- -
- 100%
- +
Пролог
Уважаемый господин Председатель!
Обращаюсь к вам с необычной просьбой. Меня зовут Эмиль Брюн. Я работаю в канцелярии неподалёку от вашего офиса, так что мы наверняка мельком виделись, хоть и не знакомы лично. Надеюсь, что моя фамилия и имя бабушки — Жоржетт Моне — отзовутся в вашей памяти. Недавно я переехал в столицу, снова зашёл к мемориалу и вдруг понял: во мне живёт одна история, которая не даёт покоя. Я попытался её записать. Получилась книга, или, скорее, дневник о детстве в Пешмонте — тихой рыбацкой деревушке на Луаре. Родители оставили меня там у бабушки совсем маленьким, и, к сожалению, я их почти не помню. Лишь изредка, в обрывках разговоров с соседями, я выхватывал слова про Сопротивление и оккупацию. Больше ничего. А потом, в один зимний вечер Впрочем, пусть страницы расскажут сами.
То, что вы держите в руках, — моя неуклюжая попытка выплеснуть чувства, которые жили во мне тогда и не отпускают до сих пор. Прошу вас прочитать рукопись. Если сочтёте, что она заслуживает внимания, буду рад любой помощи в том, чтобы донести её до людей. Если нет — приму это спокойно. Главное для меня одно: чтобы память о тех, кто сражался, и о тех, кто был рядом, не застыла навсегда в стенах бабушкиного дома.
С уважением,
Эмиль Брюн
Глава I
Вспоминая сейчас бабушкин дом, я всё больше и больше убеждаюсь в том, что мы жили в детском рисунке. Большая каменная коробка, увенчанная крутой крышей из глиняной черепицы, одинокая клумба с цветами, стоящая под окном — всё это выглядело в большей степени придуманным ребёнком, вот-вот попробовавшим себя в роли архитектора. И тем не менее, внутри этого дома было целое королевство — большая кухня с собственной печкой, две огромные спальни, ванная и что-то вроде зала, больше напоминавшего коридор. В последнем, кстати, бабушка хранила все свои драгоценные вещи и небольшой запас съестного. Старушка говорила, что этот дом построил мой дедушка, и, наверное, он был тот ещё шутник, если поставил почтовый ящик у задней калитки.
Одним морозным зимним вечером к нам домой постучался почтальон. Будучи тринадцатилетним неугомонным ребёнком, я сразу же побежал открывать дверь. Перед мной стоял коренастый взрослый мужчина, одетый в тёплый серый кафтан, с большой кожаной сумкой, перекинутой через плечо. Его лицо выражало усталость, а длинные седые усы, казалось, расправились от домашнего тепла.
— Мальчик, — произнёс он, откашливаясь, — позови
Он поставил сумку на порог, выхватил из неё большой запечатанный конверт и принялся читать адрес.
— Жоржетт Моне.
Не успел он договорить, как за моей спиной сразу появился адресат собственной персоной. Бабушка поздоровалась с почтальоном, забрала письмо и отправила меня на кухню. У них завязался разговор. Всё произошло так быстро, что я на секунду подумал, что обо мне все забыли. Но перечить бабушке я не стал — это было всё равно что пытаться косить сено лопатой. Вместо этого я замер в дверном проёме кухни и попытался подслушать их беседу. До меня доносились лишь приглушённый смех и служебные любезности. Когда старики распрощались, дверь закрылась, и звук шагов медленно приблизился к кухне.
Я уже сидел на стуле, поджав ноги. В воздухе витал аромат свежего яблочного пирога, щедро посыпанного сахарной пудрой. В печи ещё потрескивали дрова. Бабушка вошла на кухню плавно и беззвучно. В её руках был вскрытый конверт, наполовину обнажавший письмо. На её лице не было ни улыбки, ни печали — лишь пустой, почти кукольный взгляд скользнул по комнате. Она положила конверт на кухонный стол и направилась в ванную.
Что двигало мной в тот момент? Может, детское любопытство, а может, чувство, которое до сих пор не отпускает меня, — та невидимая нить, связь, прошедшая сквозь годы. Я тут же ринулся к столу, схватил конверт и начал читать письмо. «От имени Ассоциации Бойцов Сопротивления и их семей мы приглашаем вас посетить» Дальше бумага пошла волнами от времени, чернила расплылись и стёрлись. Я вчитывался в размытые пятна, пытался уловить суть, но угадывались лишь обрывки фраз. Слова «мемориал» и «Пер-Лашез» давно превратились в нечитаемые кляксы, зато чётко проступало — и словно сияло в этом хаосе — «Париж». Не успел я вникнуть, как письмо исчезло из моих рук, и передо мной уже стояла она.
— Эмиль! — воскликнула бабушка. — Почему ты берёшь то, что тебе не положено?
Я замер.
— На конверте же написано: для Жоржетт Моне.
Казалось бы, отругала. Но даже в её выговоре слышалась ласка. Бабушка спрятала письмо куда-то под стол — я даже не заметил куда — и принялась наводить порядок. Мы собирались пить чай с вечерним пирогом.
— Бабуля! — выкрикнул я. — Нас приглашают в Париж!
Она уже успела расставить блюдца и кружки, подошла к столу и взяла нож, чтобы разрезать яблочный пирог. На полу стоял бидон свежего деревенского молока, и я тоже встал со стула, чтобы помочь ей разлить его по кружкам.
— Вот что, внучок — обронила она, разливая молоко. — Нам нечего там делать.
— А как же родители? Это ж они, они воевали в Сопротивлении!
— Нет, — выпалила старушка. — Нет и ещё раз нет. Забудь об этом, Эмиль, у нас нет возможности туда поехать.
Я видел, как её лицо вновь застыло, а глаза стали стеклянными.
— Не нужно нам туда.
Бабушка закончила с сервировкой, и мы принялись за чай. Не знаю, встречал ли я когда-нибудь сладость вкуснее её яблочного пирога. И тогда я съел кусков, наверное, три, если не больше. В перерывах между ними, с каждым глотком молока, во мне крепла одна мысль: бабушка чего-то боится или просто по-старчески вредничает. И я решил: раз она не поедет сама — я привезу её туда. Мне просто нужно было заработать на билеты. И со следующего дня я уже принялся за дело.
Глава II
И всё же, наверное, я погорячился, назвав Пешмонт захолустьем. То, как там праздновали Рождество, не идёт ни в какое сравнение ни с одним другим городом или деревней Франции. Я мог одновременно ощутить запах, вкус и саму душу праздника — настолько явственно, что казалось, будто весь мир вот-вот съедется в Пешмонт, чтобы присоединиться к торжеству. Но вернёмся к истории.
Дело было в сочельник. Я вместе со своей подругой Камиллой возвращался из школы; мы шли вдоль длинной улицы, поворачивающей направо, к мосту через Луару. За мостом дорога растворялась в бескрайних сверкающих снежных полях и хвойных лесах. Рядом стоял бабушкин дом, а по ту сторону реки — поместье Баров, самой богатой семьи в Пешмонте. К моему сожалению и к счастью для Камиллы, её дом находился как раз посередине этой улицы. Я очень не любил возвращаться домой в одиночестве, особенно в преддверии праздника. Лишь одна мысль тогда меня радовала: Пешмонт готовился стать центром мира, утопая в праздничных венках, еловых ветвях и гирляндах. Люди готовились к торжеству, и это чувствовалось не только на фасадах домов — сухой зимний воздух наполнился сладким ароматом запеканок, пирогов и свежей выпечки.
Камилла болтала без умолку. Она очень любила фантазировать, легко делилась мыслями и мечтами, главной из которых всегда оставалось поступление в университет в Париже. И я верил, что у неё получится, даже если на этот раз она грезила о Лондоне или Болонье — ума ей было не занимать, равно как и умения очаровывать словами.
— Представь, Эмиль: Ассас, Сорбонна, набережная Сен-Мишель — всё в одном городе! — приговорила Камилла, перечисляя названия столичных университетов.
— Эйфелева башня, Елисейские поля, Тюильри!
Я слушал, навострив уши, и мысленно представлял, как мы с бабушкой посетим все эти места. Речи подруги заставляли меня гореть бурным желанием заработать на билеты. Мы уже собирались прощаться, но шум возни за углом дома Камиллы заставил нас свернуть с пути.
Александр и Шарль. Шарль Бар — да, из той самой семьи. Этих двоих нельзя было оставлять наедине. Несмотря на то что они были моими друзьями, друг друга они считали непримиримыми соперниками. В этот раз темой спора стала литература, и словесная стычка вылилась в перестрелку снежками за углом дома подруги.
— Пушкин! — кричал Саша.
— Гюго! — парировал Шарль.
Снежок за снежком, фамилия за фамилией.
— Лермонтов, выскочка!
— Бальзак! В деревне что, больше нечего читать?
Чьи классики сильнее? Русские или французские? Может, мы бы и узнали, если бы очередной снежный снаряд не поразил Камиллу прямо в лоб.
— Неучи! — выстрелила девочка, отряхиваясь от снега. — Какая вам литература? Какие вам классики?
Мальчишки замерли, будто забыли о споре. Саша подбежал к нам, поздоровался и сделал вид, что стряхивает снег с рукава. Камилла же оттолкнула его, не дав опомниться.
— Это Шарль! — выкрикнул Александр, показав пальцем на бывшего соперника.
— Жаль, что не я. Я бы кинул сильнее, — моментально парировал Шарль.
Досталось обоим. Теперь в перестрелке участвовали уже трое, а вскоре и все четверо. Приятно вспоминать, что в детстве все конфликты можно было решать простым дурачеством. Зимняя битва продолжалась до самого вечера; ребята делали передышки лишь на мгновения, чтобы перевести дух, посмеяться и вновь поразить противника шквалом снежных снарядов.
— Камилла! — послышался строгий женский голос.
Это была мама девочки. Всё это время она наблюдала из окна собственного дома.
— Ты вся в снегу! А ну быстро домой!
Подруга не стала спорить. И действительно, как бы энергично она ни сражалась с мальчишками, к концу битвы начала походить на снеговика. Мы остались одни, и больше нас ничего не держало. Спор утих, мне пора было идти домой. Шарль, даже не попрощавшись, вразвалочку зашагал к своему поместью.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.