Саид

Я попал в этот частный университет совершенно случайно. И только потому, что его владельцем являлся мой бывший ученик, уговоривший меня вновь вернуться к преподаванию. Мне ещё с его студенческих времён было ясно, что этот очень умный парень, с ярко выраженной харизмой, является этаким интеллектуальным циником.

Сегодня, размышляя обо всём этом, я поневоле проникаюсь всё большей уверенностью в том, что именно его безмерное эго помогло ему многого достичь в наше столь непростое время. При этом самым поразительным для меня явился факт того, что он оказался единственным из моих бывших студентов, кто спустя годы так и не забыл о том, как такой чудик, как я, пытался обучать их основам будущей профессии.

Я всегда был уверен в том, что мои студенты меня недолюбливают. Ведь я был строг, требователен и не заигрывал с ними. Но этот студент, спустя годы, во время нашей столь неожиданной встречи почему-то утверждал, что я был их любимцем.

– Почему?

– Ну, прежде всего, вы были настоящим. Ничего из себя не строили. К тому же вы были лучшим из всех этих арабистов.

Беседа, состоявшаяся спустя годы, продемонстрировала мне, что с годами его аналитические способности достигли совершенно новых горизонтов. Хотя при этом было очевидно, что жизнь, конечно же, изрядно его потрепала. Это чувствовалось хотя бы по тому, что цинизма в нём стало гораздо больше. Не мне гадать, как, почему и в силу каких обстоятельств он сумел стать обладателем фантастического количества денежных знаков. Когда и каким образом всё это произошло, видимо, в таких случаях спрашивать не принято.

Затем, видимо, в его жизни наступил такой момент, что он решил открыть частный университет. Они всегда это делают. Ну те, у кого много денег. У них абсолютно непонятная мне оптика видения и восприятия окружающего мира. Себе и своим редким собеседникам я объяснял всё это примерно так:

– Желания есть у всех, а вот возможности для их реализации чаще всего у обычных людей просто нет. Когда же человек вдруг становится очень богатым и эти возможности появляются, то они сразу переходят в какую-то другую категорию «homo sapiens» и начинают делать удивительные вещи. Скажем, одни покупают футбольный клуб. Другие ищут такую яхту, шире и длиннее которой нет ни у кого в мире. Если не хватает денег на такую, то покупают что-нибудь попроще, находя множество аргументов в пользу такого выбора. Но особенно продвинутые почему-то решают увековечить своё имя именно в образовании и культуре. И всё это не имеет никакого отношения к идеалам просвещения.

Очевидно, их усилия вовсе не направлены на то, чтобы поднять образовательный уровень в стране или обеспечить какой-то прорыв в культурном развитии. Для них наиглавнейшим во всей этой сумасшедшей гонке с себе подобными является удовлетворение своего собственного эго. И как же они кайфуют, когда их называют меценатами и благотворителями. И для них абсолютно неважно, в чём заключается то благо, которое они творят. И благо-ли это вообще?

Им всем кажется, что теперь они на «ты» с самим Гаджи Зейналабдином Тагиевым. При этом они уверены в том, что в далёком прошлом он всего-навсего занимался обычной благотворительностью, а они – истинные филантропы сегодняшнего, а может быть, даже и завтрашнего дня.

Если вернуться к началу всей этой истории, то следует сразу признаться, что всё началось с того, что этот мальчишка заявился ко мне домой. В девять часов вечера. Для меня это такое же время, как для других девять часов утра, то есть начало рабочего дня. Вернее, рабочей ночи. Всё уже было приведено в порядок на моём столе, а я сам готовился приступить к работе, когда вдруг раздался этот неожиданный звонок в дверь. Это было, по крайней мере, странно.

Ко мне домой давно уже никто не приходил. Тем более так поздно. Дверного глазка у меня нет, да и не было никогда. Поэтому эту свою, почти картонную, дверь я сразу же открыл нараспашку. Внимательно посмотрел на незнакомого мужчину. Он выглядел слишком хорошо. Такие не ходят пешком на улицах. И тем более не забредают в наш убогий спальный район. Однако он, непонятно зачем и почему, сразу же начал улыбаться, глядя на меня. И задал мне неожиданный вопрос:

– Неужели вы меня совсем не помните? Я пони маю, что прошло уже немало лет. Но все говорят, что голос у меня всё такой же противный, каким он был в юности.

Вот тут меня и озарила догадка. Он был прав. Я всегда подшучивал над тем, что его голос звучит, как старая, плохо смазанная дверь в ветхом доме. Это не мешало ему быть одним из самых лучших у себя на курсе. Конечно же, передо мной стоял уже не тот тощий высокий мальчишка, что когда-то учился у меня, а зрелый мужчина. Прекрасно одетый и преисполненный невероятным чувством превосходства над всем и вся.

Он даже не попросил разрешения войти. Просто вошёл и сел. Я ещё даже не успел закрыть входную дверь, как он уселся за моим рабочим столом. Хорошо, что ума хватило не садиться в моё кресло, а взять один из стульев, стоящих у обеденного стола. При этом он всё время улыбался и не переставал говорить. Много и ни о чём.

– Я всё помню. Вы как-то очень зло сказали, что решение открыть частный университет всегда чем-то сродни желанию открыть качественный, но дешёвый бордель для народа. Так вот, я всё же это сделал. У меня в университете всё продумано в полном соответствии с моей собственной концепцией. Вы наверняка назовёте её сумасшедшей. И я должен признаться, что она не совсем обычна. Все те, кто хотят получить дипломы юриста, экономиста, айтишника, конечно же, получат здесь свои корочки. Это вполне заурядная категория студентов. На них я зарабатываю деньги и про сто стараюсь впарить в их мозги адаптированные для наших условий хорошие западные программы.

– Постой, постой! Не гони! Какое всё это имеет отношение ко мне?

– Просто мне в университете для престижа нужна научная составляющая. Её я решил развивать по двум направлениям. Это математика и востоковедение. Я прекрасно понимаю, что не могу готовить научную элиту в области физики. Сколько бы я ни потратил денег, кого бы из научных светил ни пригласил и какое дорогое оборудование ни закупил, мне всё равно не удастся это быстро и качественно сделать. Причин тому много, и я не буду их излагать. В общих чертах это достаточно хорошо понятно и мне, и вам. А вот в этих двух областях с минимальными вложениями можно достичь фантастического результата.

– Какого? Ты надеешься на то, что твои выпускники потом будут за гроши работать в Академии наук?

– А вот это мы с вами потом обсудим. Я всё же хочу создать специальный фонд для финансирования научных исследований.

– Плохо я во всё это верю. Да и зачем тебе это?

– Поймите, что сейчас очень нужны не просто люди, которые будут после университета заниматься наукой. Нужна элита. Научная и творческая. Она не может возникнуть из ничего. Необходим толчок. Ну, ещё и среда. Я принципиально не хочу принимать в вуз тех, кто, получив математическое образование, уйдёт в какой-то банк и будет там заниматься финансовой аналитикой. Или же, овладев арабским языком, станет всего-навсего гидом для иностранных туристов. Не мне вам говорить, что сейчас уже нет Советского Союза, который обеспечивал приток в науку талантливой молодёжи.

– Ты не сможешь поменять сложившуюся ситуацию. Это абсурд. Ложные надежды и пустая трата денег.

– Разные всякие социологи уверены, что нынче лишь дети из очень обеспеченных семей могут себе позволить заниматься тем, что не приносит сиюминутный доход. Вопрос лишь в том, захотят ли они это делать и хватит ли на это их ума и таланта. А одарённый, но бедный человек всегда пытается обеспечить себе какой-то прожиточный уровень. В силу этого он выбирает лишь определённый спектр специальностей. Я всё же хочу своим проектом хоть немного повлиять на формирование будущей элиты. Ну, что, поможете мне? Пойдёте ко мне работать?

***

Тон моего сына был просто недопустимым. Откровенно злым и агрессивным.

– Ну и к чему вся эта твоя учёность? Кому нужны все эти книги, которые ты не перестаёшь писать? Я же вижу, что это никому, кроме тебя, абсолютно не интересно. Ведь именно таким образом ты пытаешься подпитывать своё эго. А о нас ты подумал, когда обрёк всех нас на нищенскую жизнь?

Сын пришёл ко мне в тот день только потому, что ему вдруг понадобилась немалая сумма денег. И неожиданно ему пришла в голову странная мысль, что где-то у меня, в убогой квартире, может вдруг заваляться такая сумма. Да вся моя квартира стоила меньше, чем те деньги, которые непонятно зачем вдруг ему срочно понадобились.

Я не видел его, наверное, лет пять. После нашего развода жена не очень поощряла мои контакты с ним.

Я переписал на него нашу прекрасную квартиру в центре и купил себе совершенно убогое жилище на окраине города. У них с матерью сложился такой образ жизни, от которого я был очень далёк. Именно в силу этого я никогда не вникал в детали взаимоотношений в их новой семье и чётко понимал, что они живут в абсолютно другом мире.

Увидев на моём лице замешательство от озвученной им суммы, сын как-то очень зло усмехнулся и начал звонить по мобильному телефону. Видимо, разговором он остался очень доволен. Уже улыбался.

– Мама говорит, что ты всю жизнь смеялся над её теперешним мужем. Мне он тоже не очень нравится. Сейчас он не в Баку. Но, тем не менее, как видишь, смог одним своим звонком решить мою проблему. Я вот сейчас прямо пойду и заберу ту сумму, которая ввергла тебя в состояние шока. Всё-таки правильно сделала мама, что бросила тебя. Такие люди, как ты, вообще не должны создавать семью и заводить детей. Ты никогда об этом не задумывался?

У меня не было ответа на эти вопросы. И не могло быть. Ведь всю жизнь я, с точки зрения окружающих, искал непонятно что и неясно зачем. Хотя мне самому всё-таки казалось, что я ищу истину. Конечно, я никогда не надеялся на то, что её поиски дадут чело веку средства к существованию. Но я искал и нашёл, в конце концов некий компромисс.

Всем хорошо было известно, что востоковеды в советское время жили лучше многих. Работали несколько лет в арабских странах, зарабатывая на кооперативную квартиру и автомашину. Потом год-два отсиживались в стране, формально числясь или действительно являясь исследователями или преподавателями, а затем опять уезжали. И так далее. Всё повторялось именно по такой схеме почти до самой пенсии.

Такой образ жизни не миновал и меня. Считалось, что я являюсь одним из лучших бакинских арабистов. Именно прекрасное знание языка позволило мне несколько лет тесно поработать с экономической и политической элитой разных арабских стран. Ещё молодым человеком я очень многое понял и переосмыслил, находясь именно в центре арабского мира. Все ценности этой цивилизации, вплетаясь в фантастическую смесь азербайджанской и русской культуры, бытовавшей в Баку, и сформировали меня.

В среде же переводчиков, куда попадали все, кто приезжал сюда по линии комитета по экономическому сотрудничеству, меня считали просто человеком не от мира сего. У них считалось нормой постоянное об суждение, сколько и на каких рынках стоят золотые изделия в той или иной арабской стране. И они всегда знали, насколько выгодно их можно перепродать в Советском Союзе.

При этом ещё шёл постоянный подсчёт того, сколько на чёрном рынке стоит та псевдо-валюта, которую выдавали нам в качестве зарплаты. Почему-то их называли чеками. Они были разные и всякие. Этим людям всегда было хорошо известно, что надо купить на эти чеки в валютном магазине «Берёзка». При этом они всегда чётко знали, где и с какой выгодой можно будет всё это потом перепродать.

А я же в свободное время читал рукописи, что были в хранилищах библиотек тех арабских стран, куда меня забрасывала судьба. Ну, а ещё какие-то яркие работы типа «Ориентализма». Если бы не то обстоятельство, что являлся я специалистом высочайшего класса, то, видимо, и дня я не смог продержаться в этой среде, полной разных и всяких ядовитых тварей. На меня стучали. На меня писали доносы. Меня много раз пытались оклеветать.

При этом меня ещё неоднократно пытались лишить доступа к высшим лицам арабских государств. В посольстве уже имелась не одна папка с заявлениями моих коллег о том, что после завершения переговоров и требующей моего присутствия процедуры перевода, арабы нередко оставляют меня для ведения разных всяких доверительных бесед. Сам этот факт трактовался ими как настоящее предательство. Почти как преступление. Словом, всё было как в известной час тушке:

– Сегодня ты играешь джаз, а завтра родину про дашь.

Видимо, каждый раз меня спасало лишь то, что я сам успевал съездить в посольство сразу после таких ключевых встреч. В посольстве я рассказывал всё. Ну, почти всё. Скажем, когда представители спецслужб ехидно спрашивали меня о том, что было в этот раз, я чётко докладывал, что со мной обсуждали, скажем, работу прессы в Советском Союзе. Именно эти выработанные у нас механизмы подачи информации населению вызывали у арабской политической элиты необыкновенный интерес.

– И ты всё им рассказал?

– Ну, как всегда. Только то, что дозволено. А ещё рассказывал анекдоты. У них же их просто нет. Ведь для формирования культуры анекдота нужна абсолютно другая среда.

– Не умничай. Лучше скажи, какой анекдот ты им в этот раз стравил.

– Стоят на Красной площади Наполеон и Мюрат. Идёт парад. Маршал всё время говорит Наполеону:

– Вот если бы у нас были такие пушки, то мы бы не проиграли Ватерлоо.

– Вот если бы у нас были такие танки…

– Вот если бы у нас…

Наполеону это надоедает. И он произносит убийственную фразу:

– Вот если бы у нас была такая газета, как «Правда», мир никогда бы не узнал, что мы проиграли Ватерлоо.

– Ну, и что? Смеялись? И что ещё ты им рассказал?

– Ну, я объяснил распределение ролей между советскими газетами и журналами. Разъяснял, как работает цензура. Честно признавался при этом, что я не специалист по прессе. И могу только в общих чертах обрисовать ситуацию. И знаю ровно столько, сколько знает обычный советский гражданин. Я им даже про Аджубея рассказал. Им очень понравилось, что зять первого лица государства сделал с газетой «Известия» и как он продумал проект еженедельно выходящей «Недели». Почему-то в ответ на всё это они лишь посмеялись и потребовали, что бы я ещё раз рассказал, как меня чуть не арестовали в одном из арабских аэропортов. Ну, а эту историю вы знаете.

– Да, весьма занятная история.

История эта была далеко не смешная. Просто странная. И свидетельствовала она всего лишь о том, что человек, попавший из советской действительности в арабский мир, способен совершить немало ошибок прежде всего из-за различий в восприятии окружающего мира. В общем и в целом, а ещё в каких-то весьма существенных деталях.

Как сейчас помню, что это была середина месяца рамазан. Всем известно, что это месяц строгих запретов. В их число входит и запрет на курение в светлое время суток. И я, только что приехавший переводчик, сойдя с московского рейса, закурил в аэропорту. Подошедший ко мне полицейский грязно выругался, отобрал у меня сигарету и выбросил её в урну. Я возмутился. Не менее эмоционально, чем по лицейский, тоже выразил свой протест и тут же закурил следующую сигарету. Её постигла та же участь. Тогда полицейский рявкнул:

– Документы!

Я протянул ему паспорт. Полицейского чуть не хватил удар.

– Шурави? Какой же ты Шурави с таким прекрасным арабским языком и абсолютно не отличающийся по виду от любого араба?

К счастью, в это время подоспел представитель комитета по экономическому сотрудничеству, и конфликт был улажен. Мне принесли извинения. Но удивлённое лицо этого араба было столь комично, что я ещё долго не мог его забыть. А потом я превратил этот курьёзный случай в настоящую байку.

Она одинаково нравилась и арабам, и русским. Русским, правда, приходилось объяснять, что арабы называют словом «шурави» всех приезжающих из Советского Союза. Просто потому, что слово «шура» означает совет.

В период «отсидок» между поездками в арабские страны я защитил две диссертации, опубликовал весьма серьёзные монографии и стал одним из редких специалистов по средневековой восточной философии. Всё это было просто замечательно, если бы не одно обстоятельство. Союз развалился, и в результате сотрудничество с арабскими странами сошло на нет. Для меня же это значило, что исчез мой надёжный и постоянный источник высокого дохода.

Вот именно тогда от меня ушла жена. И забрала сына. Жена ушла не очень далеко. К соседу по лестничной площадке, которого мы всегда между собой презрительно именовали торгашом. Но время и деньги изменили как его плебейскую внешность, так и отношение людей к нему. А потом они купили квартиру в новостройке и переехали. Сын же начал считать меня нищим неудачником. Видимо, это была жёсткая формулировка моей жены. И его последний визит ко мне всего лишь подтвердил, что он был полностью солидарен со своей матерью в оценке моей личности и всего того, чего я смог достигнуть в этой жизни.

Я остался в одиночестве. Со своими книгами и множеством тараканов в голове и на моей холостяцкой кухне. Иногда я их травил. Но чаще всего мы дружили. Была некая закономерность в наших отношениях. Чем хуже было моё материальное положение, тем больше становилось этих рыжих наглецов. А сейчас, когда мой гость допивал свой чай, один из них пробежал через стол и исчез в мусорном ведре.

Этот парень взглянул на этого смелого таракана, усмехнулся и спросил меня:

– Ну, что? Давайте попробуем, а? Может, получится? Или тараканья компания уже привлекает вас гораздо больше, чем студенты? Соглашайтесь. Всё-таки таких педагогов от бога уже совсем не осталось. У вас будет картбланш. Никакой писанины и отчётов. Будете учить только тех, кто прошёл ваш отбор и только тому, что вы определите сами. По рукам?

***

Свою первую лекцию в этом частном университете я начал со слов:

– У него были тонкие пальцы пианиста. А он и был пианистом. А ещё он был музыкальным критиком, литературоведом, философом и автором книг, жанр которых очень трудно определить. Вдобавок ко всему этому он был арабом, окончившим Гарвардский университет. Палестинцем по месту рождения. И христианином по вероисповеданию. При этом и его друзья, и его враги признавали такой очевидный факт, что он являлся одним из ярчайших интеллектуалов прошлого века.

После этих слов я оглядел аудиторию. Все они были заинтригованы.

– Но если о его трудах знали лишь избранные, то его знаменитые пальцы вошли и в политику, и в историю. Просто он однажды взял этими своими чудо-пальцами камень и бросил его. Есть множество трактовок того, откуда, куда и зачем был брошен этот камень. И что означал, в конце концов, этот достаточно нелепый в его исполнении жест. Но написано об этом было так много, что докопаться до истины сегодня уже просто невозможно. У нас лишь есть одна возможность: поверить ему. И принять его версию событий, рассказанную в связи с этим неординарным поступком.

Завершив эту фразу, я посмотрел на всех собравшихся за этим круглым столом. Эти ребята уже отучились на бакалавра в разных университетах, имели различные специальности, а уровень их подготовки был достаточно высок. Я всё время размышлял над тем, почему всё-таки они выразили желание записаться на этот спецкурс. Просто не ожидал, что ко мне придёт так много народа. Оглядев ещё раз эту разношёрстную компанию, я задал свой коварный вопрос:

– И кто же, по-вашему, этот человек?

Я уже привык к тому, что ответом на такие вопросы, что я сейчас задал, должно быть абсолютное молчание. Современные студенты были ленивы, не любопытны и ужасно невежественны. Это было весьма воинствующее невежество с лёгким налётом того высокомерия, которое было всегда присуще молодёжи. Словом, это было поколение зумеров.

Они считали, что привитая им с детства способность пользоваться благами информационного общества делает их гораздо выше тех занудных старичков, которые пытались их чему-то учить. И для меня было настоящим шоком то, что в этой аудитории имя этого философа озвучили одновременно сразу двое.

Юноша и девушка, сидящие напротив меня, не сговариваясь, произнесли это имя. Это уже станови лось интересным.

– И что же вы знаете о нём? Может быть, даже читали какие-то его книги?

Когда я услышал в ответ это волшебное слово: «Ориентализм», то был почти что счастлив. Семестр обещал стать интересным. Именно в этот момент я и решил, что мы посвятим этой книге очень много времени. Осталось лишь придумать, каким образом мы будем изучать этот труд Эдварда Саида.

– Эта безумно тяжёлая книга. Не только потому, что в ней свыше шестисот страниц и она действительно много весит. Её очень трудно усваивать. Для того чтобы мы начали её читать, нам надо ответить на один простой вопрос. И заключается он в том, что нужно понять, кем же являемся мы сами. Относим ли мы себя к Западу или к Востоку? Попытайтесь дать мне ответ на этот вопрос. У вас есть полчаса. Изложите мне всё это в своих эссе и сдайте эти ваши опусы.

Когда все листки легли передо мной, я продолжил свою речь.

– У нас долгое время существовал, да и сейчас есть, факультет востоковедения. Те, кто создавал этот факультет, были уверены, что он поможет им продвигать коммунистические идеи во все арабские страны. А ещё формировать концепцию исламского социализма. То есть мы по отношению к Востоку заранее заняли такую позицию, что мы – это мы, а Восток – это нечто другое. Но так ли это? А может быть, в силу нашего географического расположения, мы находимся ровно на границе между Западом и Востоком? Или всё же занимаем особое положение, как по отношению к Западу, так и по отношению к Востоку? Есть какие-нибудь дельные мыс ли, связанные с этим? Я готов их обсуждать.

А дальше я просто пытался довести до их сведения, чем английское востоковедение отличается от французского, российского и немецкого. Объяснял, каким образом знания востоковедов помогали Западу осуществлять колониальную политику и систематически грабить Восток. А ещё говорил о том, почему как заклинание, как некая мантра, как слова гипнотизёра в сознание всех людей на Земле внедрялись идеи, обеспечивающие превосходство Запада.

– Применяющийся здесь набор стереотипов и штампов хорошо известен. Давайте вспомним их:

– Восток не способен к самоуправлению.

– Восток всегда выбирает деспотию.

– Востоку чужда точность.

– Восток всегда иррационален, развращён, ребячлив.

– Восток – он «другой», и никогда не стать ему Западом.

Как это ни странно, но в аудитории нашёлся студент, осмелевший мне возразить. Это был тот самый очкарик.

– Вы же должны учитывать, что наряду с этим постоянно пропагандируются и такие якобы прописные истины, утверждающие, что европеец прирождённый логик, даже если не изучал логику.

– Учитываю. Но мы же изучаем не моё мнение, а книгу Саида. А теперь давайте подведём итоги: верна ли мысль о том, что ориентализм, как наука, прежде всего призван утвердить интеллектуальную власть западной культуры над Востоком? И что именно для этого была создана весьма действенная идеология. Суть её сводилась к тому, что восточные народы сами не знают, что для них хорошо, а что плохо. А Запад – всё это точно знает.

А потом я решил объявить перерыв. Вернувшись в аудиторию, понял, что в моё отсутствие обсуждение проблемы Запад—Восток продолжалось. Причём весьма бурно.

– А теперь у меня к вам вопрос. Скажите: что думал любой человек средневековья в Европе об исламе? Почему Данте в своей «Божественной комедии» размещал мусульман в аду, будучи абсолютно уверенным в том, что это католики, предавшие свою религию. Можем ли мы с этим согласиться?

И тогда все сидящие в этой аудитории возмущённо произнесли:

– Нет!

Меня это очень обрадовало. Ведь тяжелее всего иметь дело с очень равнодушной аудиторией. А у этих студентов явно наличествовал некий потенциал, убеждающий меня в том, что с ними можно работать.

– На Западе, в период крестовых походов, был лишь один восточный человек, вокруг которого сложился ореол высочайшего уважения. Это был Саладдин. Может быть, именно поэтому после завершения этих походов мы имеем в фольклоре две легендарные личности: Ричард Львиное Сердце и Саладдин. Но к ним мы ещё вернёмся.

Только произнеся эти фразы, я решил, что для лучшего понимания идей Эдварда Саида им необходимо подготовить доклады по истории крестовых походов. И пусть они разбираются в деталях и подробностях с тем, какова была истинная цель этих нашествий и ка ким образом декларируемые католической церковью цели отличались от реальных мотивов и поступков. Выделив докладчиков и вручив им список литературы, я всё же дал им одно коллективное задание.