатор под третьим окном, который подрядчики пометили под замену ещё в первый день, так и остался на месте. Его нижнюю секцию обмотали сантехническим бинтом с олифой, а под трубу поставили узкий оцинкованный лоток.

Корнев нагнулся и проверил дно лотка пальцами — следов влаги сегодня не было. На краю стола лежала итоговая ведомость ремонта. Напротив пункта «Замена отопительных приборов» стояла свежая синяя галочка. Корнев убрал ведомость в ящик. За окном проехал КамАЗ, и стеллажная стойка у стены откликнулась едва слышным дребезжанием.

На следующий день Корнев вышел из библиотеки за час до окончания смены, подхватил портфель и дошёл до киоска «Караван» у перекрёстка с проспектом Сейфуллина. Он задержался у витрины, разглядывая верхний ряд журналов. У перекрёстка остановился троллейбус; двери открылись, пассажиры вышли на тротуар. Корнев остался у витрины. Когда троллейбус ушёл вверх по линии, к остановке подошёл автобус. Корнев отошёл от киоска и поднялся на площадку. Через две остановки он сошёл у тихого переулка, прошёл вдоль школьной ограды и свернул во двор.

В торце кирпичного здания, в офисе с вывеской Казпочты работало одно окно. Пропустив пожилую женщину с сумкой, он положил на деревянный барьер заполненное извещение и удостоверение. Кассирша сверила подпись с журналом, поставила круглый штемпель на бланк и вынесла из задней комнаты плоский прямоугольный свёрток. Корнев расписался в журнале выдачи и проверил пальцами целостность углов, сверил номера на извещении и на наклейке, опустил пакет на дно сумки и вышел на улицу.

В квартире он запер входную дверь на два оборота и набросил цепочку. Затем снял и повесил пальто, прошёл в малую комнату, сдвинул сушилку к стене и оттянул от шкафа пылесос. Рабочий стол он расчистил, застелил серой обёрточной бумагой и включил настольную лампу с зелёным абажуром. После этого вымыл руки с хозяйственным мылом и вытер их насухо.

Пакет Корнев положил в центр листа под лампу. Ленту вдоль края крафта он разрезал узким сапожным ножом, не погружая лезвие глубоко в упаковку. Из развёрнутой бумаги вынул ротапринтную тетрадь в мягкой обложке цвета сырого картона. На обложке типографской краской было отпечатано название: «После смены».

Сверка началась с физического состояния. Корнев взял тетрадь за обрез, поднёс блок к носу и сделал медленный вдох. Подвальной сырости, керосина или дизельной копоти не было; от бумаги пахло сухой типографской краской и старым клеем. Он прошёл лупой вдоль корешкового сгиба, углов и проволочных скоб, выискивая порошистый налёт, повреждения краёв, отверстия и труху. Сгиб обложки оставался целым, без поперечных трещин.

У деревянного шкафа возле дальней стены он открыл двухстворчатые дверцы. За рядами картонных папок с библиотечными отчётами стоял архивный бокс с наклеенным на торец ярлыком: РОЭ-ЛТ-1987. Он перенёс бокс на стол и вынул находившийся там экземпляр — точно такую же ротапринтную тетрадь, обёрнутую в тонкую бескислотную бумагу. Экземпляр из шкафа он положил слева от лампы, принесённый — справа.

Он листал принесённый экземпляр, поодиночке зажимая каждый лист между большим и указательным пальцами. Пересчитав четырёхлистные тетради блока, он проверил нумерацию с первой страницы по шестьдесят четвёртую: пропущенных, дублированных и чистых листов не было. Две стальные скобы в корешке имели лёгкий налёт окисла у нижнего отгиба, но ржавчина не коснулась бумаги. Поднимая страницы обоих экземпляров к свету, он сравнивал просвет и распределение волокон. При свете лампы оттенок бумаги тоже совпадал.

Корнев придвинул тетради друг к другу и совместил нижние обрезы. Затем аккуратно сдвинул правую, пока её нижний угол не сравнялся с левым. Сначала раскрыл обе под лампой на титульных листах, затем перелистал к последним страницам с типографскими данными. Гарнитура, кегль, размер полосы набора, расположение строк, формат бумаги и номер типографского заказа полностью совпадали.

Для окончательной проверки Корнев открыл оба экземпляра на двадцать третьей странице. На четырнадцатой строке снизу в слове «производственный» у буквы «в» не пропечатался верхний элемент, а в следующем слове «а» стояла вверх ногами. В обоих экземплярах дефект находился в одном и том же месте; совпадала и деформация контура. Сличённые признаки печати совпадали. Корнев перевёл взгляд с левой дефектной строки на правую и снова на левую. Пальцы продолжали удерживать страницы за внешние поля.

Экземпляр из шкафа остался раскрытым слева. Корнев снова пролистал заднюю часть принесённого блока. Под клапаном обложки лежал сложенный вчетверо голубой лист — машинописная копия, выполненная через синюю копировальную бумагу. Он развернул лист на серой бумаге и прижал костяной гладилкой край, стремившийся подняться по старому сгибу. Тонкая бумага шелестела. Наверху страницы стоял заголовок: «Обсуждение. 14 марта 1988». Ниже шли абзацы текста с инициалами выступавших на полях, рукописными вставками фиолетовыми чернилами и перечёркнутыми фразами. На сгибах остались тёмные синие смазы.

Корнев сел на стул, подвинул лампу ближе и прочёл документ, ведя пальцем вдоль машинописных строк, и останавливаясь на рукописных пометках. Тикали настольные часы. Чтение заняло около пятнадцати минут. После этого Корнев остался сидеть неподвижно, глядя на голубой лист и не убирая руки со стола.

Затем он взял из настольного прибора заправленную чёрную ручку и карточку провенанса из белого плотного картона. В верхней строке он проставил дату и номер РОЭ-ЛТ-1987, а ниже аккуратным почерком записал формулировку:

«вкладной лист служебного характера; в состав издания не входит»

Карточку Корнев вложил в папку провенанса. Экземпляр тетради «После смены» из шкафа снова завернул в бескислотную бумагу, уложил в серую коробку РОЭ-ЛТ-1987 и вернул на полку за ряды архивных папок. Принесённый экземпляр вместе с голубым листом он обернул в серый крафт и убрал в портфель. Пылесос Корнев поставил перед шкафом, сушилку вернул поперёк прохода.

Восьмого октября Корнев вышел из дома в шесть часов утра. В портфеле вместе с завёрнутой тетрадью лежали металлические щипцы с длинными губками, стальной скребок, кочерга, небольшие плоскогубцы, влажная ветошь в пакете и коробка спичек.

На первом троллейбусе он доехал до промышленной зоны на Ауэзова, прошёл вниз по рельсам и подошёл к отдельному кирпичному строению без вывески. Оконные проёмы были заколочены досками, на двери висел замок. Корнев отпер дужку ключом и вошёл внутрь.

Внутри был цементный пол и местами оголившиеся кирпичные стены; пахло сырой штукатуркой и застоявшейся пылью. У дымохода стояла чугунная печь со слоем въевшейся копоти.

Сумку Корнев оставил на ящике у входа и подошёл к печи. Холодный металл покрылся мелкой испариной. Он снял конфорку и посветил внутрь. На дне лежали старые угли, зола и спёкшийся шлак. Корнев вычистил топливник скребком до колосника, затем поднёс зажжённую спичку к открытой дверце: пламя ровно втянулось в дымоход.

Корнев развернул вынутый из сумки свёрток и положил тетрадь на сухую сторону старого овощного ящика . Плоскогубцами, стараясь не надорвать бумагу у корешка, он подцепил и разогнул две стальные проволочные скобы, вытянул их из блока и положил на край жестяного совка.

Блок разделил на отдельные тетради по четыре листа. На очищенной решётке колосника сложил небольшой шалаш из найденной у стены сосновой щепы и дощечек покрупнее, чиркнул спичкой и дождался, пока жёлтое пламя охватит сухую древесину. Когда жар стал устойчивым, он взял первую тетрадь.

Книга горела плохо. Плотная ротапринтная бумага, спрессованная в пачку, сразу покрылась чёрной коркой снаружи и начала густо тлеть, перекрыв доступ кислорода внутрь. Вытянув обугленный блок щипцами обратно на край колосника, Корнев стал подавать листы поочерёдно.

Каждая пачка при нагревании скручивалась в жёсткую трубку. Корнев разворачивал обугленные свёртки щипцами и поворачивал к огню сохранившими белый цвет внутренними частями. Белый дым типографской краски уходил в трубу. Осыпавшиеся сквозь решётку недогарки он сдвигал кочергой обратно в пламя.

Обложка почти не поддавалась. Корнев расщеплял её щипцами на узкие полосы и разминал скребком на раскалённом чугуне. Старый клей плавился и собирался в твёрдые комочки; Корнев растирал их кочергой по ребристой стенке печи, давя на рукоять всем весом.

Когда весь печатный блок был уничтожен и превращён в горячую золу, он подошёл к ящику и взял сложенный голубой лист «Обсуждение. 14 марта 1988». Развернув и расправив его двумя руками на весу, Корнев поднёс лист к открытой конфорке и положил плашмя прямо на раскалённые красные угли. Тонкая бумага вспыхнула мгновенно, без дыма. На долю секунды синеватый машинописный текст проступил белыми строчками на обугленном чёрном фоне, после чего лист стремительно рассыпался, превратившись в лёгкие серые хлопья.

Ещё двадцать минут Корнев дробил и перемешивал золу, пока на дне топливника не остался однородный серый порошок. Затем отложил кочергу.

Влажной ветошью Корнев стёр копоть с пальцев и ладоней. Две вынутые скобы он поднял с совка и опустил в карман пальто. Инструменты протёр от золы и уложил обратно на дно портфеля. Снаружи Корнев защёлкнул дужку навесного замка и дважды провернул ключ.

Впереди его ждал очередной рабочий день в любимой библиотеке.

Глава 6. Ишкар Закику

Мальчик читал вслух. Побелевшие пальцы левой руки удерживали плотный бумажный обрез, указательный палец правой скользил вдоль символов. Оранжевый круг света от настольной лампы под острым углом падал на разворот без названия и без рамок, освещая дальнюю страницу и край тёмной деревянной тумбочки, где стоял наполовину пустой стакан. Чуть дальше выступал угол высокой кровати: стёганое синее одеяло уходило под матрас гладкой полосой, без единой складки на плотной ткани.